Глава 27. Поездка в Москву

15 января 1903 года в Москве произошло трагическое событие: Михаил Сергеевич Соловьев скончался в 3 часа утра от последствий пневмонии, а его жена Ольга Михайловна застрелилась через две минуты после его смерти. Оба супруга похоронены на кладбище Новодевичьего монастыря. Александр Блок посвятил памяти Соловьевых стихотворение «У забытых могил пробивалась трава…»

У забытых могил пробивалась трава.
Мы забыли вчера… И забыли слова…
И настала кругом тишина…
Этой смертью отшедших, сгоревших дотла,
Разве Ты не жива? Разве Ты не светла?
Разве сердце Твое — не весна?
Только здесь и дышать, у подножья могил,
Где когда-то я нежные песни сложил
О свиданьи, быть может, с Тобой.
Где впервые в мои восковые черты
Отдаленною жизнью повеяла Ты,
Пробиваясь могильной травой.
1 апреля 1903

В это было трудно поверить, ведь, казалось, совсем недавно, в августе 1901 года,  А. Блок гостил у Соловьевых в Дедово. Они искренне восхищались его поэзией, и знакомили с ней своих друзей и знакомых. Они первыми сообщили Мережковским о новоявленном петербургском поэте и это послужило ему визитной карточкой при посещении их литературного салона. Соловьевы же познакомили со стихами Блока своего друга и почитателя Андрея Белого.

Блок и Белый уже давно слыхали друг о друге с подачи Соловьевых и Мережковских. Но переписываться они стали позднее, в январе 1903 года. Случилось так, что поэты независимо друг от друга и почти одновременно отправили письма: Блок — 3 января, Белый — 4 января. И конечно, как истинные символисты, они увидели в этом Знак Судьбы. В своем письме Блок откликнулся на статью Белого «Формы искусства», которую только что прочитал. Он отметил гениальность и откровенность работы, назвав её «песней системы», которой он давно ждал.

Переписка продолжалась около 19 лет — до смерти Блока в 1921 году. За это время поэты отправили друг другу свыше 300 посланий. В письмах они обсуждали философию, политику, литературу, свои взгляды на жизнь и творчество.

Вскоре под влиянием Белого в Москве образовался круг поклонников певца Прекрасной Дамы. В январе 1904 года- Александр Блок с Любовью Дмитриевной на две недели приехали в Москву. Это была первая поездка молодожёнов после свадьбы.

Они остановилась в доме семьи Марконет по адресу: улица Спиридоновка, дом 6. Троюродный брат Блока, поэт Сергей Соловьёв, вспоминал в 1925 году: "За неимением места у меня, я предложил Блоку остановиться в квартире Марконетов… В тот же день Блок переехал на Спиридоновку, и в течение нескольких недель почти каждый вечер мы собирались в пустой квартире Марконетов и просиживали с Блоком до глубокой ночи. Успех Блока и Любови Дмитриевны в Москве был большой”. Здесь и состоялась первая встреча Блока с Борисом Бугаевым (Андрей Белый).

Вот как описал Бугаев свое первое впечатление от встречи с Блоком в Москве: "Поразило в А.А. Блоке... - стиль: корректности, светскости. Все в нем было хорошего тона: прекрасно сидящий сюртук, с крепко стянутой талией, с воротником, подпирающим подбородок, - сюртук не того неприятного зеленоватого тона, который всегда отмечал белоподкладочников, как тогда называли студенческих франтов; в руках А. А. были белые верхние рукавицы, которые он неловко затиснул в руке, быстро сунув куда-то; вид его был визитный; супруга поэта, одетая с чуть подчеркнутой чопорностью, стояла за ним; Александр Александрович с Любовью Дмитриевной составляли прекрасную пару: веселые, молодые, изящные, распространяющие запах духов. Что меня поразило в А. А. - цвет лица: равномерно обветренный, розоватый, без вспышек румянца, здоровый; и поразила спокойная статность фигуры, напоминающая статность военного, может быть, - "доброго молодца" сказок. Упругая сдержанность очень немногих движений вполне расходилась с застенчиво-милым, чуть набок склоненным лицом, улыбнувшимся мне (он был выше меня), с растерявшимися очень большими, прекрасными, голубыми глазами, старательно устремленными на меня и от усилия разглядеть чуть присевшими в складки морщинок..."

Внешность Блока совершенно не соответствовала тому образу, который создал в себе Белый, на основании стихов поэта. Он представлял себе Блока "с фигурою малого роста, с болезненным, белым, тяжелым лицом, - коренастым, с небольшими ногами, в одежде, не сшитой отлично, с зажатыми тонкими, небольшими губами и с фосфорическим взглядом, вперенным всегда в горизонт, очень пристальным, очень рассеянным к собеседнику; я, разумеется, видел А. А. с перечесанными назад волосами". Ведь Белый исходил их строк Блока:

Брожу в стенах монастыря,
Безрадостный и тёмный инок.
Чуть брежжит бледная заря, —
Слежу мелькания снежинок.
Ах, ночь длинна, заря бледна
На нашем севере угрюмом.
У занесённого окна
Упорным предаюся думам...
Заря бледна и ночь долга,
Как ряд заутрень и обеден.
Ах, сам я бледен, как снега,
В упорной думе сердцем беден…

