Сказка Зеркало которое помнит

ЗЕРКАЛО, КОТОРОЕ ПОМНИТ
Ты думала, что ненавидишь своё отражение? На самом деле ты просто боялась на него посмотреть.

Глава 1. Девочка, которая не смотрела в зеркала

Аглая не помнила, когда в последний раз смотрела на себя.
Не то чтобы она забыла, как выглядит. Она знала: рыжие волосы, веснушки на носу, серые глаза. И ещё кое-что. То, что она прятала всю жизнь.
Родимое пятно на левой щеке.
Оно было размером с крупную монету, неправильной формы — как будто кто-то разломал звезду и забыл собрать. В детстве Аглая называла его «картой сокровищ». Она придумывала истории: что это след от поцелуя феи, что это знак избранности, что это осколок упавшей звезды, который плавился в кожу.
Но потом она пошла в школу.
И истории перестали работать.
— Что это у тебя на лице? — спросила девочка за первой партой.
— Это… звезда, — ответила Аглая.
— Звёзды круглые, а у тебя какое-то пятно.
Второклассники не умеют врать вежливо. Они просто говорят то, что видят. Аглая тогда впервые заплакала из-за своего пятна. И впервые спросила маму:
— Почему у меня это есть?
Мама посмотрела на неё, потом отвела взгляд.
— Не трогай его, — сказала она. — Оно само пройдёт.
Не прошло.
А в третьем классе мама сказала фразу, которую Аглая запомнила навсегда. Они собирались на день рождения к однокласснице. Аглая надела красивое платье, расчесала волосы и уже хотела выходить, когда мама остановила её.
— Закрой лицо, — сказала мама. — Тебя не поймут.
Она протянула шарф.
Аглая не стала спорить. Она взяла шарф, замотала щеку и пошла на праздник. Там никто не спросил про пятно — его не было видно. Но внутри у Аглаи что-то сломалось.
Она перестала смотреть в зеркала.
Утром она умывалась, опустив глаза. Причёсывалась на ощупь. Одевалась перед шкафом, повернувшись спиной к зеркалу. Если где-то отражалась её левая щека, она отворачивалась.
К двенадцати годам Аглая стала невидимкой.
В школе её не замечали. Не потому, что обижали — просто она сама делала всё, чтобы не привлекать внимание. Волосы падали на лицо. Капюшон всегда на голове. Парта у окна, чтобы сидеть боком.
У неё не было друзей. Не потому, что она была злой или странной. Просто она никого не подпускала. Она боялась, что кто-то увидит пятно — и скажет то же, что сказала мама. Или хуже.
В тот вечер, с которого всё началось, Аглая сидела на подоконнике в своей комнате.
За окном шёл дождь. Капли стекали по стеклу, искажая улицу, делая её размытой и нестрашной.
Аглая смотрела на своё отражение в мокром стекле. Пятно было почти не видно — только тень, только намёк.
— Почему я такая? — прошептала она.
Никто не ответил.
Она сползла с подоконника и подошла к зеркалу — единственному в её комнате, которое она никогда не использовала. Оно висело на стене, покрытое тонким слоем пыли. Аглая сдула пыль и посмотрела.
Пятно смотрело на неё.
Большое, тёмное, неправильное. Как клеймо. Как ошибка природы. Как приговор.
— Я ненавижу тебя, — сказала Аглая своему отражению.
И разбила зеркало.
Не молотком — кулаком. Стекло треснуло, посыпалось на пол. Аглая не порезалась — ей повезло. Она стояла посреди осколков и смотрела на своё искажённое лицо в каждой маленькой частичке.
Десять, двадцать, сто Аглай смотрели на неё из осколков. И у каждой было пятно.
— Ненавижу, — повторила она.
А потом мир вокруг неё изменился.

