Юмористический рассказ Гештальт-терапия

Наши старые знакомые Эдик и Жора после фиаско с биткоинами взялись за новый «относительно честный бизнес».

Это была чистой воды авантюра.
Жора, наделенный внешностью падшего ангела и манерами отставного дипломата, и Эдик, чей взгляд обладал глубиной и туманностью петербургского утра, решили, что пришла пора сменить вид деятельности в Северной столице.

— Послушай, Жора, — говорил Эдик, поправляя на носу очки в роговой оправе, купленные у антиквара на Сенной, — времена меняются. Раньше мы продавали чудодейственные тазы и биткоины, а теперь людям нужно, чтобы их «закрыли».

— В каком смысле «закрыли»? — насторожился Жора, привыкший, что закрывают обычно их самих, и желательно в камерах с видом на волю.

— Гештальт, мой дорогой друг! — Эдик воздел палец к небу. — Это такая психологическая штука, когда человек чувствует себя как недописанная страница. Мы будем теми, кто поставит в конце жирную кляксу... то есть точку.

Уже через неделю на одной из тихих улиц Петроградской стороны появилась скромная, но в высшей степени элегантная вывеска: «Институт Ментального Равновесия и Интеграции Личности. Приём ведут гештальт-терапевты Георг и Эдуард».

Метод был прост, как дважды два, и надежен, как швейцарский банк до кризиса. Жора, облаченный в бархатный пиджак, принимал дам в гостиной, окутанной ароматом сандала. Он не задавал вопросов. Он молчал. А когда дама начинала изливать душу о неверном муже или неудавшейся карьере скрипачки, он внезапно прерывал её и спрашивал:

— А что вы чувствуете в левом мизинце прямо сейчас?

Дама терялась, и тут вступал Эдик. Он выходил из-за ширмы, держа в руках пустой стул, и предлагал пациентке поговорить с ним, представляя, что на стуле сидит её детская обида.

К концу месяца петербургские дамы в очередь выстраивались, чтобы поговорить с мебелью. Доходы превзошли все ожидания. Жора уже присматривал себе новый Айфон, а Эдик мечтал о небольшом имении под Лугой.
Но, как говаривал старик О. Генри, у судьбы всегда есть в запасе пара лишних карт.

Однажды в кабинет вошла мадам Попова — вдова с глазами цвета грозового неба и капиталом, способным покрыть дефицит городского бюджета. Она прорыдала два часа, обвиняя покойного супруга в том, что он не успел сказать ей, где спрятал фамильные бриллианты.

— Мадам, — мягко произнес Жора, чувствуя, как внутри просыпается азарт истинного охотника, — ваш гештальт не просто не закрыт, он нараспашку! Вам нужно встретиться с образом мужа лицом к лицу. Завтра в полночь, здесь.

Эдик подготовил фосфорные лампы, вентилятор для создания мистического ветра и самого себя в качестве призрака (благо, комплекция позволяла).

Ровно в полночь мадам Попова вошла в полумрак. Жора начал вещать о тонких материях, Эдик за занавеской уже готовился издать замогильный стон и указать на «тайное место», которым, по их плану, должен был стать сейф в конторе жуликов, куда вдова «в порыве чувств» отдаст свои сбережения на благотворительность.

Но мадам Попова не стала ждать.

— Довольно! — крикнула она голосом, от которого со стен посыпалась штукатурка. — Я поняла! Я чувствую гнев в своем правом кулаке!

Прежде чем Жора успел уточнить, что гнев нужно «продышать», вдова с молодецкой удалью обрушила тяжелую дамскую сумочку на голову «доктора Георга».

— Ах так?! — вскричал Эдик, выскакивая из засады в белой простыне.

— И ты здесь, ирод! — взвизгнула мадам. — Я знала, что психология — это чудо! Вы заставили меня снова почувствовать вкус к жизни!

Она принялась гонять «призрака» и «терапевта» по кабинету, круша мебель и разбивая недорогие вазы. В этот момент в дверь постучали. Это была толпа других дам, которые, услышав шум, решили, что началась «групповая терапия», и с криками «Я тоже хочу освободиться!» ворвались в помещение.

Через десять минут Жора и Эдик, лишившись пиджаков и половины волос, уже бежали по направлению к вокзалу.
— Эдик, — тяжело дыша, спросил Жора, когда они забежали в здание вокзала, — ты закрыл гештальт?

Эдик потрогал огромный синяк под глазом.
— Закрыл, Жорик. Наглухо. Сейчас едем в Псков и поищем удачу там.
Над Петербургом занимался рассвет, такой же холодный и ироничный, как сама жизнь.

Псков встретил наших героев запахом мокрого известняка и той особенной провинциальной тишиной, в которой каждый шорох кажется доносом.
Остановившись в номерах отеля «Золотая набережная», Жора и Эдик первым же делом пересчитали наличность. Денег хватало на три порции рассольника и одно рекламное объявление в местной газете.

