Мне холодно с другими

Я влюбился впервые в четырнадцать. Однажды притащил в школу фотоаппарат отца. Якобы для того, чтобы на перемене фотографировать всех попавших в объектив. Но ждал на самом деле Вику из параллельного класса. Позже, оставшись один в квартире, вынимал из книги небольшой черно-белый снимок и подолгу его разглядывал. Пытаясь понять тайну власти этой девочки над моей душой. 
 
Она стояла в пятне света, слегка склонив набок голову. В темном форменном платье с белым воротничком. С царапиной на спелой коленке. Скулы сводило - так хотелось ее поцеловать, эту царапину. Как-то, не удержавшись, снял сексуальное напряжение не под одеялом, в привычной темноте, а глядя на фото. Эффект был ошеломительным. Надо ли говорить, что повторял потом не раз.
 
Теперь я видел Вику чуть ли не в каждом столбе, бредил ею. Но не решался познакомиться ближе. Купленные в приступе отчаяния билеты в кинотеатр стали для нас входными билетами в рай. Фильм мы не смотрели - целовались. Она пахла новогодними мандаринами. Нас бил озноб. От счастья я был даже не на седьмом - на семисотом небе. В невесомости парил.
 
Летом, в лесу, в высоких зарослях папоротника, мы нетерпеливо разделись и, жадно глядя друг на друга, занялись тем, чем я привык заниматься в сумрачном одиночестве. Наши лица блестели от пота. Отбросив свободной рукой влажную прядь волос, Вика улетела вслед за мной. А возвратившись, слизала кончиком языка выступившую над верхней губой испарину. Конечно же, я мучительно желал полного обладания. Но не торопил ее, не пугал. И через полгода она стала полностью моей. Но ненадолго. 
 
После окончания школы Вика навсегда уехала с родителями. Если бы только в другой город - в другую страну. В последний вечер мы целовались так яростно, что прокусили друг другу губы. Наша кровь смешалась с ее слезами. Я держался, но позже, один... Никогда в жизни так не плакал.
 
Вскоре в моей бедной голове созрел безумный план по нашему воссоединению. Который я беспощадно и едва ли не ежедневно корректировал. Почти забросил учебу в универе. Работал, пытаясь собрать на его осуществление нужную сумму. Теперь понимаю, что ничего бы не получилось. А тогда всё казалось возможным. Ведь она любила и ждала… Но через полтора года вышла замуж, родила сына. 
 
Как пережил это время, помню смутно. В памяти осталось лишь жуткое ощущение содранного в кровь сердца. Слез и соплей больше не было, внешне заледенел. Думал о самоубийстве. Не по-настоящему. Но роль на себя примерил - не подошла. Пристрастился к алкоголю и сигаретам. Водку не пил, увлекся популярным в то время венгерским вермутом. И на его волшебной волне возвращался в цветное прошлое, выпадая ненадолго из мутной, серой реальности. Потом в автомобильной аварии погиб отец. Учебу пришлось бросить. 
 
Наверное, меня спасла музыка. По вечерам, после работы, отрывался на ударных в самодеятельной рок-группе. Мы нагло и самоуверенно освоили некоторые композиции Deep Purple. В том числе и Mistreated. (Говорили, неплохо получалось.) Since my baby left me I've been losing my mind... I've been lonely, I've been cold.* Нет, все-таки слова не могут передать то, что передает музыка. Она пронзает. Прожигает. Выворачивает наизнанку. Но дает силы жить дальше. 
 
Тягучие и надрывные аккорды электрогитары я с мрачным восторгом взрывал тяжелым, как биение уставшего сердца, ритмом ударных. Девчонки бросали записки с номерами телефонов. Удивительно, что их не пугала моя угрюмая физиономия, частично спрятанная за "патлами" (как говорила пожилая соседка). Не отказывал, конечно. Сколько же их было тогда... Всех уже не вспомнить. Но я больше не искал любви.
 
