Тайны щучьего зуба Гл 27. Я это ты

Глава 27. «Я – это ты»

Звонит телефон, навязчиво. Открываю глаза, душно, не хватает воздуха, во рту сушь, горло дерет, такое впечатление, что вот-вот задохнусь. И – темно. Начинаю крутиться, ищу край одеяла, нервничаю, и только через какое-то время доходит до меня, что я не в постели, а в лесу, что у меня нет одеяла, а вместо него малица, глухая шуба, которую снять с себя можно только через голову.

Стянув ее с себя, понял, что сплю на открытом воздухе, а не в избе. Сбоку томятся розоватыми блесками угли от костра. Хотел сначала пойти к ним, но споткнулся о человека, спящего рядом. Кто это? Глупый вопрос, так как мне нужно сначала сходить в туалет по-маленькому. По-маленькому, да так быстро, если этого не сделаю сейчас, то…

От нашей стоянки уйти далеко не смог. И правильно…

Когда все сделал, такое радостное успокоение пришло, которое называется облегчением. Оглянулся, ало-бурая зола, подсказывает, куда нужно идти. Да, да, нужно идти спать. Но, зачем торопиться-то? Нужно отдышаться, остыть, а то мокрый весь и липкий, провонявшийся потом. Так, что сейчас нужно сделать?

Сухо во рту, значит, нужно попить воды. А где она? Возвращаюсь к костру и ищу. Что я ищу? А, фляжку с водой. А где она? Ночью, перед сном, Виктор или я оставляем ее на столе. А где стол? В избе. А где изба? На террасе. А где терраса? В лесу около выруба.

Так, а где я сейчас, а? На берегу болота, на поле. Так, а где воду держит Столет? Где? Нужно его разбудить и спросить. Пошел к нему, дергаю за плечо:

– Столет, а где вода?

– В роднике, Ванька, – слышу голос Чачи. – Не принес, забыл. Там в нартах, где куча вещей, фляга пустая, рядом с ней котелок для воды. Спустись к ручью и набери…

Хороший совет, прекрасный совет. И слюны во рту не найти, чтобы носоглотку смочить.

 Так, а где же у нас родник? Как мне к нему пройти? Смотрю в сторону болота, чтобы по мерцанию зеленых мотыльков определить место нахождения той самой тучи-старика, по-хантыйски Пил-ойки. Ага, вот, где она приблизительно находится, значит, если мне сейчас развернуться влево от нее, то пойду в сторону того самого родничка, который находится в овраге. К нему приведет тропка, а, чтобы ее найти, нужен фонарик. А он остался в избе. Блин! Знал бы, взял бы…

Джина бы сюда… И чего он ко мне в голову пришел? А, как вчерашнее видение перед сном. Поднял глаза, а он тут как тут: «Ягода в пайве, сладкая, сочная, как лимонад», – напоминает он мне.

А ведь прав он.

Но чтобы найти пайву, нужен свет. А он, где у нас?

«Ветки зажги, или хворост», – подсказывает джин.

Точно, как все просто, и где ты был раньше? – восклицаю про себя.

Хворост уложил на угли, раздул их, и вспыхнул огонь. Светло вокруг стало. Передо мной пайва закрытая крышкой, на ней казан стоит. Поднял его, тяжелый, в нем булькает оставшийся недоеденным вечером шулюм (суп авт.). Ложка, оставленная в нем, с бряком съехала по стенке казана в юшку. Нашел ее, вытащил, облизав палец: бульон вкусный, с кусочками жира, застывшего в крупицы.

Хотел было поставить казан на землю, но почему-то решил не торопиться делать этого, а наоборот, выпить из него бульон. Так и сделал. Прекрасный напиток.
Вернув его назад, на пайву, ищу джина, чтобы поблагодарить за подсказку, а он ушел. Его облик, обрисованный полосами зеленой фотолюминесценции, удалился от меня. Это невольно удивило снова. Во-первых, а вообще, что это такое: джин, полтергейст, приведение, или шизофрения моя? А она еще и со мною разговаривает, мыслями, что ли?

– Погодите, погодите, – забыв, что она не живая, крикнул ей. А она остановилась, и зовет к себе. И я подчиняюсь, иду.

Ее освещенный облик – ростом человека, приседает. Здорово! Это радует, так хочется с ней познакомиться и поговорить, в первую очередь, как пишущему натуралисту. Мол, шизофрения а как вас зовут? Так и спрашиваю. А ее нет.
Делаю еще несколько шагов вперед, а земля идет вниз, оказывается, я остановился на самом краю оврага, а тот самый джин, внизу.

Как бы не упасть вниз.