— Послушай, Жорж, — Эдик прикладывал к синяку холодную медную монету, — Псков — это не Петербург. Здесь дамы крепкие, приземленные. Им твои «мизинцы» и «пустые стулья» до лампочки. Тут нужен масштаб, прикладной характер и, если хочешь, налет аграрного мистицизма.

— Репа? — с надеждой спросил Жора. — Мы же договаривались про репу.

— Репа — это слишком просто. Мы объединим приятное с полезным. Назовем это «Агро-гештальт: Исцеление корней».

Уже через два дня Псков гудел. В арендованном амбаре на окраине города появилась вывеска: «Профессор Георгий и магистр Эдуард. Лечение душевных ран через контакт с почвой и закрытие гештальта прополкой».

Идея была гениальна в своей подлости. За умеренную плату Псковские женщины получали доступ к «терапевтическому полю».

— Мадам, — вещал Жора, облаченный в соломенную шляпу и белоснежную косоворотку, — ваш конфликт с покойной свекровью зарыт глубоко в этой грядке с морковью. Видите этот сорняк? Это её придирки к вашему варенью. Рвите его! Рвите с корнем, с корчащимся нутром! Высвобождайте гнев в пользу урожая!

Эдик в это время ходил между грядками с камертоном и периодически бил в него, прося дам «синхронизировать вибрации души с темпами роста кабачка».

Дело пошло споро. Женщины, распаленные праведным гневом и свежим воздухом, за день вскапывали такие площади, на которые у профессиональных пахарей уходила неделя. Жора и Эдик потирали руки: они не только брали деньги за «сеансы», но и планировали к осени продать весь «заряженный положительной энергией» урожай на ярмарке.

Среди «пациенток» оказалась Акулина — дочка местного полицейского начальника, девица пудовых кулаков и нежного сердца, которая никак не могла пережить разрыв с молодым мажором . Жора, заигравшись в роль, неосторожно шепнул ей на закате, что ее гештальт «почти расцвел», и прикоснулся к ее руке, испачканной в черноземе.

На следующее утро у амбара стоял её отец с нарядом полиции.

— Ну-с, господа агрономы, — пробасил он, поигрывая нагайкой. — Дочка говорит, гештальт закрыт. Требует венчания. Сказала: «Жорж должен отвести меня под венец».

Жора побледнел до цвета незрелого патиссона.

— Но послушайте, господин начальник... У нас же научный метод... Интеграция личности через корнеплоды...

— Интегрироваться будете в КПЗ, если через час не явитесь в церковь, — отрезал полицейский чин — Или платите «отступные» за поруганную честь девицы — полмиллиона рублей.

Таких денег у жуликов не было. Вся прибыль ушла на аренду амбара и печать брошюр «О вреде сорняков для женской кармы».

— Эдик, — прошептал Жора, косясь на окно за спиной, — кажется, мой мизинец чувствует непреодолимое желание бежать.

— Жорж, — ответил Эдик, укладывая вещи в сумку, — это не желание. Это зов предков.

Через два часа, когда Акулина в подвенечном платье и с букетом терапевтической моркови в руках подъехала к амбару, там было пусто. Лишь на стене мелом было выведено:
«Приём гештальт-терапевтов окончен.

Двое друзей ехали в рейсовом автобусе по пыльной дороге, а за их спинами Псковский кремль медленно скрывался в тумане, оставляя им на память лишь мозоли на руках и твёрдое убеждение, что земля — это самое опасное место для работы с подсознанием.

Великий Новгород встретил Жору и Эдика колокольным звоном и запахом печёного хлеба. На сей раз друзья решили действовать тоньше. Псковский опыт с лопатами показал, что физический труд утомляет не только пациентов, но и самих «терапевтов», а перспектива венчания с дочкой полицейского до сих пор вызывала у Жоры нервную икоту.

— Никаких грядок, Жорж, — шептал Эдик, снимая номер в трёхзвёздочном отеле. — Великий Новгород — колыбель демократии. Тут люди любят вече, советы и старинные предания. Мы будем лечить жительниц города «Голосом Предков».

Через три дня на Волховской набережной открылся «Салон Родовой Регрессии и Психотипического Вече».

Жора теперь носил длинную льняную рубаху, расшитую петухами, и называл себя «волхвом Георгием, хранителем подсознательных летописей». Эдик, облачившись в темный кафтан, представлялся «архивариусом душ».

Метод был изыскан до крайности. Клиентку (обычно это была скучающая жена местного чиновника) усаживали в кресло перед огромным медным тазом с водой.

— Вглядитесь в рябь, — напевно произносил Жора, размахивая пучком сушеной полыни. — Ваш гештальт не закрыт, потому что ваша прапрабабка в двенадцатом веке не доварила сбитень своему мужу. Гнев того мужа течет в вашей крови и заставляет вас покупать лишние шмотки!