 
 
Незаметно пролетели несколько лет. Без взлетов и без потрясений. Дни мелькали, как стеклышки в детском калейдоскопе. Только не были такими яркими. Вику вспоминал без сводящей с ума боли, но по-прежнему с волнением. "Всё проходит. И это пройдет". Скорей бы, думал устало. Я был потрепан влечением к ней, как едва не ушедший на дно корабль - сильным штормом. 
 
Однажды на безлюдной автобусной остановке ко мне подошел нетрезвый мужик, попросил закурить. Неловко, заикаясь. Тощий и невысокий, в мятой одежде. С крупными натруженными руками, будто тянущими тело к земле. С извиняющимся взглядом. Меня поразил его жалкий вид. Я дал сигарету (уже не курил, но по привычке еще носил с собой), перебросился с ним парой фраз. И перед тем, как запрыгнуть в автобус, пожал руку. С готовностью, с благодарностью протянутую. Его безрадостное лицо вспыхнуло улыбкой. До сих пор ее помню. Жизнь этого мужика показалась мне убогой, но я не видел улыбки добрее. Внезапно в горле появился ком, навернулись слезы.
 
Так я впервые заметил странное сочетание несочетаемого. Двойственность. А позже невольно стал искать подобные сочетания. Иногда доходило почти до абсурда. Например, кайфуя от аромата цветущей липы за окном, вдруг представлял скользкий кишечник с каловыми камнями. (Видел картинку в учебнике приятеля, студента мединститута.) Ведь и то, и другое - творение природы, думал с изумлением. 
 
С Анной познакомился в ресторане. (Не завсегдатай подобных заведений, попал случайно.) Ей понравилось, как я танцевал рок-н-ролл, и она пригласила меня на следующий танец. Помню, звучал популярный медляк "Там, где клен шумит". На последних аккордах я поцеловал ее ладонь. И этим, как она потом призналась, "покорил окончательно". Анна была старше меня на пятнадцать лет. Притягательная, умная, ироничная. Не буду утверждать, что любил, но ее мир надолго стал для меня манящим Фраксосом.* Загадочным островом в море повседневности. 
 
Благодаря ей я узнал Баха и Рахманинова, Ницше и Шопенгауэра, Бодлера и... В общем, узнал многое. Ее неординарность и непредсказуемость завораживали, возбуждали. Выходные дни ждал с нарастающим нетерпением. И каждый раз с тайным трепетом, как ступающий на новый берег путешественник, переступал порог ее квартиры. Такой же нестандартной, как хозяйка. Она умела удивлять. Ну а в постели - тем более.
 
Не встречал (ни до нее, ни после) более изощренной в ласках и сексуальных играх женщины. Более ненасытной. И эта ненасытность погубила наши отношения. Как-то воскресным зимним вечером она пригласила в гости своего давнего знакомого. Он был значительно старше меня, по возрасту в отцы годился. Интересный дядя, подумал я с легким уколом ревности. Выпили вина, разговорились. Тогда мне показалось, что всё произошло спонтанно. Но позже понял - они не раз практиковали подобное. По многим нюансам понял. 
 
Анна внезапно прервала разговор и начала с "фирменного"... Ну а потом... Не знаю, почему не ушел. Хотел, но не ушел. Утром мне было хреново. Очень. Расстались, как обычно. Нежно. Но я не позвонил. Она тоже молчала. Через месяц получил короткое письмо: "Прости. Люблю. Жду". Больше мы не виделись.
 
Разрыв перенес легко. Даже ёрничал в душе, смеялся над собой. И пытался утешиться мыслью об изначальной обреченности наших отношений. А вскоре я узнал, что Анна умерла. Рак. Жаль, не узнал раньше. Не успел проститься. Но простился на могиле. Тоже нестандартной, она осталась до конца верна себе. На камне с мшистыми "подпалинами" (привезенном, видимо, из леса) были выбиты лишь имя и дата рождения. Ни фамилии, ни даты смерти. Ни ограды, ни венков. 
 
