Глава 3. Серый транзит

Запись из дневника:

«Сегодня утром, когда чистил зубы у ледяного умывальника, в раковину выплюнул розовую пену вместе с крохотным осколком коренной пятерки. Эмаль сдается первой. Тело — это конструкция, а любая конструкция без должного обслуживания начинает сыпаться. Нехватка витамина С и этот постоянный привкус химии в воде делают свое дело. Кожа на руках стала похожа на пергамент: сухая, покрытая мелкими трещинами, которые не заживают неделями. Химические присадки для бетона разъедают всё, к чему прикасаются. Мы здесь пропитываемся щелочью насквозь.

Но страшнее физического распада — распад личный. Здесь происходит тихая смерть имен. Моё «Андрей Викторович» осталось в купе СВ-вагона, зажатое между чистыми простынями. В сером нутре вертолета, который вез нас в неизвестность, я еще был «Инженером» — должностью, за которую цепляются, чтобы сохранить достоинство. Но здесь, на Объекте, и это стерлось. Теперь я — «Ноль-Четырнадцатый». Просто цифровой код на серой нашивке, функция для заливки бетона, биомеханический узел в огромной машине. Функция не нуждается в имени. Функция не должна чувствовать боли. Я смотрю на свои руки и больше не узнаю в них рук того человека, который обнимал жену на перроне. Это клешни механизма. Если я перестану писать, я окончательно стану цифрой».

СВ-вагон поезда «Москва — Владивосток» напоминал стерильный кокон, отделяющий Андрея от тягот его прошлой жизни. Здесь всё было иначе: мягкие диваны с бархатистой обивкой, тяжелые шторы с золотистыми кистями и тишина, которую лишь изредка нарушал деликатный стук колес. В Омске такой уровень комфорта всегда казался Андрею атрибутом жизни «других людей» — тех, кто не считает копейки до зарплаты. Сейчас же он принимал это как должное, как аванс за те свершения, что ждали его впереди.

Он лежал на нижней полке, вытянувшись во весь рост, и смотрел, как за окном проплывает бесконечная рыжая палитра октябрьского леса. Белые березовые стволы мелькали ритмично, словно кадры старой кинопленки. Белизна простыней была ослепительной — в их квартире Татьяна давно уже не могла добиться такой свежести, как ни старалась. Андрей чувствовал, как напряжение последних недель медленно вымывается из его мышц, сменяясь приятной негой.

Дверь купе мягко отъехала в сторону. Вошел Стас — его попутчик, парень лет двадцати пяти с модной стрижкой и цепким, живым взглядом. На нем были новые джинсы и худи с логотипом престижного университета. В руках Стас держал два стакана в тяжелых серебристых подстаканниках.

— Андрей Викторович, не спите? — Стас улыбнулся, и в его улыбке было столько юношеского азарта, что Андрею на мгновение стало неловко за свою недавнюю угрюмость. — Принес чаю. Проводница сказала, это особый сбор.

— Спасибо, Стас. Садись, — Андрей приподнялся, принимая стакан.

Чай был горячим, ароматным, с отчетливой ноткой лимона. Подстаканник приятно холодил пальцы своим весом. Это был символ стабильности, символ старой, еще советской надежности железнодорожного ведомства.

— Ну что, — Стас отхлебнул чаю и кивнул на окно. — Летим навстречу новой жизни. Я, честно говоря, до конца не верил, пока на вокзале Дмитрий мне билеты не всучил. Думал, очередная контора-пустышка. Но СВ... Это серьезный подход. У них явно бюджеты не из регионального корыта.

— Да, масштаб чувствуется, — согласился Андрей. — Ты геодезист, верно?

— Диплом с отличием, — не без гордости подтвердил Стас. — В Новосибирске пробовал пристроиться, но там либо за копейки колышки забивать в котлованах под человейники, либо по связям. А здесь — трасса «Восток»! Вы же слышали, это проект уровня БАМа, только на новых технологиях. Я когда рендеры увидел, у меня руки зачесались. Лазерное сканирование, спутниковое позиционирование... Дмитрий сказал, оборудование будет топовое, швейцарское.