— Ой, батюшки! — всплескивала руками женщина— И правда, вчера на пятьдесят тысяч накупила шмоток, а муж-то серчает!

— Это не муж серчает, это древний викинг в вашем подсознании топор точит! — подхватывал Эдик, делая пометки в огромной книге с чистыми листами. — Нужно принести жертву духам примирения.

Жертвой, разумеется, выступали денежные знаки, которые «архивариус» ловко прятал под сукно.

Новгородцы повалили валом. Оказалось, что винить во всех своих бедах предков из двенадцатого века куда приятнее, чем признавать собственные ошибки. Жора уже начал подумывать о покупке китайского автомобиля, а Эдик присматривался к швейцарским часам.

Однако, в дело вмешался Его Величество Случай в лице отставного полковника спецслужб Перестукина.

Полковник привёл свою супругу, страдавшую от «необъяснимой меланхолии». Жора, по привычке, завел шарманку про «незакрытый родовой канал» и предложил даме «выкрикнуть боль пращуров в Волхов».

— Позвольте, любезный, — вмешался муж, чей взгляд был острее штыка. — Вы говорите, во всем виноваты предки?

— Истинно так, — подтвердил Жора, входя в транс. — Вижу вашего пращура, он... он не отдал долг чести в 1812 году! Отсюда и меланхолия супруги!

Лицо полковника налилось багровым цветом.

— В 1812-м? Мой прадед под Бородино ногу оставил! А долги чести у нас в роду закрывают быстро. Вот так!

С этими словами капитан выхватил резиновую дубинку, в народе называемую « демократизатор» и принялся «закрывать гештальт» прямо на месте. Эдик, увидев, как «архивариус» вот-вот превратится в «пациента хирургии», первым делом схватил шкатулку с выручкой и прыгнул в окно, благо первый этаж располагал к десантированию.

Жоре повезло меньше — его льняная рубаха зацепилась за ручку двери, и он пару минут изображал трепыхающееся на ветру знамя психотерапии, пока Перестукин проводил «сеанс шоковой терапии» по филейным частям «волхва».

Встретились друзья уже за городской чертой, у моста через малую речушку. Жора был изрядно помят, а на его расшитых петухах не хватало нескольких хвостов.

— Эдик, — простонал Жора, потирая спину и ягодицы, — я чувствую, что наше призвание в России как-то... не приживается. Гештальты здесь закрывают исключительно дубинками.

— Согласен, — вздохнул Эдик, пересчитывая спасенные деньги. — Народ здесь слишком деятельный. Им не нужно осознание, им нужно возмездие.
Он посмотрел на восток.
— Знаешь что, Жорж? Хватит с нас истории и психологии. Едем в Нижний Новгород на ярмарку. Будем выдавать себя за итальянских оперных певцов, потерявших голос из-за несчастной любви. Петь не надо — будем только драматично молчать, собирать пожертвования на лечение связок и продавать «чудодейственные леденцы из миланского сахара».

— А если кто попросит спеть? — с опаской спросил Жора.
— Скажем, что у нас «эстетический гештальт»: песня должна созреть в тишине.
И два благородных жулика, стряхнув новгородскую пыль, зашагали навстречу новым приключениям, твердо решив, что молчание — это не только золото, но и самый безопасный вид терапии.

Нижегородская ярмарка вскипала, как огромный самовар. Здесь были товары и продукты на любой и бесконечное море людского тщеславия. Жора и Эдик, облаченные в поношенные, но все еще щегольские театральные плащи с чужого плеча, заняли стратегическую позицию у входа в главный пассаж.
На груди у Жоры висела табличка на ломаном французском и безупречном русском: «Великий тенор Сильвио Моретти. Потерял голос, спасая сирот из пожара в театре Ла Скала. Собирает на операцию в Баден-Бадене».

Эдик, в кепке и с очками в роговой оправе, играл роль преданного импресарио Бартоло. Он скорбно прикладывал платок к глазам и протягивал прохожим крошечные коробочки с обыкновенным колотым сахаром, выдавая его за «Миланские леденцы для связок».

— Синьоры и синьорины! — трагическим шепотом взывал Эдик. — Маэстро страдает! Каждый ваш рубль — это нота в его будущем «ля» второй октавы! Взгляните на этот профиль! Это же сама скорбь Апеннин!

Жора закатывал глаза, прижимал руку к горлу и издавал едва слышный, душераздирающий хрип, от которого у чувствительных дам наворачивались слезы. Рубли сыпались в кепку Эдика.

Гештальт молчания работал безупречно. Пока не наступил вечер третьего дня.
К их импровизированной сцене подошел плотный господин в дорогом костюме с окладистой бородой — местный предприниматель Савва Морозов-младший (однофамилец, но с претензией). Савва был известен тем, что обожал искусство и ненавидел фальшь.