«Иди спокойно, не волнуйся», – наверное, это он подсказывает, успокаивая меня. А я и остановиться уже не могу, ноги идут, сбегают вниз, прямо к нему, к джину. Еще чуть-чуть и дотронусь до него, но он отпрыгнул от меня, или отлетел, и остановился напротив.

«Осторожнее, между нами родник, – подсказал он, – присядь на пень».

Носки моих ног уперлись в бревно. Ощупал его – широкое, присел на него – удобное. Раковина воды осветилась зеленым прозрачным туманом с моим отражением.

«А кто вы?» – Спрашиваю.

«Я – ты», – отвечает оно – отражение.

«Не вводите меня в заблуждение», – прошу его.

«А все именно так и есть, не заблуждайся сам. Я, прежде чем с тобой сюда идти, предупреждал, одумайся. Зачем тебе в этом возрасте, забывать о нем, а?»

«О заблуждении? Так, извини, я же писатель. Ну, не столько писатель, а будем так говорить, я пишущий натуралист. В последнее время я совсем исписался, а это значит, все, переписываю то, о чем уже давно рассказал, немножко что-то меняя. И что делать в этом состоянии мне, сойти с ума?»

«Это я помню. Но жил бы воспоминаниями. Занимался бы своим любимым блогерством, сочинял бы то, что в голову тебе придет. Фантазия, она не имеет границ. И это твоим читателям нравится же».

«Двум-трем, одним и тем же, которые зависят также от меня, как и я от них. Писал бы я детективы, ладно еще».

«А у тебя тем для них здесь – тысячи, куда не глянь, детективы».

«Природные? В принципе да, но я не знаю эту сферу жизни, только на уровне ноль плюс один, типа: хищник-охотник, травоядное – жертва. И все! Мне нужен человек, в нем я хоть немножко разбираюсь, так как сам такой же?»

«Вот, как всегда, то чего хочешь, если не знаешь, не хочешь».

«Как это не хочу, – с обидой взрываюсь я, – я хочу! Поэтому, когда, тогда с Витькой при встрече, мы с ним разговаривали, он мне сказал, что продолжает ходить в свои угодья, и в них отдыхает душой. Если ты – это я, то помнишь, как я просто порадовался этому».

«И что? Ведь я – это ты, я радовался!»

«Не насмехайся надо мной, над собой, пожалуйста, хоть до коликов, – сорвался я. Но вовремя, поняв, что не об этом сейчас нужно говорить, а о том, что гложет душу. И продолжил прерванный разговор. – Понимаешь, когда я попросил рассказать его о приключениях разных, прошедших с ним, то он напомнил мне тут же о моем старом интересе к столетней щуке, от которой он в молодости подарил мне ее зубы. Помнишь?»

«Ну, что-то такое было».

«Ну, вот, я и напросился, чтобы пойти с ним к ней».

«И…»

«И, и, ну вот и пошел. А ты, как бы сделал?»

«А я не сделал, бы, предупреждал же тебя. Напоминал тебе и не раз, что ты в лесу, в какие только курьезные и неприятные истории всегда попадал. И тонул в трясинах, и вывихивал себе не только ноги, а и плечо. Ты же знал, что Витька из другого мира! Он лесной человек, проживший в нем всю свою жизнь, как дровосек, как охотник. Им убиты сотни медведей, не говоря уже о лосях, волках, оленях».

«Вот в этом сам цимус и есть, как ты не можешь меня понять, я же натуралист. Мне нужны истории, и не те, что пришла осень, начался листопад. Листья березы желтеют, краснеют и осыпаются, оставляя после себя зародыши новых почек, которые вырастут следующей весной, и дадут росточек нового листа. Я не поэт, понимаешь? Я всего лишь списыватель того, что вижу! Поэт – это творец! Он со своей лирой летает и поёт, он видит этот мир совсем по-другому, через любовь, подсознательно связывает чувства свои с миром окружающим его, придавая ему душу. А я нет, я не могу так».

«Я тебе об этом и говорил, что забыл?»

«Ну, может и говорил. Но, давай на эту историю с другой стороны посмотрим. Витька, мне может показать то, чего я не знаю, а значит, об этом я могу рассказать своим читателям. Понимаешь?

Вспомни, когда мы с ним встретились, я попросил ему рассказать что-нибудь интересное, например, как он живет в лесу, чем он занимается. Он, что сказал, пойдем и покажу. Я спросил, сводит ли он меня к тому месту, где живут эти древние щуки-великаны, он сказал – да. Ты помнишь?»

«Я – это ты. Глупый вопрос. Но, ты, же знал, что ты не молод, ты тюфяк уже, и тебе не по силам пройти ту дорогу, что Витьке».

«Не унижай меня!»

«Вот, старая песня начинается», – вздохнуло отражение.

«Чего старая-то, а? Я – натуралист. Да про эту щуку я могу придумать историю, знаешь какую! Да после этого придут в мой блог не два-три читателя, как сейчас, а тысячи новых. Тысячи!»