Глава 2. Мастер

Комната вдруг стала холодной.
Не как от открытого окна — как от чего-то древнего, что вдруг проснулось после долгого сна. Осколки на полу засветились. Сначала тускло, потом ярче, потом так, что Аглая зажмурилась.
Когда она открыла глаза, перед ней стоял старик.
Он был маленьким, сутулым, с длинной седой бородой и руками, похожими на корни старых деревьев. На нём был фартук, испачканный чем-то блестящим, и очки на переносице — такие толстые, что глаза казались огромными, как у ночной совы.
Старик посмотрел на осколки. Потом на Аглаю. Потом снова на осколки.
— Ты, — сказал он. Голос был скрипучим, как старая дверь, но не злым. Скорее уставшим. — Ты разбила моё зеркало.
— Я… — Аглая хотела сказать «я нечаянно», но это было неправдой. — Я специально. Извините.
— Извинения не склеят стекло, — старик вздохнул и опустился на колени. Он бережно собрал несколько крупных осколков, сложил их на ладони. Те светились — слабо, болезненно. — Это было не просто зеркало. Это была память.
— О чём?
Старик поднял на неё глаза. В них была такая глубина, что Аглае стало страшно.
— О моей дочери.
Он замолчал. Аглая не знала, что сказать. Она стояла посреди своей комнаты, босиком, в пижаме, напротив странного старика, который появился из разбитого зеркала.
— Она умерла, — наконец произнёс старик. — Давно. Но я сделал зеркало, которое помнило её. Каждый день я смотрел в него и видел её живой. А ты разбила.
— Я не знала, — прошептала Аглая. — Простите, пожалуйста. Я… я просто… я ненавижу своё лицо. Я хотела разбить своё отражение. А разбила вашу память.
Старик посмотрел на неё внимательно. Его взгляд задержался на её левой щеке — там, где было пятно.
— Покажи, — сказал он.
Аглая отшатнулась.
— Нет.
— Я уже видел. Не прячь.
Она не убрала волосы. Но старик и так всё понял.
— Ты ненавидишь себя, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Думаешь, что пятно делает тебя уродливой. Думаешь, что без него тебя бы любили.
— А разве нет?
— Не знаю, — честно ответил старик. — Но я знаю другое. Ты разбила не просто зеркало. Ты разбила семь осколков, которые улетели в семь сердец. В каждом сердце застряла чья-то боль — такая же, как твоя. Может быть, даже больше.
— Какая боль?
— Боль, которую люди не могут отпустить. Они носят её в себе годами, десятилетиями. Она грызёт их изнутри. А теперь в этой боли есть ещё и осколки моего зеркала.
Старик протянул ей маленький мешочек из грубой ткани.
— Ты должна вернуть их. Все семь.
— Как? — спросила Аглая. — Я не умею…
— Ты увидишь. Мешочек сам приведёт тебя к тем, кто носит осколки. Твоя задача — забрать боль. Не просто осколок — а боль вместе с ним. Сможешь?
— Я не знаю.
— Тогда не сможешь вернуть последний осколок, — сказал старик. — А он — в твоём собственном сердце.
Он встал, отряхнул колени и направился к стене. Аглая только сейчас заметила, что стена… открывается. Как дверь. Как портал. Как граница между мирами.
— Подождите! — крикнула она. — А как я узнаю, что осколок нашёлся?
Старик обернулся.
— Он засветится. Как только ты поможешь человеку отпустить его боль — осколок выпадет сам. Не пытайся вытащить его силой. Только любовью. Или прощением. Или просто тем, что ты будешь рядом и послушаешь.
— А если я не смогу?
Старик посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда ты навсегда останешься с тем, что внутри тебя. И никогда не увидишь себя настоящей.
Он шагнул в стену — и исчез. Стена снова стала обычной. Только осколков на полу больше не было. Только мешочек в руке Аглаи — тёплый, живой, пульсирующий.
Она развязала тесёмки и заглянула внутрь.
Там лежал один осколок — маленький, острый, светящийся.
Он указывал. Как стрелка компаса. Как нить Ариадны. Как дорога, которой нет на карте.
— Первый, — прошептала Аглая.
Она надела куртку, сунула мешочек в карман и вышла в ночь.
Дождь кончился. Небо очистилось. Звёзды были такими яркими, какими Аглая не видела их никогда.
Осколок в мешочке тянул её вперёд.