— Leica или Trimble? — со знанием дела уточнил Андрей, чувствуя, как в пальцах просыпается забытый зуд работы с качественным инструментом.

— Обещали последние модели с лазерным сканированием в реальном времени, — Стас закивал так интенсивно, что чуть не расплескал чай. — Представляете? Никаких больше теодолитов времен царя Гороха и замерзших нивелиров. Мы будем «шить» трассу с точностью до миллиметра. Дмитрий говорил, там такие допуски, будто мы не дорогу в лесу кладем, а адронный коллайдер монтируем. Это же космос!

Андрей усмехнулся. Ему нравился этот юношеский запал. Он и сам начал представлять, как разворачивает на капоте вахтовки чертежи, напечатанные на плотном латексе, защищенном от влаги.

— Мой участок — четырнадцатый, — Андрей задумчиво постучал пальцами по стеклу стакана. — Дмитрий на собеседовании напирал именно на него. Там трасса упирается в пойму северной реки, и проект предусматривает капитальный мостовой переход. Дорога без моста — это просто асфальт в никуда. Мост — это хребет всей системы. Моя специальность как раз «Мосты и тоннели», так что, Стас, мы с тобой будем работать в связке. Ты даешь точки, я ставлю опоры.

— Шикарно! — Стас хлопнул ладонью по столу. — Значит, не зря нас в одно купе поселили. Слаживают коллектив еще до прибытия. Знаете, я матери пообещал, что через полгода квартиру ей в центре куплю. Ну, или хотя бы взнос внесу такой, чтобы не на тридцать лет ипотека. Мы за эти полгода заработаем больше, чем наши отцы за десять лет в своих НИИшках.

Андрей слушал его, и внутри него просыпался тот самый азартный инженер, которого он похоронил под грудой неоплаченных квитанций. Ему вдруг показалось, что он не едет «от безнадеги», а возвращается в строй. Что он — герой тех самых советских романов, где молодые и волевые люди строят города среди тайги, не ради денег, а ради движения вперед.

— Я два года в СибСтрое эти мосты только на ватмане видел, — сказал Андрей, и его голос окреп. — Муку в ступе толкли. А здесь — живой проект, суровая натура. Я хочу этот мост увидеть в металле и бетоне. Хочу знать, что он стоит, потому что я так рассчитал.

— Во-во! И деньги! — Стас снова засиял. — Знаете, что самое крутое? Там же закрытая зона. Никаких тебе проверяющих, никаких левых субподрядчиков с дешевой рабочей силой. Свои люди, свой мир. Дмитрий намекнул, что если хорошо себя покажем, то после трассы нас заберут в головной офис, в Москву.

Андрей посмотрел на свое отражение в окне. На фоне темнеющего леса его лицо казалось моложе. Тени под глазами разгладились. Он представил, как Лиза будет бегать по коридорам той самой художественной школы в Москве, как Татьяна перестанет судорожно сжимать чеки из супермаркета.

— Всё будет хорошо, Стас, — тихо, но уверенно произнес он. — Мы профессионалы. Мы им нужны.

Поезд шел плавно. Чай в подстаканниках почти не колыхался. Эта иллюзия стабильности была настолько совершенной, что когда за окном начали сгущаться сумерки, и редкие огни станций стали напоминать искры от далекого костра, Андрей не почувствовал тревоги. Он чувствовал только предвкушение. Он еще не знал, что эта вагонная тишина — лишь затишье перед прыжком в бездну, а белые простыни — последняя чистая вещь, которой он коснется в ближайшие месяцы.

Иллюзия благополучия лопнула в три часа ночи, когда поезд, скрипнув тормозами, замер у перрона, которого не было в расписании. Проводница, еще вчера улыбчивая и предупредительная, теперь смотрела сквозь Андрея, коротким жестом указывая на выход. Сонный Стас, потирая заспанные глаза, едва успел подхватить свой модный рюкзак.

Как только они ступили на бетонные плиты платформы, состав, не медля ни секунды, дернулся и начал набирать ход. Красные габаритные огни последнего вагона быстро растворились в густой, как деготь, сибирской ночи, оставив группу из двенадцати человек в оглушительной, звенящей тишине.

