Плачет старый дом

          Поздняя осень. Предзимье. Чёрная ночь. Пронизывающий ветер. Моросит холодный дождь. На улице ни души. Плачет старый дом. Плачет он редко. Когда совсем тоскливо. Как сейчас. И плачет только во время дождя, чтобы случайные чужие равнодушные прохожие не увидели его слёз.
          А слёзы сегодня особенно обильны и текут по резным наличникам и бревенчатым стенам горницы. Струятся по кирпичной кладке жилья. Смешиваются с каплями дождя, которые ветер зло и в каком-то исступлении швыряет на старые стены дома. И стекают чистые слёзы с дождём напополам на землю. В чёрную грязь и стылые лужи.
          Тех, кто своими руками строил этот дом, давно уже нет. Нет и тех, кто видел и помнит, как и когда строился дом.
          Не осталось и следа от восторженно-приподнятого настроения строителей, каменщиков, плотников и умельца-печника – какой же дом без русской печи-то! Испарилось ощущение радости хозяев от созидания, от сознания того, что удалось своими руками заработать и на кирпич, и на строевой лес. А теперь, строя дом, этими же руками воплощать мечту в жизнь. Исчезло счастливое предвкушение того, что наконец-то у большой семьи из трёх поколений будет не обветшалая тесная изба, а почти что хоромы – красивый, тёплый и просторный дом. Даже не так. ДОМ! Дом, где звучит радостный смех внука Николая, который погибнет летом 1945 года в Польше от подлого выстрела в спину. Дом, где у Павла, сына хозяина, не будет стынуть рука, раненая под Станиславом в 1915 году в одном из бесчисленного множества боёв и сражений Первой мировой войны. Эх, русская кровь. Сколько её пролилось за века. Реки…
          Нет больше первого хозяина дома Егора Максимова с хозяйкой. Увезли их. Пришли толпой. С ружьями. С перекошенными бурыми пятнами вместо лиц. Горлопаны.
          Забрали всю скотину со двора. Красных коней с рыжими гривами, бурёнок-кормилиц, подросших телят. Свиней и коз. Забрали всё, что мычало, хрюкало, ржало, блеяло, мекало, гоготало, кукарекало и кудахтало. Забрали пшеницу и рожь, просо, овёс и ячмень. Еду забрали всю. Подчистую.
          Забрали и хозяина с хозяйкой. Увезли в дикие степи, где сгинули они без весточки, без следа…
          Ох, как не любит старый дом те минуты, когда встаёт этот день перед его внутренним взором во всей своей страшной простоте и какой-то дикой обыденности. День ГОРЯ и СКОРБИ. День смерти большой семьи. День смерти семейного очага. Вот и плачет дом горькими слезами, вспоминая, как хозяйских детей и внуков вышвырнули из родного дома и с деловитой ухмылкой прибили у входа доску с надписью «Сельсовет» …
          И думает старый дом каждый день и каждую ночь о том, как же не по-русски всё это, как же это несправедливо – отбирать чужие дома и выгонять детей на улицу, лишать семьи своего дома, своей земли, всего заработанного своими руками и самой возможности хорошо зарабатывать. Как же противоестественно и бесчеловечно убивать в людях саму мечту о красивой, свободной, благополучной и счастливой семейной жизни в собственном доме. Это же нерусь какая-то…
          Закончился постылый дождь. Стих ветер. Перестал дом слёзы лить. Стоит, грозно нахмурившись. Стоит и надеется простоять до тех пор, пока совесть и память правнуков первого хозяина не приведут их к его крыльцу. В Старые Омутищи. А ещё он думает о том, сколько же их – таких же домов, с такой же или похожей историей, стоит в городах и сёлах по Клязьме и Оке, по Волге и Днепру, по всей Русской земле?
          И, уже засыпая, в который раз подумал старый дом о том, как было бы здорово, если бы домА могли ходить. Вот тогда бы…