Ариозо кукушки. Глава 13. Эпилог

Глава 13. Проклятие.

Олег отвез плохо соображающую Зинулю домой, усадил в кресло, поставил на газовую плиту чайник. Спрашивать у заторможенной женщины, где что лежит, было бесполезно, поэтому побежал к своей машине за аптечкой, на ходу пытаясь дозвониться домой и сообщить, что может быть снова не приедет ночевать. Он снова и снова набирал номер, но, как на зло, Света не поднимала трубку. Роясь в аптечке, он положил телефон на сиденье, а потом, вдруг решил взять весь комплект, мало ли что понадобиться может, запер машину и заспешил в дом, даже не вспомнив о телефоне. Он торопился оказать помощь, и в суматохе сознание его было поглощено этой главной мыслью, а все остальные действия совершались на «автопилоте». Захлопнув дверь, не повернул торчащего в замке ключа, потому что у него дома была автоматическая защелка, вскипятив воду для чая, не закрыл газа — дома был электрочайник с автоматическим отключением. Накапал в рюмку более тридцати капель валокордина и почти насильно заставил, одурманенную горем Зинаиду, выпить успокоительное. Заварил чай и, пока напиток настаивался, разобрал постель. Напоив свою безутешную подругу горячим, сладким чаем, помог раздеться и уложил спать.

Бедная женщина, как разлаженный механизм, безучастно исполняла все команды. А слезы текли и текли из глаз, открытых в пространство, но не воспринимающих окружающего мира. Под одеялом ее продолжала колотить дрожь. При нервных всхлипываниях стучали зубы. Олег прилег поверх одеяла, неловко, бочком, облокотившись на правую руку, оставляя ноги на полу. Свободной рукой поглаживая женщину, тихонько уговаривал ее успокоиться и хоть немного поспать. Вдруг его просто захлестнуло такое сострадание к этой одинокой в своем горе женщине, ему так непреодолимо захотелось защитить ее, согреть...
— Брюки надо снять, чтобы не испачкать постель, да и рубашка может помяться, — раздеваясь, мысленно оправдывал правильность своих действий Олег.

Быстро нырнул под одеяло и крепко прижал к себе безучастную к происходящему женщину, пытаясь, таким образом, как-то остановить нервный озноб. Ноги были ледяными и от этого даже слегка влажными. Он начал их отогревать, поочередно зажимая между своими горячими икрами ее ступни. А ладонями, то одной, то другой, растирал спину и плечи, не отпуская это такое дорогое тело из объятий.
— Что это? Что это со мной происходит? Что же я делаю? — затуманенный мозг пытался слабо сопротивляться происходящему, а губы исступленно, с отчаянным наслаждением отвечали на призыв бессознательной страсти. И тело больше не подчинялось разуму, на какое-то время эти две составляющие человеческого существа потеряли между собой связь. К гортанному с хрипотцой мычанию Олега через секунду присоединился, похожий на собачий, скулеж Зинки, потом они, дернувшись, судорожно замерли на несколько мгновений и обмякли. События последних двух дней, особенно последних часов, настолько измотали обоих, что они почти мгновенно уснули.

Похороны были назначены на три часа пополудни, поэтому основная масса людей начала подходить после двух, к выносу. Люди перешептывались, не увидев среди горевавших родственников Зинаиды, а ее сослуживцы — еще и своего начальника. Но участливые доброхоты, и особенно родственники со стороны Никиты, очень охотно посвящали вновь прибывающих на похороны во все известные им или только что самими услышанные подробности страшной гибели покойных и утреннего скандала, когда зять чуть не задушил тёщу, и как избивали Олега, и как Галина Григорьевна выгнала дочь. Ни на похоронах, ни на поминках ни Зинаида, ни Олег не появились.

Света ловила на себе сочувственно понимающие взгляды, от которых хотелось провалиться сквозь землю. Даже тяжелая энергетика такого страшного горя не могла заглушить в ней разъедающей душу тревоги от унизительных сомнений. Она попросила своего начальника отдела, давнего приятеля Олега, и одну из работниц мазутного хозяйства, Лену, знавшую, где живет Зинаида Павловна, проводить ее на квартиру последней. Они поймали такси и поехали. Машина Олега стояла у подъезда дома, значит, и хозяин на месте.