Это место не было похоже на станцию. Заброшенный полустанок где-то в Восточной Сибири: покосившийся навес, заколоченные окна вокзального здания и единственная лампочка, раскачивающаяся на ветру и отбрасывающая на бетон дерганые, изломанные тени. Вокруг, на сотни километров, застыл океан тайги, чей хвойный дух здесь перемешивался с запахом гнили и старого железа.

Лоск «Магистрали», золотистые кисти штор и запах дорогого чая остались там, в ушедшем поезде. Здесь реальность пахла холодом и чужим безразличием.

— Это что, уже объект? — негромко спросил Стас, кутаясь в свое худи. В его голосе больше не было азарта, только растерянность.

Вместо ответа из тени вокзального здания вышли трое. На них был камуфляж без каких-либо шевронов, знаков различия или именных нашивок. Лица — вырубленные из камня, глаза — пустые, отражающие лишь тусклый свет качающейся лампы. Один из них, приземистый, с непропорционально длинными руками и шрамом, рассекающим бровь, вышел вперед. В руках он держал тяжелый фонарь-прожектор.

— В одну шеренгу! Живо! — Голос у него был сорванный, наждачный, не терпящий возражений.

Группа зашевелилась. Люди, еще вчера чувствовавшие себя элитой, инженерами и квалифицированными рабочими, теперь испуганно жались друг к другу, выстраиваясь вдоль щербатого края платформы.

— Сумки на бетон. Открыть. Вещи к осмотру, — последовала новая команда.

— Слышь, командир, — вперед вышел коренастый мужчина, один из тех «пропитых работяг», которых Андрей заметил еще в Омске. — Мы вообще-то на вахту приехали, а не на зону. У нас в контракте про досмотр личных вещей ничего не сказано. Имеем право…

Он не успел договорить. Старший группы в камуфляже сделал один короткий шаг. Он не ударил, не замахнулся. Он просто вплотную подошел к работяге и посмотрел ему в глаза. Это был взгляд хищника, изучающего кусок мяса — холодный, лишенный даже зачатков человеческой эмоции. Прожектор в его руке вспыхнул, ослепив мужчину.

— Здесь твои права закончились в тот момент, когда ты сошел с подножки, — тихо, почти ласково произнес человек со шрамом. — Еще один звук — и поедешь обратно. Пешком. По шпалам. До самого Омска. Понял?

Работяга сглотнул, его кадык судорожно дернулся. Он медленно опустил голову и попятился назад в строй. Сопротивление было подавлено, даже не начавшись. Андрей почувствовал, как по спине пробежал липкий холодок. Это не было обычным хамством охраны — это была система, отлаженная до автоматизма.

— Сумки! — рявкнул Старший.

Ветер усилился, и старая жестяная вывеска на здании вокзала заскрежетала, издавая звук, похожий на предсмертный хрип. Стас дернулся от этого звука, едва не выронив рюкзак. Андрей боковым зрением заметил, как остальные рабочие — еще вчера бодрые, похвалявшиеся своим стажем и умением «договориться с кем угодно» — сдулись, втянули головы в плечи. Здесь, в этой бездонной сибирской пустоте, их прошлые заслуги весили меньше, чем пыль на шпалах. Они стояли на островке тусклого света, окруженные враждебной, непроницаемой стеной леса, и понимали: кричать здесь бесполезно. Никто не придет. Поезд, унесший с собой тепло, свет и остатки их гражданских прав, уже был в десятках километров отсюда, разрезая тьму своим мощным прожектором, стремясь к городам, где люди всё еще спят в своих постелях.

Андрей медленно опустился на колени и расстегнул молнию своей старой спортивной сумки. Тонкие пальцы человека в камуфляже начали бесцеремонно ворошить его вещи. Свитер, связанный матерью, был отброшен в сторону, бритвенный станок со звоном упал на бетон.

Охранник замер, нащупав в боковом кармане блокнот в кожаном переплете. Андрей затаил дыхание. Его сердце колотилось где-то в горле.

— Это что? — Охранник выудил блокнот, повертел его в руках под светом лампы.

