Мама и Робинзон

     В детстве я, конечно, любил маму. Но теперь, когда я давно вырос и стал взрослым, а мамы уже нет на свете, мне кажется, я люблю её гораздо сильнее. Мне кажется, я сделал бы для неё теперь, ну, буквально, всё, чего бы она ни пожелала, я бы с неё пылинки сдувал. А в детстве я обижался, даже сердился на маму и, бывало, когда она о чём-нибудь просила, вовсе не торопился выполнять её просьбы. Или выполнял, но как-нибудь шиворот-навыворот. Ах, если бы я знал тогда, как тяжело жить на свете без мамы, как я буду терзаться и укорять себя в будущем, я никогда бы не поступал так глупо, как поступал иной раз в детстве!
    
Вот, пожалуйста, случай. Сижу в комнате, читаю, как Робинзон с вершины утёса увидел в подзорную трубу: на берег острова высадились дикари-людоеды на пирогах и привезли на съедение связанных пленников. Как один из пленников вырвался и кинулся бежать. Как людоеды побежали за ним, а Робинзон схватил ружьё и бросился наперерез преследователям. Он уже вскинул ружьё и взял на прицел одного из дикарей, как вдруг входит мама и говорит:
    
     - Дима, вынеси мусор.

     Как вам это понравиться? - Робинзон бросился наперерез и уже вскинул ружьё, а тут - вынеси мусор! Я очень рассердился.

    Не получив отклика, мама добавила во фразу вежливости, а в голос металла:

    - Дима, вынеси, пожалуйста, мусор!

     Спорить бесполезно - вскочил, схватил ведро с мусором и вне себя выбежал на лестницу. Я был возмущён до глубины души. Сбежал вниз к дверям парадной, но не вышел на улицу, где в конце двора находилась помойка, а, поддавшись мгновенному порыву, завернул в тёмный, низенький тупичок под лестничным маршем. Там я этот злосчастный мусор и вывалил:

     - Вот тебе, мамочка, твой мусор!

     И опять сижу, читаю, как Робинзон приютил в своём жилище спасенного пленника и решил, что оставит его при себе навсегда, и присвоил ему имя Пятница. Я с головой погрузился в   увлекательные приключения Робинзона и его нового друга, как вдруг раздаётся звонок в дверь. Оказалось, пришел дворник и интересуется, не выбрасывал ли кто из нашей квартиры мусор в парадной? Мама пожимает плечами, качает отрицательно головой, призывает меня и спрашивает, не выбрасывал ли я, случайно, мусор в парадной? Внутренне холодею, но беру себя в руки. И заявляю: «В парадной ничего не выбрасывал». Я твердо убеждён, меня никто не видел, а уж из какой квартиры вынесли мусор, пойди разберись, в нашей парадной их целых пятнадцать штук.  Тогда дворник приглашает нас с мамой вниз и на глазах проделывает нехитрый фокус: порывшись в куче мусора, находит скомканную газету, разворачивает и демонстрирует карандашные цифры на полях, на почте такие пишут на каждой газете для почтальонов. В моём случае на полях было выведено число 56 – номер нашей квартиры.

     Что мне стоило пройти триста метров до помойки? Что мне стоило сознаться в содеянном - сразу, как только перед мамой явился дворник, а не разыгрывать перед ними сцены оскорблённой подозрениями невинности? И не было бы этого позора, этого стыда, этой краски, заливающей щёки. А самое главное, не было бы этого маминого взгляда: гневного и презирающего меня - мелкого, бездарного обманщика…

     Теперь я взрослый, бородатый дядя, который, несмотря на детскую склонность к вранью, вырос довольно-таки честным человеком. И когда мне порой хочется выбросить бумажку, я вспоминаю высыпанный под лестницей мусор и тот гневный мамин взгляд. И я иду и терпеливо несу бумажку в руках, пока не попадётся на пути урна для мусора. А когда мне хочется соврать, я вспоминаю дворника, который на первый взгляд простак простаком и ври ему в глаза что хочешь, но которому на самом-то деле вывести вас на чистую воду – пара пустяков.