Незапертая дверь никого не удивила. Каждый из вошедших, не вдаваясь в какие бы то ни было размышления, подсознательно принял эту данность вполне логичной при существующих обстоятельствах. Но, войдя в комнату, они остолбенели. Это было даже не распутство, а кощунственное надругательство над памятью погибших. Это не укладывалось ни в какие понятия о человеческой морали. Скомканное одеяло лишь частично прикрывало обнаженные тела. Содранная простыня драпировала только угол матраса. Одна подушка валялась на полу, а другая, измятая, скомканная, одним лишь углом зацепившаяся под потными головами, безмятежно сопевшими друг другу в лицо, едва держалась на краю кровати, готовая свалиться в любой момент при малейшем шевелении. Двое, тесно прижимаясь, переплетясь руками и ногами, спали в глубоком забытьи. Вода в чайнике давно выкипела, и в квартире воняло паленым металлом.

Стыд, гнев, обида, унижение, презрение, ненависть — как будто всю кровь вытолкнули Светлане в голову. Виски нестерпимо заломило, глаза просто выдавливало изнутри, из носа потекла кровь. Несколько секунд она стояла в оцепенении, бездумно слизывая с верхней губы стекающий из носа теплый, солоноватый кисель крови. А потом молниеносно, в два прыжка, оказалась на кровати, оседлав сразу обоих любовников.

Истошно выкрикивая проклятия и самые грязные ругательства, которые только могла отыскать в самых мрачных закоулках своей памяти, она колотила их, царапала, рвала ногтями кожу, по-боксерски, кулаками стараясь изуродовать ненавистной сопернице морду. От боли и воплей невольные любовники вмиг очнулись от сонного забытья. Сообразив, наконец, смысл происходящего, Олег изловчился и столкнул жену на пол. Расцарапанная в кровь, с растекающимися синяками вокруг обоих глаз, Зинка забилась в угол кровати, натянув на свой срам одеяло. Олег уже почти успел завернуться в простыню, как Светка вскочила и в зверином остервенении, пинком врезала мужу в промежность. От нечеловеческой боли он, приседая, изогнулся вперед, когда тут же получил вторым пинком в лицо. Из прокушенной от удара губы брызнула кровь. Олег корчился на полу, обильно марая кровью и простыню, и палас.

Спутники Светланы, наконец, вышли из оцепенения. Они оттащили ее в другую часть комнаты, пытаясь утихомирить. Но она вырывалась, брыкалась, сыпля при этом проклятиями вперемешку с площадными ругательствами. На шум и крики набежали любопытствующие соседи. Кто-то из них догадался выключить газовую плиту. Начальник Светланы попросил дюжего мужичка попридержать ее и, как в стальные клещи, буквально втолкнул в мускулистые объятья беснующуюся женщину. А сам, давно заметив на столе валокордин, понял, что ему нужно сейчас сделать. достал из серванта хрустальную кружку и интенсивно, часто-часто встряхивая рукой, почти непрерывной струей, отправил в нее чуть ли не четверть флакона. долив примерно на палец сверху водой, подошел к Светлане. Она сначала не принимала этого жеста участия, мотала головой, отворачиваясь от края кружки, дергалась всем телом, пытаясь высвободиться из цепких объятий. Но вдруг как-то разом прекратила бесноваться и ровным металлическим тоном тихо приказала:
— Отпусти! — ощутив свободу, с хрустом прокрутила сразу обоими плечами снизу, вверх и назад, как бы сбрасывал с них груз недолгого плена. Потом резко выхватила кружку, быстро поднесла ее к губам и инстинктивно поморщилась от мощного, пряного, раздражающего аромата. И, когда лекарственная горечь коснулась языка, вдруг со всего размаха, со всей накопившейся в ней яростью, запустила кружкой через всю комнату в трюмо. Мелкие осколки хрусталя брызнули в пространство, а зеркало крупными частями сползло вниз и уже там еще разломилось на новые куски и осколки.

А в Свету, будто, вновь бес вселился. Она яростно принялась крушить это ненавистное жилище. Рванула шторы с такой силой, сто часть крокодильчиков, как кузнечики, разлетелись по сторонам. а один конец гардины с вырванным из стены кронштейном, отвалившись, уперся в пол, перевернула стол, зашвырнула стулом в сервант, и опять вдребезги, и стекла, и посуда. Все, что попадалось ей попутно, она смахивала одним движением руки, наотмашь, не ощущая в истерике боли от ударов по предметам. Но квартирка была слишком мала, чтобы эта обезумевшая кошка долго могла оставаться неуловимой. Очень скоро, как в расставленные силки, она влетела в объятья своего начальника. И тут, наконец, обхватив его за шею обеими руками, и уткнувшись в него, как в подушку, разревелась по-бабьи, по-деревенски, с воем.