— Дневник. Чистый, — голос Андрея звучал хрипло. — Инженерные записи делать. Графики, расчеты…

Старший группы усмехнулся, обнажив неровные зубы, и бросил блокнот обратно в сумку.

— Графоман, значит. Ну-ну. Пиши, «инженер». Главное, чтобы бетон схватился, а то писаниной своей дыры не залатаешь.

Досмотр продолжался еще полчаса. Охранники методично проверяли каждый карман, каждую складку одежды. У Стаса отобрали дорогой пауэрбанк («не положено, техника безопасности»), у кого-то из рабочих конфисковали складной нож. Всё это делалось молча, с какой-то механической эффективностью.

Андрей смотрел на Стаса. Тот стоял бледный, его губа мелко дрожала. Молодой геодезист, мечтавший о швейцарском оборудовании и квартире в центре, сейчас выглядел как нашкодивший школьник. Его мир, состоящий из лазерных сканеров и перспектив, рушился здесь, на этом грязном бетонном пятачке.

Когда осмотр был закончен, Старший выключил прожектор. Темнота снова навалилась на платформу, став еще тяжелее.

— Значит так, стадо, — Старший обвел группу взглядом. — С этой минуты вы — собственность «Магистрали». Забудьте, кем вы были там, в «цивилизации». В своих офисах или на обжитых стройках. Здесь земли нет, здесь только зона интересов. Кто работает — ест. Кто умничает — кормит гнус. Сейчас грузимся в транспорт. Лишних вопросов не задавать. За попытку самовольного ухода со стоянки — огонь на поражение без предупреждения. Всем ясно?В тишине было слышно только, как ветер свистит в проводах и как где-то в лесу ухает сова. Никто не ответил. Люди стояли, вцепившись в свои сумки, ставшие внезапно тяжелыми и бесполезными.

Андрей поднял голову и посмотрел на здание вокзала. Сквозь щели в досках, которыми были забиты окна, ему почудилось чье-то движение. Словно кто-то невидимый наблюдал за ними из этой темноты, подсчитывая их, как поголовье скота, привезенного на убой.

— Шевелись! — Охранник толкнул Андрея в плечо, направляя его в сторону темнеющей за путями тропы.

Андрей закинул сумку на плечо. Трещина на потолке в его спальне теперь казалась ему раем. Там был уютный, предсказуемый мир, в котором самым страшным было списание ипотеки. Здесь же он почувствовал запах настоящей беды — первобытной, лишенной логики и пощады. Он сделал первый шаг по шпалам, и звук его ботинок о щебень прозвучал как обратный отсчет.

Холод пробирал до костей, но Старший не давал команды двигаться к транспорту. Вместо этого он выудил из тени вокзального крыльца серый пластиковый ящик, какие обычно используют на складах для метизов или инструментов. Ящик глухо стукнул о бетонную плиту перрона прямо перед ногами Андрея.

— Главная формальность, — голос Старшего под аккомпанемент дребезжащей лампы звучал пугающе обыденно. — Документы. Паспорта, военники, трудовые. Всё сюда.

По толпе прошел шелест. Это не был ропот протеста, скорее — коллективный вздох тревоги. Люди инстинктивно прижали руки к карманам, к тем местам, где под слоями одежды теплилась их последняя связь с государством, законом и домом.

— Слышь, командир, — заговорил Стас, его голос сорвался на высокий регистр, обнажая скрытую истерику. — Нам в Омске говорили, что паспорта только покажут пограничникам. Что это формальность... Зачем забирать?

Старший медленно повернул голову к геодезисту. Луч его фонаря мазнул по лицу парня, заставив того зажмуриться.

— Кто говорил? — вкрадчиво спросил охранник. — Дима? Дима в костюме ходит и кофе пьет. А здесь погранзона, режимный объект особого назначения. Глубина — триста километров от ближайшего жилья. Документы идут спецсвязью в управление ФСБ для окончательного допуска. Потеряешь ксиву в тайге — ты для государства перестанешь существовать. Мы их бережем. Для вашей же безопасности.

Он сделал паузу, и в этой тишине было слышно, как гудит высоковольтная линия где-то в лесу.