— Итальянец, говоришь? — Савва прищурился, глядя на Жору. — Из самого Милана?

Эдик закивал так энергично, что очки едва не слетели:

— Си, синьор! Чистейший продукт везувийских склонов!

— А ну-ка, — Савва вдруг вытащил из кармана огромную пачку пятитысячных купюр, — маэстро, если ты и правда тенор, то должен знать одну вещь. У нас в Нижнем гость дорогой — профессор из Рима, доктор вокала синьор Антонио. Он как раз за тем столиком в кафе чай пьет. Позовем? Пусть посмотрит горло. Если признает брата-артиста — отдаю все деньги на твой Баден-Баден!

Жора похолодел. Эдик почувствовал, как по спине потек холодный пот, подозрительно похожий на «миланский сахар».

В этот момент из кафе действительно вышел сухопарый иностранец в берете. Увидев Жору, он просиял и что-то быстро затараторил на певучем итальянском, размахивая руками.

Ситуация требовала немедленного закрытия гештальта. Жора понял: либо сейчас его разоблачат и препроводят в КПЗ, либо...

И тут Жору осенило. Он вспомнил все свои похождения. Он набрал в легкие побольше воздуха, лицо его побагровело, жилы на шее вздулись. Он посмотрел на итальянца, потом на бизнесмена, и вдруг... заорал.

Но не песню. Это был первобытный, дикий крик человека, которому наступили на все мозоли сразу.

— ЧУДО! — взвизгнул Эдик, мгновенно сориентировавшись. — ЧУДО СВЯТОГО ГЕННУАРИЯ! От вида земляка голос вернулся!

Жора, поймав кураж, схватил Морозова за лацканы и запел. Но так как итальянского он не знал, а оперу слышал один раз из-за кулис цирка, он выдал на мотив «Сердца красавицы» смесь псковских частушек и одесского жаргона:
— Ла донна э мобиле... ой, мама-мамочка! Почем на ярмарке... твоя панамочка! Синьор Савва, дай рубля... аля-улю-гони-гуся!

Итальянец-профессор застыл с открытым ртом. Савва медленно потянулся к мобильному телефону.

— Это что же за диалект такой миланский? — вкрадчиво спросил он.

— Неаполитанский воровской! — выкрикнул Эдик, хватая кепку с деньгами. — Редчайшая школа! Маэстро, бежим, пока связки не перегорели от экстаза!
Случай выдал их с головой: «профессор» оказался вовсе не итальянцем, а опером из Питера, который давно выслеживал «двух благородных психологов».
— Стоять, гештальтисты! — гаркнул «профессор».

Жора и Эдик не стали дожидаться финала оперы. Они нырнули в гущу прилавков, пронеслись через ряды с товарами и, совершив прыжок в лодку, отчалили на середину Волги.
Когда берег скрылся в сумерках, Жора вытер пот со лба остатками театрального грима.

— Знаешь, Эдик, — сказал он, глядя на звезды, — итальянская опера — это не моё. Слишком много вокала, мало психологии.

Это было последнее утро в Великом Новгороде. Солнце только начинало золотить купола Софии, а Эдик с Жорой уже стояли на берегу Волхова, стараясь не привлекать внимания прохожих

— Ну что, Эдик, — вздохнул Жора, поправляя помятую кепку. — на билеты до Питера нам денег не хватит. Придётся идти на крайние меры.

— Только не говори, что ты опять хочешь впаривать туристам «святую воду» из колонки у вокзала, — поморщился Эдик.

Но Жора лишь хитро прищурился. Он достал из кармана старую медную пуговицу, которую нашел в пыли у Кремля, и начал неистово тереть её об рукав.

— Смотри и учись, студент. Это не просто пуговица. Это личная застежка с кафтана Александра Невского, потерянная им во время бурных дебатов на вече!

Спустя час у пешеходного моста разыгралось целое представление. Эдик, изображая заезжего профессора-археолога с потерей памяти, жалобно причитал, а Жора «случайно» обнаружил «артефакт» прямо под ногами у группы восторженных студентов-историков.

Когда в кармане приятно оказалась сумма, достаточная не только для билетов на поезд, но и для приличного ужина, друзья поняли: пора рвать когти.

Уже сидя в вагоне и глядя на уплывающие вдаль новгородские стены, Эдик открыл пачку сухариков и задумчиво произнес:

— Знаешь, Жора, а ведь мы почти не врали. В этом городе всё — история. Даже мы с тобой теперь — часть его городского фольклора.

Жора довольно откинулся на сиденье.
— Вот именно! Мы не жулики, Эдик. Мы — аниматоры судьбы.

Поезд набрал ход, унося двух неразлучных авантюристов навстречу новым похождениям.