«А еще про ту воду живую просил Виктора рассказать».

«Вот-вот, а он сказал, что если пойду с ним, то покажет её. Понимаешь?»

«Но он тебя предупредил и об опасностях в этом пути, не забывай. Что для тебя эта дорога закончиться может плохо. Помнишь?»

«Ну, это в том случае, если я проболтаюсь кому-то, что пойду сюда с ним?»

«Во-от!»

«А, что значит во-от? Я и молчал, никому ни слова не сказал».

«А скажи мне тогда, откуда же Барзилевич пронюхал, что ты пойдешь с Витькой в его угодья»?

«Ну, слушай, я молчал?  Если ты – это я, то знаешь, что я никому об этом не сказал».

«А чего же ты тогда меня мучаешь этим вопросом, а? Я, что тебе, совесть?»

«А причем здесь сразу о совести разговор-то заводить? Я, что, что-то сделал по этому поводу противозаконное, или сам себя обманул?»

«Не противозаконное, не себя обманное, Ваня. Но ты, рассказывая в своих блогах о живой воде, о щуке-великане, о шаманах, людей увлекал своими документальными рассказами, а не как фантастическими. А они-то, такие и есть».

«Записки, да. Но Витька, же мне рассказывал тогда о реальных случаях, а не выдуманных».

«А когда тебя взяли на испуг какие-то люди, в том числе и Барзилевич, то ты им божился, что, как узнаешь, где все это находится, так и расскажешь им, и даже покажешь им! Номер телефона им свой оставил, даже»

«Хватит, хватит, хватит, давить на меня. Я тебя прошу, совесть. Да, бываю таким, и что делать. Они меня сначала горы удачи обещали: мою книгу выпустят за свой счет, гонорар огромный заплатят, договорятся с киностудией и фильм сделают, прославят меня на весь мир. А в конце, что, нож под горло?»

«Ну…»

«Гну! Ты, как я понял, моя совесть? Чего же тогда не удержал меня от тех завлекаловок, а? Тем более, знаешь же, если Ты – это Я, что мне нравится это свое увлечение, а значит и твое.

Вспомни, когда Витька сказал, что если хочу узнать то, что как живет медведь в лесу, то ничего нового не узнаю. Так было? Так! Как и про оленя, и про лося. Ничего нового! А если я хочу узнать, как в лесу живет человек(!), чем живет(!), то, нужно самому об этом узнать, через себя.

И вспомни, к этой мысли он прибавил еще одну, сказал, что если я пойду с ним, то может, увижу и старых своих знакомых. А, помнишь? Я тогда спросил у него, кого из знакомых. А он на этот мой вопрос, так хитро улыбнулся, сказав одно, увидишь – узнаешь!»

«И тебя понесло».

«А, что, моя Совесть, это разве не так? Вот Илью встретили. А там, за болотом – Ченча встретим. Страшного человека, страшного, я тебе говорю. В те времена, как в девяностых тогда прошлого столетия, так и в начале нулевых годов этого столетия, чего только о нем не говорили. Страшная и ядовитая гадюка, правильно сказал о нем Столет.

Вспомни, что о нем писали в газетах. И я, кажется, с ним был отдаленно знаком.
Помнишь, как на их облаву напоролась наша компания охотников. Они с бандитами какого-то журналиста искали, а мы с Петровичем на расчетах стояли, Санька Сарана лося на нас должен был выгнать. Это, кажется в девяносто пятом году, было. И потом нас в прокуратуру вызывали, следователи допрашивали про этого журналиста, который в то время пропал. Ведь там его тело нашли. Года полтора таскали нас, но в его теле были пули винтовочные, натовского калибра. А у нас ружейные
двенадцатого и шестнадцатого калибров, вот, что следователям не давало возможности закрыть это дело, надев на нас наручники и упрятать за решетку. Что, не так?»

«О-о, да ты еще, Ваня, не склеротик?»

«Я – это ты».

– Ваньтешка, Ваньтешка, полезай в малис-су, дрожишь всяко, и ме-мелешь разну чупуху. Сасбулкал меня с Чача.

Открываю глаза, передо мною кто-то стоит, не видно в темноте, по голосу Столет.

– Давай, давай, дров-ва-а-а, – зевает, – брошу сам, залезай в малиусцу согреешься…

Так я и сделал. И дрожь во всем теле, еле успокоил, понимая, что все, что сейчас было, все было во сне. А-а-а, и я, заразившись от Столета зеванием, потянулся и уснул.

Утром проснулся с тяжелой головой. Помню, что что-то нехорошее снилось. А что? Может, потом вспомню. Но предчувствие об ожидании каких-то новых испытаний, меня не покидало.