— А теперь — живо. Кто не сдал, тот контракт аннулирует здесь и сейчас. Дорогу домой найдете сами. Медведи в это время года как раз ищут, кем бы подзаправиться перед спячкой. Шаг вперед по одному.

Первым двинулся Михалыч. Его рука, тяжелая и мозолистая, заметно дрожала, когда он вытаскивал потрёпанную бордовую книжицу. Паспорт упал на дно ящика с сухим, почти бумажным звуком, который в ночной тишине показался Андрею грохотом обвала. За ним потянулись остальные. Люди шли к ящику как к эшафоту, отдавая самое ценное, что у них было — свое право на имя и свободу передвижения.

Когда подошла очередь Андрея, он на мгновение замер. Рука в кармане куртки нащупала знакомый рельеф обложки. Этот маленький предмет был его щитом. Пока паспорт был при нем, он оставался Андреем Викторовичем Карповым, инженером-мостовиком, жителем Омска, налогоплательщиком, отцом и мужем. Без него он превращался в биологический объект, перемещаемый в пространстве по воле чужих людей.

Андрей вынул документ. Под тусклым светом лампы золотой герб на обложке казался выцветшим и тусклым. Он почувствовал странную, почти физическую боль в груди, когда его пальцы разжались. Паспорт приземлился поверх чьего-то военного билета.
В ту же секунду карман куртки опустел. Эта внезапная легкость была пугающей.

Андрей невольно похлопал себя по боку, надеясь, что это ошибка, что документ всё еще там, но пальцы натыкались лишь на пустоту подкладки. Это была юридическая смерть. Без бумажки, подтверждающей его личность, он больше не мог купить билет на поезд, не мог обратиться в полицию, не мог даже доказать, что он — это он. В глазах системы он обнулился.

— Карпов? — Старший заглянул в паспорт, сверившись со списком на планшете. — Проходи дальше.

Андрей смотрел, как Старший небрежно перелистывает страницы его паспорта. Тот зацепился взглядом за штамп о браке, за вписанное имя дочери. Секундная заминка — и страница с фотографией была оцифрована холодным взглядом охранника. Для этого человека вся жизнь Андрея, зафиксированная в печатях и записях, была лишь набором данных для ведомости. В этот момент Андрею захотелось вырвать документ обратно, закричать, броситься в темноту лесов, лишь бы не отдавать эту маленькую книжицу. Он представил, как Татьяна ждет его звонка, как она верит, что он под защитой закона. Но закон остался в Омске. Здесь, на заброшенной платформе, единственным законом был этот пластиковый ящик и человек с фонарем. Передача паспорта ощущалась как добровольное согласие на рабство, как подпись под приговором, который он сам себе вынес, стремясь спасти семью. Теперь его семья была за тысячи километров, а он — здесь, без имени и прав, один на один с равнодушной тайгой.

Стас шел за ним, шмыгая носом. Он бросил свой паспорт в ящик так, словно избавлялся от чего-то грязного, стараясь не смотреть на охранника. Его юношеский лоск окончательно померк под слоем сибирской пыли и страха.

Старший закрыл ящик крышкой и трижды обмотал его широким серым скотчем. Звук разрываемого скотча — резкий, визгливый — окончательно подвел черту под их прошлой жизнью.

— Всё, — Старший пнул ящик, пододвигая его к одному из своих помощников. — Теперь вы — часть проекта. Ваши личности на хранении. Вернетесь в строй — получите обратно. А пока ваша личность — это ваша выработка. Ясно?

Андрей стоял на краю платформы, глядя в черную пасть леса. Он вспомнил, как Дмитрий в офисе говорил: «Мы бережем вашу свободу». Теперь эти слова обрели свой истинный, извращенный смысл. Свобода была изъята, упакована в пластик и обмотана скотчем.

Он снова сунул руку в карман. Там, в самом углу, пальцы наткнулись на что-то маленькое и твердое. Корявый кот из винной пробки. Оберег Лизы. Андрей сжал его так сильно, что края пробки впились в ладонь. Паспорт забрали, но это — этот крошечный кусочек дома — охранники пропустили. Это была его тайная нить, последняя зацепка за реальность, которую он обещал себе не отпускать, чего бы это ни стоило.