Глава 3. Город, который не смотрит

Аглая не любила выходить из дома.
Не потому, что боялась темноты или хулиганов. Она боялась взглядов. Тех самых — быстрых, скользящих, которые задерживаются на левой щеке на долю секунды дольше, чем на всём остальном лице. Эти взгляды говорили: «Я заметил. Я не скажу вслух, но я заметил».
Внутри Аглаи каждый такой взгляд оставлял царапину. Маленькую, почти невидимую. Но за двенадцать лет царапин накопилось столько, что сердце превратилось в рубцовую ткань.
Она вышла на улицу в полночь.
Мешочек в кармане куртки был тёплым. Осколок внутри пульсировал в такт её шагам — как второе сердце, как напоминание о том, зачем она здесь.
Город спал.
Фонари горели тускло, кое-где перемигиваясь, как уставшие светлячки. Витрины магазинов были тёмными. Только круглосуточная аптека на углу светилась белым, мертвенным светом.
Аглая шла по пустой улице и чувствовала себя странно. Обычно она старалась слиться с толпой, стать незаметной. Но сейчас толпы не было. Она была одна. И почему-то это было страшнее, чем сотни любопытных глаз.
«Я никогда не ходила по городу ночью, — подумала она. — Никогда не была одна на улице. Никогда не…»
Она не договорила. Потому что мешочек дёрнулся.
Резко, как живой. Осколок внутри засветился ярче — так ярко, что свет проступил сквозь ткань, окрасив её ладонь в золотистый цвет.
Аглая остановилась.
Мешочек тянул её в переулок. Тёмный, узкий, пахнущий мокрым асфальтом и кошками.
— Туда? — прошептала она. — Серьёзно?
Мешочек дёрнулся ещё раз. «Да», — сказал он без слов.
Аглая глубоко вздохнула и свернула в переулок.

Глава 4. Старуха, которая ждала

В конце переулка горел одинокий фонарь.
Под ним сидела женщина.
Обычная, казалось бы. В пальто, повязанная платком. На скамейке, у стены. Но Аглая сразу поняла: что-то не так.
Женщина сидела неподвижно. Слишком неподвижно. Как статуя. Как человек, который забыл, как двигаться. Её руки лежали на коленях, сложенные одна на одну, и не шевелились. Лицо было бледным, глаза открытыми — но они смотрели не на Аглаю, не на фонарь, не на улицу. Они смотрели внутрь себя.
Аглая замерла в нескольких шагах.
«Это она, — подумала Аглая. — Та, у кого первый осколок».
Мешочек в кармане пульсировал, как бешеное сердце. Осколок внутри светился сквозь ткань.
— Здравствуйте, — сказала Аглая тихо.
Женщина не ответила.
— Я… я не хочу вас пугать. Меня зовут Аглая.
Ничего.
Аглая сделала шаг вперёд. Ещё один. Она уже стояла рядом со скамейкой. Женщина пахла пылью и старыми вещами — так пахнет бабушкин шкаф, который не открывали годами.
— Вы меня слышите?
Женщина медленно повернула голову. Её глаза — выцветшие, серые — сфокусировались на Аглае. Но в них не было ни удивления, ни страха, ни радости. Только пустота.
— Ты не он, — сказала женщина.
— Кто? Кто «он»?
— Сын.
Аглая почувствовала, как у неё внутри что-то сжалось.
— Ваш сын? — переспросила она.
— Ушёл пятьдесят лет назад. На войну. Сказал: «Мама, я вернусь». И не вернулся. А я жду.
— Но… пятьдесят лет — это очень долго. Может быть…
— Он вернётся, — перебила женщина. — Я знаю. Я жду.
Аглая не знала, что сказать. Она стояла посреди тёмного переулка, напротив старухи, которая ждала сына полвека. И чувствовала себя беспомощной.
— Я не могу вам помочь, — прошептала она.
— Никто не может, — ответила женщина. — Только он. Когда вернётся.
Мешочек в кармане Аглаи дёрнулся. Осколок засветился так ярко, что она зажмурилась. А когда открыла глаза — женщина исчезла.
Не встала, не ушла. Просто растаяла. Как утренний туман.
На скамейке остался только маленький блестящий осколок.
Аглая протянула руку. Осколок был холодным — таким холодным, что пальцы заныли. Она поднесла его к глазам. Внутри, в глубине стекла, она увидела мальчика. Молодого солдата в старой форме. Он улыбался и махал рукой.
— Я вернусь, мама, — прошептал осколок голосом, которого не было.
Аглая заплакала.
Она не знала этого мальчика. Не знала его мать. Но она чувствовала их боль — острую, как стекло, и такую же незаживающую.
Она положила осколок в мешочек. Там их стало два — старый, который указывал путь, и новый, который только что нашёлся.
Мешочек стал чуть тяжелее. И чуть теплее.
Аглая вытерла слёзы и посмотрела на небо.
— Один, — сказала она. — Осталось шесть.