Я принес ее любимое вино, пил прямо из бутылки. А вернувшись домой, включил хоральную прелюдию фа-минор Баха. Запредельной красоты вещь. Что я чувствовал, словами не передать. Передавала только эта музыка. И как будто примиряла с неизбежностью смерти. Образ Анны стал для меня незабываемым и горьким символом двойственности.

Втридцать я женился. Правда, не вполне осознанно. Женщина, которой был слегка увлечен, забеременела. Этот шаг дался сразу нелегко, но я не сожалел о нем. Наслаждался чувством гармонии с собой и миром, будущее казалось ясным. Я самодовольно улыбался, читая каждое утро написанное на зеркале губной помадой очередное завуалированное признание в любви (типа "Ты супер!"). Ирина баловала меня. И в быту, и в постели. Я, конечно, тоже не отставал. Старался.
 
Но идиллия продлилась недолго, наш сын не прожил и месяца. Думаю, я не успел привязаться к нему по-настоящему, но потерю перенес очень болезненно. Ирина же просто сходила с ума. То плакала часами и чуть ли не бросалась на стены, то часами сидела неподвижно, уставившись мрачным взглядом в одну точку. В смерти ребенка она почему-то винила себя. Как-то вечером долго не выходила из ванной. Я забеспокоился, постучал в дверь. Тишина. Она никогда не запирала ее изнутри, и я вошел. Эта страшная картина потом не один месяц стояла перед глазами - обмякшее бледное тело в рубиновой воде. Хорошо, что вовремя спохватился, Ирину спасли.
 
С тех пор я боялся оставлять ее одну, но всё чаще хотелось убежать из дома. С трудом сдерживал себя. И жил в аду. В который внезапно превратился наш маленький рай. После этих потрясений чувства стремительно угасли. И с ее, и с моей стороны. Вскоре она вернулась к родителям, а я - к привычному и еще более заманчивому уединению. Хотя женщины были, ну как же без них.
 
Музыка, фильмы и книги, изменчивая красота природы, дразнящий аромат вечернего омлета с овощами, бокал красного вина - я наслаждался теперь малым. И к тридцати пяти начал ценить сам процесс жизни. Смаковать. С печалью осознавая, что скоро она покатится к закату. Еще миг - и меня не будет. Навсегда. Старая липа за окном каждый год напоминала об этом. Кажется, только вчера ее нежные цветы источали аромат, а уже сегодня падают мертвые листья. 
 
Меня, как когда-то в отрочестве, стало терзать мучительное осознание мгновенности жизни, ее неотвратимой конечности. Тогда, много лет назад, лежа в постели и уставившись в темноту, я безуспешно пытался представить жуткое безмолвие и ледяную бесконечность мироздания. На фоне которой наша планета - песчинка, сдуваемая космическим ветром в бездну небытия. 
 
 
 
Спустя год после развода мне поставили онкологический диагноз. Как позже оказалось, ошибочно. Но пару недель я снова жил в аду. Внезапное возвращение в жизнь, в мир здоровых людей - блаженство мало с чем сравнимое. Я шел по небольшому старому саду в глубине уютного квартала пятиэтажек. После теплого дождя выглянуло солнце, и всё сверкало свежестью. Одуряюще пахло летом. Большего счастья я еще не испытывал. Под сгорбленной временем яблоней сидел бродячий облезлый кот. Даже его мне захотелось обнять. Острые были ощущения. Пронзительные. 
 
А через полгода я примерил (неожиданно для себя) губительную шкуру незабвенного Гумберта. Правда, мою Лолиту назвать нимфеткой можно было лишь весьма условно, ей уже исполнилось шестнадцать. Примерил, потому что похож сценарий. Эта девочка напомнила мне Вику. Почти тот же профиль, линия рта, слегка миндалевидный разрез глаз. Такие же спелые коленки, мгновенно их узнал. И вновь сладко заныло сердце. Я недолго противился соблазну. Оправдываться не буду. Знаю, мне нет прощения. Виновен.
 