Олег за время этого погрома, превозмогая нестерпимую боль, оделся и, с трудом переставляя ноги, вышел вслед за другом, который почти волоком тащил Светку к машине. Он усадил ее на заднее сиденье, куда, корячась от боли в паху, уже почти заполз владелец машины. Она было снова взбрыкнула, но Олег посмотрел на нее таким свинцово-тяжелым взглядом, что она нет, не испугалась, а просто он ей стал вдруг настолько противен, до безразличия, что она привалилась к углу между спинкой и дверкой, и погрузилась в какую-то вязкую, мутную прострацию.

Когда эта троица уехала, все как-то растерялись в, сразу же наступившей, гнетущей тишине. Зинка продолжала сидеть в углу кровати, уставившись в одну точку. где-то над дверью в кухню. Лена подняла сломанный стул и попыталась приставить его к стене.
— Вон, — раздался низкий, откуда-то из самой гортани, осипший голос, — пошли все вон, — на одной ноте, так же низко, почти шепотом, повторила она свой приказ. И вдруг исступленно завопила, завизжала высоко-высоко, с дребезгом в срывающемся голосе, — вон отсюда! Убирайтесь к черту, к дьяволу! Пошли все вон отсюда! Сволочи! Ублюдки! — вскочила на кровати и, не прикрывая наготы, спрыгнула на пол, не обращая внимания на осколки, в кровь рассекающие ей ступни, в одно мгновенье буквально пролетела к толпящимся у двери людям, принялась выталкивать их из своей квартиры, продолжая истошно орать проклятья с единственным желанием чтобы все немедленно убрались.

Оставшись, наконец, одна, Зинка достала из уцелевшего бара бутылку водки, села на край кровати, по-мужицки широко разведя колени, отвинтила крышку и принялась пить жгучую жидкость, как пиво, отхлебывая большими глотками, с расстановкой. Когда к середине бутылки мозги набрякли тяжестью, комната начала покачиваться, а пол проваливаться из-под ног, она механически, бездумно завинтила пробку, поставила бутылку на пол и уже не помнила, как завернулась в окровавленное покрывало и рухнула в пьяный сон. Не помнила, как просыпалась и снова пила водку, засыпала, просыпалась, ходила в туалет, на кухню, пила воду, водку, вино...

На третьи сутки Зинаида проснулась на рассвете, задолго до солнца. В квартире погром: мебель поломана, зеркала, стекла, посуда побиты, кругом засохшая кровь, постель обоссана, туалет, ванна заблеваны, на полу опустошенные бутылки, разбросанное шмотье. Смыв с себя кровь холодной водой, переоделась во все чистое, быстро подмела одну часть комнаты, расстелила там замаранное покрывало, побросала на него окровавленное тряпье и следы погрома. Затем подтянула палас таким образом, чтобы его край внахлест лег на край покрывала. Подмела мусор с паласа прямо на кучу. Завязала концы покрывала крест-накрест и снесла тюк в мусорный контейнер. После этого скатала, пришедший в негодность, ватный матрас и тоже снесла на мусорку. Вымыла рамы, косяки, подоконники, полы, стараясь изо всех уголочков выбрать мокрой тряпкой мельчайшие осколки. Сломанные стулья, сгоревший чайник, тряпки, которыми собирала осколки и мыла полы, тоже выбросила из квартиры. Включила газовую колонку, долго и тщательно мылась в теплом душе, растирая тело жесткой мочалкой, будто пытаясь смыть с себя душевную боль, грехи, обиды, всю свою прошлую жизнь. Как могла, густо замазала гримом синяки на лице, плойкой уложила волосы. Заварила и выпила крепкий, до противной горечи, кофе, мелкими глотками, обжигая губы, язык и горло. Надела большие черные очки, большим газовым шарфом замотала синяки на шее и часов около шести пешком, через частный сектор отправилась на новое кладбище.

Идти туда было минут сорок. Недалеко от входа довольно быстро отыскала две новые могилы большую и маленькую, заваленные венками и цветами. Сколько она просидела там, на чужой, старенькой, вкопанной рядом скамеечке? В мыслях, в душе, в пространстве вокруг пустота. На работе Зинаида Павловна появилась только через неделю. Где она была, никто не знал. Ей и звонили, и домой присылали посыльных. Окно в квартире оставалось не завешенным, гардину так никто и не прибил. Поэтому почти сразу же выяснилось: дома никого нет.

А она уехала за Волгу, в деревню. Брат остался с матерью в городе, а здесь она до смертной усталости изматывала себя работой на огороде. даже в самое знойное полуденное пекло продолжала мотыжить боровки картошки, пропалывать грядки, собирать колорадских жуков. И только к вечеру уходила на сельское кладбище, на могилу Алика. И плакала, плакала, плакала... Разговаривала с ним, рассказывала про свое неизбывное горе. А перед глазами снова и снова вставал тот сон, где она устроила сыну пышное угощение. 