Глава 5. Мальчик, который помнил собаку

Мешочек вёл её дальше.
На этот раз — на окраину города, туда, где кончались дома и начиналось шоссе. Аглая шла быстро, почти бежала. Ей хотелось поскорее найти следующий осколок, чтобы не оставаться одной со своими мыслями.
Она боялась думать о том, что увидела. О старухе, которая ждала пятьдесят лет. О мальчике-солдате, который обещал вернуться. О боли, которая не умирает, даже когда умирает тот, кто её причинил.
«Смогу ли я помочь следующему? — думала Аглая. — Или просто заберу осколок, как воровка, и уйду?»
Она не знала ответа.
У шоссе, на обочине, сидел мальчик.
Он был младше Аглаи — лет десять, наверное. В руках он держал поводок. Пустой поводок.
Аглая подошла ближе.
— Привет, — сказала она.
Мальчик поднял голову. Глаза у него были красными — он плакал недавно или всё ещё плакал.
— Привет, — ответил он.
— Что ты здесь делаешь? Поздно уже.
— Жду.
— Кого?
Мальчик погладил пустой поводок.
— Дружка. Мою собаку. Её сбила машина. Три месяца назад. Я каждый день сюда прихожу. Вдруг она вернётся?
Аглая села рядом с ним на обочину.
— Как её звали?
— Дружок. Он был дворнягой. Мы нашли его в коробке у магазина. Маленький, смешной, весь дрожал. Мама сказала: «Не приноси, он умрёт». А мы принесли. И он выжил. Он был… он был моим другом.
Мальчик замолчал. Потом достал из кармана телефон и показал Аглае фото. Пёс — рыжий, лохматый, с весёлыми глазами — лежал на диване и улыбался.
— Красивый, — сказала Аглая. — Очень.
— Он не вернётся, да? — спросил мальчик.
— Не знаю, — честно ответила Аглая. — Но я думаю… он бы не хотел, чтобы ты сидел здесь и плакал. Он бы хотел, чтобы ты завёл нового друга.
— Не могу. Это будет предательство.
— А мне кажется, это будет память. Ты не заменяешь Дружка. Ты просто даёшь дом тому, кто в нём нуждается. Как тогда, в коробке у магазина.
Мальчик молчал долго. Потом вдруг улыбнулся — в первый раз за три месяца.
— Ты странная, — сказал он.
— Знаю, — ответила Аглая.
Они посидели ещё немного. Потом мальчик встал, отряхнул штаны и повесил пустой поводок на ближайшее дерево.
— Пусть висит, — сказал он. — На память.
Он ушёл. А на том месте, где он сидел, остался маленький блестящий осколок.
Аглая подняла его. Внутри — рыжий пёс с весёлыми глазами. Он вилял хвостом и лаял — беззвучно, но радостно.
— Прощай, Дружок, — прошептала Аглая.
Она положила осколок в мешочек. Теперь их стало три.

Глава 6. Девушка у фонтана

Мешочек вёл её в центр города.
Аглая шла уже несколько часов. Ноги гудели, хотелось спать, но она не останавливалась. Осколки внутри мешочка перекатывались, звенели друг о друга — тихо, как далёкие колокольчики.
На площади стоял старый фонтан. Он не работал — вода не текла уже много лет. Чаша была сухой, на дне лежали монетки и мусор.
У фонтана сидела девушка. Лет двадцать, наверное. Красивая — длинные тёмные волосы, тонкие пальцы, печальные глаза. На её безымянном пальце было кольцо. Обручальное.
— Здравствуйте, — сказала Аглая.
Девушка подняла голову.
— Здравствуй, — ответила она. Голос был пустым. Не злым — просто пустым.
— Вы кого-то ждёте?
— Ждала. Раньше.
— А теперь?
Девушка сняла кольцо, повертела в пальцах.
— Он не пришёл. В день свадьбы. Сказал, что поедет за сигаретами. И пропал.
— Как долго?
— Год. Я каждый день прихожу сюда. Думаю: может, сегодня он вернётся? Может, ошибся дверью? Может, просто решил пошутить?
— А вы верите в это?
Девушка посмотрела на Аглаю. В её глазах была такая усталость, что Аглае стало больно.
— Нет, — сказала девушка. — Не верю. Но я не могу перестать ждать. Это всё, что у меня осталось.
— А как насчёт вас самих? — спросила Аглая. — Что осталось у вас, кроме ожидания?
Девушка молчала. Потом вдруг заплакала.
— Ничего, — прошептала она. — Ничего не осталось. Я разучилась жить для себя.
Аглая села рядом. Она не знала, что сказать. Но она просто сидела — и это было важнее любых слов.
Через час девушка встала.
— Спасибо, — сказала она. — Ты странная. Но спасибо.
— Что вы теперь будете делать?
— Не знаю. Может быть, уеду. Начну новую жизнь. Без него.
Она ушла. На её месте остался осколок.
Внутри него — девушка, танцующая на свадьбе. Одна. Но улыбающаяся.
Аглая положила осколок в мешочек.
Четыре.