Действительный облик поэта: "курчавая шапка густых чуть рыжеющих и кудрявых, и мягких волос, умный лоб - большой, перерезанный легкою складкой, открытый, так ласково мне улыбнувшийся рот и глаза, голубые, глядящие вовсе не в даль с чуть сконфуженной детскостью, рост, эта статность, - нет, все это было не Блоком, давно уже жившим во мне, "Блоком" писем интимнейших, "Блоком" любимых стихов, мной затверженных уже два года..."
Что-то вовсе подобное разочарованию почувствовал Андрей Белый, он сконфузился, бросился торопливо приветствовать гостя, супругу его, проявляя стремительность большую, чем подобало. Ему было не по себе и его состояние, передалось и гостю.

Разговор не клеился, затрудняла общение и явная разность их в темпераментах - меланхолического в А. Блоке и сангвинического в А. Белом. Под дворянской маской в Блоке таился неведомый Лермонтов, Пестель, готовый на все; а под идеями Белого  таился - минималист, осторожный, и - постепеновец, выщупывающий дорогу, бредущий окольным путем, всегда выжидающий мнение собеседника, чтобы потом лишь открыться. А.Блок был во внешнем - спокоен; Белый - торопился, всегда на словах забегая вперед; но на твердое "да" или "нет" Белый не шел, а Блок - шел.

Но уже с этой первой встречи Блок стал импонировать А. Белому тихою силой, в нем жившей; она излучалась в молчанье здорового, внешне прекрасного облика. Ведь Блок, по первому впечатлению Белого, был красив ("очень-очень") в ту пору. Белому представилось, что был он лучезарен, он отнюдь не озарен, как писал о себе в стихах:

Бегут неверные дневные тени.
Высок и внятен колокольный зов.
Озарены церковные ступени,
Их камень жив — и ждет твоих шагов.
Ты здесь пройдешь, холодный камень тронешь,
Одетый страшной святостью веков,
И, может быть, цветок весны уронишь
Здесь, в этой мгле, у строгих образов.
Растут невнятно розовые тени,
Высок и внятен колокольный зов,
Ложится мгла на старые ступени…
Я озарен — я жду твоих шагов.
4 января 1902

У мыслительном процессе Блока очень интересно говорил Белый. У него Блок вызывал впечатление "пруда, в котором утаена большая, на поверхность редко всплывавшая рыба; в нем не было ряби, ни отблесков, ни лазури, ни золота..  гладь тихая.. и окружающее отражалось - зеркально; он не казался "рассудочным"; мудрость какая-то сказывалась в такте жестов его, не торопливых и сдержанных, редких, но метких; вдруг: от поверхности приподымались тяжелые волны глубинности, взвинченной быстрыми ходами рыбины-мысли, вынашиваемой годами; присутствие "рыбины" чуялось в Блоке под маской готовности на все согласиться, чтобы "отделаться"; легкость, с которою Блок соглашался порою на все, распространялась в периферии его разговора; здесь часто могли вы услышать "да", "нет"..  - это значило: повремените - глубинная рыба вынашивается; когда он придет к утвержденью узнания, то никакие силы не смогут свернуть его: узнанное проведено сквозь строй существа: тогда выскажется во внутренне повелительной форме: "Да, нет!" Этой внутренне повелительной форме извне соответствует мягкое, деликатное отклонение чуждого мнения: "- Может быть... А пожалуй, я думаю, что это не так: знаешь, это - не так". И с "не так", или с "так"- не свернешь его".
Все эти мысли возникли в Белом уже при первом свидании с Блоком. А встречаться им предстояло еще в течение 2 недель.

Под идейным руководством Андрея Белого в Москве возник литературный кружок молодых символистов под названием "аргонавты". Он действовавший в Москве в 1903–1910 годах. Аргонавты относились к Любови Дмитриевне Менделеевой с восхищением и идеализировали её образ, для всех них она стала Прекрасной Дамой. Она очаровала их своей красотой, скромностью, простотой и изяществом. Её образ стал для символистов воплощением представления о Вечной Женственности. В А. Блоке аргонавты увидели своего пророка, а в его жене — воплощение этого идеала. Их свадьба была воспринята как священная мистерия, предвещавшая обещанное Владимиром Соловьёвым мировое очищение. Андрей Белый дарил Любови Дмитриевне розы, а Сергей Соловьёв — лилии. В малейших Любиных поступках они усматривали пророческий смысл. Была ли она сегодня в красном? Из этого немедленно делались всевозможные выводы. Переменила прическу? И в этом они видели «знак». Блок лишь улыбался. В том, что он писал тогда, нет и следа ревности.