— Грузимся! — рявкнул охранник со шрамом, перекрикивая нарастающий свист. — Быстро! Кто последний — полетит снаружи на тросе!

Андрей подхватил сумку, которая теперь казалась в сто раз тяжелее, и побрел вслед за остальными через заснеженное поле к ревущему чудовищу. В свете редких фонарей на замерзшем пятачке аэродрома стоял МИ-8 — приземистый, грязно-оранжевый, с тяжело вращающимися лопастями, которые гнали ледяной вихрь, сбивающий с ног.

Когда группа, подгоняемая окриками охраны, карабкалась по металлической лестнице-трапу в распахнутое нутро вертолета, Андрей ощутил, как от заклепанного металла исходит могильный холод. Но внутри всё было иначе. Стоило тяжелой двери с лязгом зафиксироваться, как на людей навалилась липкая, застоявшаяся духота, пропитанная резким запахом керосина и гидравлического масла.

Внутреннее пространство грузовой кабины было скудно освещено парой плафонов в стальных решетках. Вдоль бортов тянулись узкие откидные лавки. Андрей сел в самом углу, прижавшись спиной к вибрирующей переборке. Рядом опустился Стас — его била крупная дрожь, зубы выстукивали мелкую дробь.

— Почему иллюминаторы замазаны? — прокричал кто-то, пытаясь перекрыть гул.

Андрей поднял глаза. Маленькие круглые окошки были. Но они не давали никакого ориентира. Их не просто занавесили — стекла изнутри были густо закрашены серой масляной краской. Кто-то пытался соскрести её ногтями, но под краской оказался плотный слой монтажной пены. Вертолет превратился в герметичную консервную банку, летящую в никуда.

Турбины взревели с таким надрывом, что у Андрея заложило уши. Пол под ногами задрожал, по корпусу прошла судорога, и внезапная тошнотворная легкость в желудке подсказала: они оторвались от земли. Началась болтанка. Вертолет проваливался в воздушные ямы, его швыряло ветром, и скрежет лопастей напоминал стон гигантского зверя, которого заставляют тащить непосильную ношу.

— Приплыли, мужики, — раздался густой, прокуренный бас.
Это был Михалыч, тот самый крановщик. В тусклом свете его лицо, иссеченное морщинами, казалось маской древнего идола. Он сидел напротив Андрея, вцепившись руками в край лавки.

— Ты чего, Михалыч? — подал голос парень в спортивном костюме. — Нормально долетим. Вертушка — это же быстро. Режимный объект, секретность.

— Секретность — это когда подписку берут, — хмуро ответил старик, наклоняясь к парню, чтобы тот его слышал. — А когда окна краской заливают и паспорта скотчем мотают — это не секретность. Это этап, сынок. Я на стройках сорок лет, от БАМа до Ямала прошел. Видел всякое. Но чтобы инженеров как зэков в «черном» борту везли — такого не припомню.

— Да ладно тебе жути нагонять, дед, — подал голос человек, сидевший в тени у кабины пилотов.

Андрей присмотрелся. Это был Семен. Он сидел расслабленно, его тело идеально подстраивалось под крен вертолета.

— Контора солидная, бабки обещали серьезные, — Семен достал из кармана сухарь. — Ну, заперли. Ну, везут небом. Меньше видишь — голова меньше болит. Главное, чтобы на месте кормили и делюгу не подшили.

— Какую «делюгу»? — встрепенулся Стас. — Мы строить едем! Трассу!

Семен коротко, сухо хохотнул. — Все мы куда-то едем, студент. Только одни — строить, а другие — отбывать. Ты на конвойных глянь, что в кабине с пилотами сидят. У них на мордах написано: «шаг вправо, шаг влево — вышка». Не строители это. Вертухаи чистой воды.

В кабине повисла тяжелая тишина, которую лишь подчеркивал несмолкаемый рев двигателей. Воздух стал густым от гари и пота. Андрей чувствовал, как пот течет по спине, но холод внутри не проходил.