—В чем моя вина? Почему ты так со мной поступил? Почему ты увел к себе Наденьку и Настеньку? Я же хотела только, как лучше для вас. А в душе кто-то противный спорил: Вспомни, как ты ругала сына, как обижала и унижала его. А про Акташ забыла? Сиротой при живых родителях рос. И вдруг мозг, словно ятаганом, рассекла мысль:
— «Теслиме! Проклятие! Ее проклятие! Это же она... О-на-а-а-а!» — истошно пронеслось по душе.

Зинка вспомнила. Вспомнила! Она как будто увидела въявь вынырнувшее из бездны времени, но почему-то не смуглое от загара, а черное лицо Теслиме, перекошенное отчаянием и озлобившееся горем. Ярость губ разрывала ее беззвучный рот, но память Зинки отчетливо услышала каждое слово, каждую интонацию почти совершенно забытого голоса:
— Аллах! Покарай это чудовище в облике женщины! Будь проклято ее поганое чрево! Будь проклята ее поганая постель! — а следом еще один нокдаун по памяти:
— Обряд будешь делать сама. Но учти! Если ты сделаешь возврат не в тот адрес, всё, что должно, случится непременно, но гораздо страшнее. Пострадают невинные...
— Что же я наделала? — тихонечко, краешком разума только прикоснулась к этой мысли Зинка и затаилась, боясь пошевельнуться хоть одним, даже самым тонюсеньким нервом, изо всех сохранившихся в ней сил пытаясь продлить оставшийся миг забвения сознания.

Но миг! Что такое миг? Вся наша жизнь один миг во Вселенной. Это был самый страшный миг ее Вселенной — ее черная дыра, в которую, как в воронку, завихриваясь, влетали, и знаковые, и страшные события и, концентрируясь в узком канале, напорной струей с невыносимой болью рассекали сознание и рвали душу. Зинка завыла по-волчьи, непонятным утробным, то низким с хрипотцой, то временами переходящим на взвизг, воем. Она сидела, раскачиваясь и вперед-назад, и из стороны в сторону, вцепившись руками в доску скамеечки под собой, да так, что кожа над суставами побелела, готовая вот-вот лопнуть, и выла, выла, выла, не слыша себя и не осознавая реальности мира вокруг.

Очнулась она, когда подутренний туман изготовился обильно смочить для косарей траву. Она лежала, инстинктивно свернувшись калачиком, защищенная от сырой прохлады только бугорком могилы сына, продрогшая, с глубокими вмятинами от комочков земли на лице и на неловко подмятой под тело руке, безжалостно искусанная комарами, перепачканная землей, с грязными подтеками от слез на лице. Открыла глаза и внутренне напряглась, пытаясь понять происходящее. Вспомнила. Но как-то отрешенно, со стороны. А внутри была пустота. Тишина. Глухая тишина. И снаружи была тишина. Мир оглох. Встала резко и аж вскрикнула от пронзительной боли в затекших руке и ноге. И только эта боль, наконец, вернула ее к реальности. Потребовалось несколько минут неподвижности, пока восстанавливалось кровообращение. Одернула блузку, отряхнула пыль с джинсов и заспешила прочь с кладбища, но недотерпела, с суетной торопливостью спустила джинсы и тугой струей обильно помочилась на одной из узеньких тропинок между могилками. А потом, чуть ли не бегом, припустила в направлении деревни. Откуда только силы взялись.

Домой она вернулась, когда еще коров не выгоняли на пастбище. Вскипятила воду в старинном пятилитровом латунном чайнике, заварила крепкий чай в стакан и накрыла его блюдцем. Затем взяла полотенце, чистое платье, чайник с кипятком и ушла в баньку. Разбавленной теплой воды вполне хватило, чтобы обильно намыленной мочалкой натереть все тело, умыть лицо и ополоснуться даже с головой. Хотя тщательно промыть волосы не получилось, но она их усердно растерла повлажневшим полотенцем. После этого омовения Зинкина плоть ощутила приятность. Сознание пока еще упорно цеплялось за другое измерение. Вернувшись в дом, выпила крепкий, горько настоянный чай и присела на старенький, услужливо скрипнувший диван, который за эти ночи, казалось, продавился еще глубже под тяжестью ее муторных снов. Заслышав мычание коров и удары пастушьего бича, Зинаида вышла за калитку.
— Какой сегодня день? спросила она у проходящего пастуха.
— Воскресный, — то ли отвыкший, то ли никогда не умевший удивляться, то ли попросту, безразличный ко всему на свете, не имеющему отношения к его стаду, пастух даже не ответил, а вроде как обронил и, не заметив потери, пошел дальше, полностью поглощенный главным делом всей его жизни.