Глава 7. Отец, который не успел

Мешочек привёл её к старому дому на окраине.
Аглая поднялась на третий этаж, остановилась перед дверью с облупившейся краской. Осколок внутри мешочка светился так ярко, что она видела свет сквозь куртку.
Она постучала.
Дверь открыл мужчина. Лет сорока, небритый, в старой футболке. Из квартиры пахло несвежим воздухом и чем-то кислым.
— Чего тебе? — спросил он.
— Вы… вы отец? — спросила Аглая.
Мужчина вздрогнул.
— Откуда ты знаешь?
— Я… мне сказали. Про дочь.
— Дочь, — повторил мужчина. — Она не разговаривает со мной. Два года. Сказала, что я не понимаю. Что я её не слышу. И ушла.
— А вы пытались её вернуть?
— Пытался. Но она не берёт трубку. Не отвечает на сообщения. Я написал ей письмо. Сто писем. Но ни одного не отправил.
— Почему?
Мужчина посмотрел на Аглаю. В его глазах была такая боль, что девочка почувствовала — вот оно. Пятый осколок.
— Потому что боюсь, — сказал он. — Боюсь, что она скажет «нет». Боюсь, что я опоздал. Боюсь, что прощение уже невозможно.
— А вы попробуйте, — сказала Аглая. — Хотя бы одно письмо. Отправьте. Прямо сейчас.
Мужчина молчал минуту. Потом зашёл в комнату, достал из стола конверт, написал на нём адрес и вышел к почтовому ящику.
Он опустил письмо. Рука дрожала.
— Спасибо, — сказал он. — Даже если она не ответит… спасибо.
Он ушёл. Аглая осталась одна. На полу лежал осколок.
Внутри него — девочка, которая читает письмо. И плачет. Но не от боли. От облегчения.
Пять.

Глава 8. Учительница, которая сломала крылья

Следующий осколок привёл Аглаю в школу.
Свою школу. Ту, где она училась.
Было раннее утро. Школа ещё не открылась, но в окне второго этажа горел свет. Аглая поднялась по пожарной лестнице и заглянула в кабинет литературы.
За столом сидела Вера Павловна, её учительница. Она проверяла тетради — быстро, механически, без всякого интереса.
Когда-то Вера Павловна была другой. Аглая помнила: в пятом классе учительница читала стихи наизусть, с таким выражением, что класс замирал. Она верила в то, что преподавала.
А потом что-то случилось.
Аглая постучала в окно. Вера Павловна подняла голову, удивилась, но открыла.
— Ты чего так рано? — спросила она.
— Я… я хотела спросить. У вас есть ученик, который перестал писать стихи?
Учительница побледнела.
— Откуда ты знаешь про Серёжу?
— Просто знаю. Вы его высмеяли?
— Я не хотела. Он читал стихи на уроке. Плохие, наивные. Я сказала: «Это не поэзия, это графомания». Он заплакал. Больше не пишет. Теперь работает грузчиком. А я… я не могу себе этого простить.
— Напишите ему, — сказала Аглая. — Попросите прощения.
— Поздно.
— Никогда не поздно.
Вера Павловна молчала. Потом взяла лист бумаги и написала три слова: «Прости меня, Серёжа».
— Я отправлю сегодня, — сказала она.
На её столе, там, где лежала рука, засветился осколок.
Аглая взяла его. Внутри — мальчик, который снова пишет стихи.
Шесть.