— Андрей Викторович, вы же инженер, — Михалыч подался вперед. — Вы в этих картах ихних что-нибудь поняли? Куда нас везут? Трасса «Восток» — она же через города идет.

— По чертежам это должен быть район северного притока Лены, — голос Андрея звучал на удивление твердо. — Но мы летим уже почти час. На такой скорости мы должны были быть на месте минут двадцать назад, если объект там, где его рисовал Дмитрий. Мы идем в глухую зону, Михалыч. Глубже, чем они обещали.

— Вот и я о том же, — Михалыч сплюнул на пол. — Нас везут туда, где нет лишних глаз. И где нет сети. Я перед погрузкой на телефон глянул — «нет сети» уже на взлетке было. А теперь мы и вовсе в черной дыре.

— Может, помехи от винта? — с надеждой спросил кто-нибудь.

— Ага, помехи, — огрызнулся Семен. — Горы проблем у вас, мужики. Я вот что скажу: раз завезли так далеко по воздуху, значит, пешком оттуда не выйти. Вертушка — она ведь денег стоит. Лишний час полета — это куча керосина. Значит, выпускать нас обратно в ближайшее время не собираются. Экономят на обратном билете.

Стас всхлипнул. Этот звук — тонкий, почти детский — подействовал на всех как удар током.

— Прекратите! — Андрей сам не ожидал от себя такой резкости. — Мы взрослые люди. У нас контракты. Там работают сотни человек. Если бы это было похищение, об этом бы уже весь интернет гудел.

— Интернет… — Михалыч горько усмехнулся. — Ты, инженер, всё в сказки веришь. В стране таких «белых пятен» — легион. Забор поставил, вышку воткнул, глушилку включил — и нет тебя для мира.

Вертолет внезапно накренился, закладывая крутой вираж. Людей качнуло в сторону, чьи-то сумки посыпались на пол. В этот момент Андрей отчетливо осознал: они больше не контролируют свои жизни. Они — груз. Такой же, как ящики с тушенкой или бочки с топливом, притянутые стропами в центре кабины.

— Слышь, Ноль-Четырнадцатый, — Семен обратился к Андрею по номеру на куртке. — Ты блокнотик-то свой не свети особо. Начальство не любит, когда много пишут. Писатели долго не живут, если у них в голове лишние мысли заводятся.

Андрей прижал сумку к себе. Блокнот внутри казался раскаленным камнем. — Это просто записи для работы, — сухо ответил он.

— Для работы… — Семен прикрыл глаза. — Ну-ну. Давай, надейся. Только помни: здесь бетон важнее человека. Если мосту не хватит щебня, в опалубку пойдет всё, что под руку подвернется. Понял намек?

Андрей не ответил. Он закрыл глаза и попытался представить лицо Татьяны, Лизин смех, их маленькую кухню. Но образы рассыпались, вытесняемые ритмичной вибрацией корпуса. Ему казалось, что вертолет везет их не по небу, а вниз, вглубь огромного, холодного подземелья, у которого нет выхода.
Время потеряло смысл. В какой-то момент Андрей провалился в тяжелое забытье. Он проснулся от резкого изменения звука турбин. Рев стал тише, перешел в натужный свист. Вертолет начал снижаться, совершая рваные, дерганые движения.

— Приехали, кажись, — тихо сказал Михалыч.

Послышался глухой удар — колеса шасси коснулись земли. Вертолет еще немного пробежал, подпрыгивая на неровностях, и замер. Двигатели начали замедляться, их вой превратился в длинный, затухающий стон.

В наступившей тишине было слышно только, как остывает металл — частые щелчки, похожие на тиканье часов, отсчитывающих последние секунды их свободы. Тишина была плотной и давила на уши.

Снаружи раздался грохот — это сдвинули засов грузовой двери. Она отъехала в сторону с таким звуком, будто разорвали лист железа.

В проем ворвался ледяной воздух тайги. Он был настолько чистым и колючим после вони керосина, что у Андрея закружилась голова. Но вместе с кислородом в салон хлынул ослепительный, мертвенно-белый свет. Прожекторы с вышек били прямо в упор, выжигая сетчатку.