Зинка вернулась в дом и легла на диван.
— Воскресный, — повторило ее сознание и, как в бездну, провалилось в сон.
Очнулась она от знойной духоты и назойливости мух, налетевших в оставленные распахнутыми двери. Посмотрела на ходики, схватила полотенце, быстренько пробежалась по горнице, размахивая им, пытаясь выгнать мух наружу. Пара, тройка тварей, все-таки, где-то зудели, но времени оставалось в обрез. Схватив сумочку, заперев дом, почти бегом кинулась к автобусной остановке.

 Автобус уже тронулся с места, когда Зинка вылетела из бокового проулка и бросилась ему наперерез, размахивая поднятыми руками, Водитель остановился от греха, хотя счел себя оскорбленным. Автобусы ходили настолько редко, что пассажиры должны были знать расписание, как «Отче наш», тем более что это был последний на сегодня автобус. Это они должны ждать его появления, а не он тормозить перед всякими раззявами. Но эта дура могла оказаться под колесами. Перевернутое, по его понятиям, с ног на голову положение вещей на весь оставшийся день разрушило его благодушие.

Осунувшаяся, с синяками под глазами, вся потемневшая, казалось, не столько от загара, сколько от горя, в понедельник утром она появилась в приемной директора минут за десять до начала рабочего дня. Встала у окна спиной к двери, упреждая какую бы то ни было попытку обращения к своей персоне. Да никто так и не решился нарушить это демонстративное отстранение от мира. Психология ситуации была настолько запутанной, что входившие поспешно покидали эту зону икс.
— Проходите, Зинаида Павловна! — появившись в приемной, пригласил посетительницу директор и, пропускал ее вперед себя, придержал дверь своего кабинета, — ко мне никого не впускать! — перед тем как захлопнуть дверь, приказал он секретарше. — Примите мои иск...
— Не надо! — на полуслове, бесцеремонно оборвала Зина директора. Повисло тягомотное молчание.
— Зинаида Павловна, даже не знаю...
— Не надо! Вот мое заявление об увольнении.
— Я бы хотел все-таки...
— Прошу вас, не надо ничего. Просто подпишите, — с мольбой, готовым вот-вот сорваться на плач уже дрожащим голосом еще раз попросила она.

Увольнение произошло в течение минут сорока, сорока пяти. Она перешла в расчетный отдел, куда ей приносили какие-то бумаги, она их подписывала, не слишком вникая в суть. Чтобы не страдало производство, за период ее отсутствия была произведена инвентаризация, и бригадир слесарей по приказу временно исполнял обязанности мастера. поэтому акты были все наготове, не хватало только ее подписи. Никогда еще процедура увольнения не исполнялась с такой молниеносностью. Смущение и неловкость подгоняли людей как можно скорее развязаться с этой ситуацией. И почему-то всем было очень стыдно. Аналогия вслух не озвучивалась, кощунственное злорадство было бы неуместным, но мысленно отметил каждый:
— Еще быстрее, чем Евгению Николаевну...


Эпилог

Дома Зинаида в полной мере ощутила всю бездну своего одиночества. Она бродила по своей однокомнатной квартире, ложилась, снова бродила, садилась в кресло, включала телевизор, смотрела в экран, не воспринимая происходящего там, перебирала какие-то предметы в шкафах, книги. И вдруг ее сознание зацепилось за тоненькую лимонного цвета книжицу стихов, оказавшуюся в руках. Евгения Николаевна подарила свой сборник на день рождения, еще тогда, в той жизни, когда еще ничего не случилось. Зинаида открыла наугад и начала читать вслух:

Вожжи взвились, просвистели,
Обожгли блестящий круп,
Понеслась кобыла к цели,
Был хозяин зол и груб.
По ухабам заметалась
Бричка старая, как смерть.
Ей в своей любви призналась
Рыжая земная твердь.
И возница, и кобыла,
И усталая Земля
В были, небыли пылили...

Цель проклятием была!

— Вот оно: «Цель проклятием была». Ради чего все? Суетилась, расталкивала, сбивала с ног, интриговала, заводила интрижки, разрушала семьи... А что в итоге? Что сотворила со своей жизнью? Что дальше? Куковать в одиночестве? Ку-ку, ку-ку?

Зинаида продала квартиру, бросила, уцелевший от погрома, скарб, и навсегда уехала из родного, вдруг ставшего таким чужим, города.