Глава 9. Нищий, который выгнал

Мешочек вёл её на вокзал.
Там, у запасных путей, сидел нищий. Грязный, оборванный, с пустыми глазами. Он держал в руках старую фотографию — женщина с ребёнком.
— Вы когда-то были богатым, — сказала Аглая.
Нищий поднял голову.
— Откуда знаешь?
— Я много знаю. Вы выгнали их?
— Жену с дочкой. Сказал, что они меня тянут вниз. Что я достоин большего. А потом разорился. Они не вернулись. Дочь выросла, не знает меня. А я… я сплю на вокзале и смотрю на их фото.
— Что бы вы хотели им сказать?
— Что я дурак. Что люблю их. Что простите меня, пожалуйста.
— Скажите. Прямо сейчас. Мысленно.
Нищий закрыл глаза. Прошептал что-то одними губами.
А когда открыл — осколок лежал на его коленях.
Внутри — женщина с ребёнком. Они обнимают старика.
Семь.

Глава 10. Последний осколок

Аглая вернулась домой.
В мешочке было шесть осколков. Седьмой — нет. Последний был внутри неё.
Она стояла перед зеркалом — новым, которое купила мама после того, как Аглая разбила старое. В комнате никого не было. Только она и отражение.
— Я не ненавижу тебя, — прошептала она.
Ничего не произошло.
— Я не ненавижу тебя! — крикнула она.
Осколок не выпадал.
Аглая сжала кулаки. Слёзы текли по щекам. Пятно на левой щеке было тёмным, огромным, уродливым.
— Почему? — закричала она. — Почему ты не выходишь?
И тут она услышала голос. Свой собственный. Но другой — тот, что был внутри неё все эти годы.
— Потому что ты врёшь.
— Что?
— Ты не ненавидишь пятно. Ты ненавидишь себя за то, что поверила маме. За то, что закрыла лицо. За то, что пряталась. Ты ненавидишь не пятно. Ты ненавидишь свою трусость.
Аглая замерла.
Это была правда. Такая простая и такая страшная.
— Я… я не хочу больше прятаться, — прошептала она. — Я хочу быть собой.
Она подошла к/ вплотную, посмотрела в глаза своему отражению и сказала:
— Я прощаю тебя. За то, что боялась. За то, что пряталась. За то, что верила не тем словам. Ты не уродливая. Ты — это я. А я… я хорошая.
Осколок выпал.
Маленький, острый, светящийся. Но не холодный — тёплый. Как мамина рука, когда она гладит по голове. Как первый солнечный луч. Как прощение.
Аглая подняла его. Внутри — девочка. С рыжими волосами и пятном на щеке. Она улыбается.
— Это я, — прошептала Аглая. — Настоящая.
Финал. Зеркало, которое помнит
Мастер ждал её в комнате.
Он сидел на стуле, сложив руки на коленях. Когда Аглая вошла, он посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом.
— Ты принесла все?
— Да.
Она высыпала осколки на стол. Семь — маленьких, блестящих, светящихся. Семь историй. Семь болей. Семь прощений.
Мастер взял их в руки. Один за другим. И сложил в зеркало.
Треснутое стекло засветилось — сначала тускло, потом ярче, потом ослепительно. А когда свет погас, в зеркале было не лицо его дочери.
В зеркале была Аглая.
С её пятном. С её веснушками. С её рыжими волосами, падающими на глаза.
— Красивая, — сказал Мастер
— Это не я, — прошептала Аглая.
— Это ты. Настоящая. Та, которую я видел с самого начала. Та, которую ты сама не умела разглядеть.
Аглая подошла к зеркалу. Потрогала своё отражение. Пятно на щеке не исчезло. Но оно больше не было уродливым. Оно было её частью. Как веснушки. Как цвет глаз. Как улыбка.
— Спасибо, — сказала она.
— Не меня благодари. Себя. Ты собрала осколки. Ты простила себя. Ты посмотрела в зеркало и не отвернулась. Это труднее, чем кажется.
Мастер встал, подошёл к окну и открыл его. В комнату влетела птица — маленькая, серая, обычная. Она села на край зеркала и запела.
— Что это? — спросила Аглая.
— Свобода, — ответил Мастер. — Твоя. Отныне ты не рабыня своего страха.
Он исчез. Как и в прошлый раз — шагнул в стену и растаял.
Аглая осталась одна. Но не чувствовала себя одинокой.
Она подошла к зеркалу, убрала волосы с лица и улыбнулась.
Пятно улыбнулось в ответ.