— На выход! Живо! Вещи в руках! Прыгаем по одному! — Команда была короткой, как выстрел.

Андрей, пошатываясь от затекших ног, шагнул в пустоту проема и спрыгнул на обледенелый бетон вертолетной площадки. Подошвы ботинок хрустнули по свежему насту. Оглядевшись в свете прожекторов, он почувствовал, как внутри него что-то окончательно оборвалось. Снежная пыль, поднятая винтом, еще кружилась в воздухе, а из темноты уже доносился злой, захлебывающийся лай овчарок.

Это не был строительный городок в привычном понимании. Это была крепость.

Вокруг расчищенного от леса пятачка земли высился двойной периметр. Внешний — из бетонных плит, увенчанных «егозой», внутренний — из стальной сетки, по которой, как казалось Андрею, пробегали едва заметные искры. На углах высились смотровые вышки. На них не было людей в оранжевых жилетах — там стояли тени в камуфляже с длинными стволами автоматов. В центре площади стояли длинные, приземистые бараки, оббитые серым профнастилом. Ни одного яркого пятна, ни одного проблеска гражданской жизни. Даже строительная техника — экскаваторы и самосвалы — была выкрашена в тусклый хаки, будто их готовили не к созиданию, а к осаде.

— Куда мы приехали? — голос Стаса рядом звучал как шелест сухой листвы. — Андрей Викторович, это же… это не похоже на гражданский объект.

Андрей не ответил. По привычке, выработанной годами полевых изысканий, он задрал голову вверх. Ему нужно было сориентироваться. Инженерный мозг лихорадочно искал зацепку: Полярную звезду, Большую Медведицу, хоть какое-то созвездие, чтобы понять вектор их движения. Если они ехали на восток, то Полярная должна быть слева.

Но неба не было.

Низкие, тяжелые тучи, набухшие снегом, висели прямо над вышками. Они поглощали свет прожекторов, превращая его в мутное, белесое марево. Небо здесь не было куполом — оно было крышкой огромного свинцового гроба. Андрей смотрел вверх, пока шея не затекла, но не увидел ни одной щели в этой облачной броне. Направление, широта, координаты — всё это перестало существовать. Они выпали из географии.

— Смирно! — рявкнул Старший, выходя на свет. — Слушать приказ! С этой секунды вы закреплены за сектором «Б-14». Расселение по спискам. Любое приближение к периметру ближе пяти метров — огонь без предупреждения. Любая попытка общения с внешним миром — карцер.

Он обвел их взглядом, в котором не было ни капли сочувствия.

— Завтра в шесть ноль-ноль — развод. Инженер Карпов — в штаб к начальнику участка. Остальные — на бетонный узел. Двинулись!

Михалыч прошел мимо Андрея, тяжело волоча сумку. Его спина ссутулилась еще сильнее, будто на нее взвалили невидимую бетонную плиту. Семен, прищурившись на свет прожекторов, лишь сплюнул под ноги и первым зашагал к бараку. Он знал правила этой игры лучше других.

Андрей стоял последним. Ветер швырнул ему в лицо горсть ледяной крошки. Он машинально прижал руку к боку. Сквозь плотную ткань куртки и сумки он почувствовал твердый уголок блокнота Лизы.

Это было всё, что у него осталось. В ящике со скотчем лежал его паспорт — его прошлая жизнь. В офисе Дмитрия осталась его честность. На перроне в Омске осталась его надежда. А здесь, в черной дыре посреди бесконечной тайги, у него не было даже сторон света.

Он не знал, где он. На картах «Магистрали» это место могло называться «Объект Восток», но для Андрея оно стало концом мира. Последним пределом, за которым начиналась территория, где законы физики еще работали, а человеческие — уже нет.

Он сделал первый шаг к бараку, чувствуя, как холодный бетон под снегом забирает остатки тепла из его тела.

«Всё будет хорошо. Я справлюсь», — пронеслось у него в голове, но на этот раз слова не вызвали привычного отклика. Они прозвучали как эхо в пустом колодце. Андрей вошел в барак, и тяжелая дверь с герметичным лязгом отсекла его от мертвого, беззвездного неба.