Из Москвы  А. Блок писал своей матери длинные письма-дневники. Его письма отражали ту суматошную, радостную атмосферу, в которой оказались Блоки в Москве…

“10-е- суббота. После малого спанья приехали на квартиру Марконет. Очень хорошо и уютно. Визит к Владимиру Федоровичу («Агнес!» и пр.). От Вл. Ф. к Сереже: на лестнице — тетя Саша. Ее литературные разговоры. Бугаев (совсем не такой, как казался, — поцеловались) и Петровский — очень милый. Сережа с криками удаляется на немецкий экзамен. Мы вчетвером (с Буг. и Петр.) идем пешком в «Гриф». Никого не застали. Все приехали пить чай к нам на Спиридоновку. Через некоторое время отправились к Менделеевым. Очень мило — всего полторы пошлости (отец и сын). После обеда вернулись домой... Легли спать в первом часу. Стихов еще почти не читали...

11-е — воскресенье. Пробуждение в полдень от криков Сережи... К З-м часам еду к Бугаеву, не застаю уже там Антония (епископа на покое), который был в 2 часа (тот самый, у которого были Мережковские)... Сидим с Бугаевым и Петровским под свист ветра. Радуемся. Выхожу к менделеевскому обеду из дому Бугаева: за спиной — красная заря, остающаяся на встречных куполах. С крыш течет радостно... Возвратясь домой — едем к А. Белому НА СОБРАНИЕ... Бальмонт приходит с Ниной Ивановной. Мой разговор с Брюсовым... После ухода Бальмонта, Брюсова, Соколовой — мы с Андреем Белым читаем массу стихов (за вторым ужином). Ночь. Андрей Белый неподражаем (!). Я читаю «Встала в сияньи». Кучка людей в черных сюртуках ахают, вскакивают со стульев. Кричат, что я первый в России поэт. Мы уходим в третьем часу ночи. Все благодарят, трясут руку...

12-е, понедельник.
Утром приходит Сережа. Мы втроем едем на конке в Новодевичий монастырь. Сережа кричит на всю конку, скандалит, говоря о воскресении нескольких мертвых на днях, о том, что антихрист двинул войска из Бельгии. Говорим по-гречески. Все с удивлением смотрят. Яркое солнце. В Новодевичьем — на всех могилах всех Соловьевых, Марконетов и Коваленских. Купола главного собора, золото в глубоко синей лазури сквозь ветки тополя...  Из монастыря бродим по полю за Москвой, у Воробьевых гор. Возвращаемся не без прежних скандалов в город. Входим в Кремль (все втроем). Проходим мимо всех соборов в яркой вечерней заре. Опьянение и усталость... Выходим, спускаемся от Иверской. Смятение, веселье внутри и на улице. Полнеба страшное — лиловое. Зеленая звезда, рогатый месяц. <…> Приехала тетя Соня (бодрая)... Запираемся вчетвером (Бугаев, Сережа, мы). Пьем церковное вино, чокаемся. Знаменательный разговор — тяжеловажный и прекрасный. Возвращаемся домой. Тетя Соня, Бугаев. Читаем стихи. Ночь.

13-е, вторник.
Утром Сережа, Владимир Федорович и мы (вчетвером) едем в Сокольники на другой конец Москвы с весельем и скандалами Сережи в конках в больницу к Саше Марконет. Сидим с ней около часу. Подробности устно (почти не сомневаюсь в ее сумасшествии)... Мчусь на извозчике к Бугаеву, чтобы ехать в «Скорпион». Не застаю, приезжаю один. Редакция: портрет Ницше. Брюсов, Поляков .. Разговариваю со всеми, особенно с Брюсовым... Уходим с Бугаевым, идем пешком. Захожу за Любой. После чаю едем на собрание «Грифов»... Читаю стихи — иные в восторге. Ужин... Соколов показывает корректуры альманаха (выйдет 1 февраля). Моих стихотворений — семнадцать (кроме посланных — «Фабрика», «Лучики»). Уходим в третьем часу...

И т.п. до 15 января 1904 г.

А 19 января Блок написал еще одно письмо-дневник, которое завершалось такими словами:
“Пьяный Бальмонт отвратил от себя, личность Брюсова тоже для меня не очень желательна. Хочется святого, тихого и белого. Хочу к книгам, от Людей в Петербурге ничего не жду, кроме «литературных» разговоров в лучшем случае и пошлых издевательств или «подмигиваний о другом» — в худшем. Но будет так много хорошего в воспоминании о Москве, что я долго этим проживу. Надеюсь передать и тебе, что могу... Но я твердо знаю, что мы тысячу раз правы, не видя в Петербурге ЛЮДЕЙ, ибо ОНИ ЕСТЬ В МОСКВЕ. Нельзя упускать из виду никогда существования Москвы, всего, что здесь лучшее и самое чистое... Тебя, маминька, я очень хочу видеть. Целуем тебя крепко.”

После встречи с московскими символистами Блок вернулся в Петербург в самом хорошем настроении. Эта поездка сыграла важную роль в творческой судьбе Блока. В октябре 1904 года в Москве вышли «Стихи о Прекрасной Даме» — его первая книга, которая принесла поэту известность. В Москве же позже была поставлена пьеса Блока «Балаганчик» в театре В.Э. Мейерхольда, а также готовилась к постановке драма «Роза и крест» в Московском Художественном театре.