Мою Лолиту звали Лилей. Она поселилась с родителями в доме напротив. Вскоре я заметил, что наши мимолетные встречи во дворе стали подозрительно частыми. "Мы живем по одному расписанию", - сказал с улыбкой. Она смутилась. А на следующий день неожиданно спросила, есть ли у меня одна из композиций Deep Purple. Mistreated. (О, боги!)
 
Так она попала в мою берлогу. Я не заманивал ее намеренно. И все-таки заманил. Летящую на свет свечи бабочку. Невольно заманил, хотя до сих пор крепился, не делал первых шагов. Обрадовался ее смелой инициативе. Ни на что, впрочем, не рассчитывая. И не раз потом, до сближения, подчеркивал разницу в возрасте. Которая ее совсем не пугала, а, похоже, притягивала. Лиля всё чаще забегала ко мне, по поводу и без. Я любовался ею, наяву об обладании даже не помышляя. Глушил преступное желание. Но подсознание коварно, и во сне это не раз происходило. Именно с ней, не с Викой.
 
Рубикон мы перешли через несколько месяцев общения. Был зимний морозный вечер. Она зябко поёжилась, в упор на меня посмотрела. В ее взгляде читался явный призыв. Едва сдержался, чтобы не прижать к себе. Достал свитер, помог надеть. Хотя не маленькая, сама бы справилась. Но слишком велико было искушение прикоснуться хотя бы мимолетно. Мы стояли друг к другу так близко, как никогда раньше. Я слышал ее учащенное дыхание. И казалось - бешеный стук сердца. 
 
Она, закрыв глаза, потянулась ко мне. Взяла за руку, сжала. И я не устоял. (Виновен, виновен!) Мы целовались, как одержимые. Я хотел ее до безумия, до дрожи непослушных пальцев. Страсть, как лава из погасшего когда-то вулкана, хлынула наружу. Затопила. Раздевал нетерпеливо, даже резко. Мы молчали, не было сказано ни слова. Она была податлива в моих руках, как глина. Она была моей. Наконец-то она была моей! Я чувствовал себя богом. 
 
Теперь мы проводили вместе каждый вечер. (Не знаю, как Лиля оправдывалась перед родителями за длительное отсутствие. Наверное, обычная в таких случаях версия - "подружки".) Болтали, смотрели фильмы, слушали музыку. Ну и конечно, без конца целовались. Особенно любил ласкать ее шею и соблазнительные коленки. Заводил мгновенно. И сам заводился. А после готовил для нее ужин. Это было ни с чем не сравнимое и странное удовольствие.
 
Иногда нам удавалось выбираться в лес или в другой конец города. Чтобы пообедать в небольшом тихом ресторанчике. Волнующие были мгновения. Незабываемые. Рассказывая очередную занимательную историю, я незаметно гладил под столом ее колени. Себе заказывал бокал вина, ей позволял лишь попробовать. Моя девочка сияла от счастья.
 
Однажды полушутя я назвал ее Ли, по аналогии с Ло. Она засмеялась (образованное поколение!) и поцеловала. Потом, отложив шоколадку, начала "спускаться по лестнице" (ее термин) к моему обрадованному "другу". Но слегка и так по-детски перепачканные шоколадом губы ласкали не складки пульсирующей плоти - складки моей души...
 
Через полтора года, когда Лиля оканчивала школу, случилось неизбежное - на нас кто-то настучал. Странно, что ее отец был спокоен. Казалось, даже понимал меня. Поймал его недолгий и как будто сочувствующий взгляд. Но в глазах матери я был (конечно же, заслуженно) мерзавцем. Видимо, именно по ее инициативе завертелось колесо правосудия. Меня обвинили в растлении несовершеннолетней, и я попал в камеру предварительного заключения. Настолько хреново себя еще не чувствовал. (А считал самонадеянно, что через многое прошел.) Ведь мог потерять не только любовь, но и свободу. Мною всегда лелеемую. И вновь я жил в аду. Только его багровые отсветы имели другой, более зловещий оттенок.
 
В камере пришлось столкнуться с отвратительной изнанкой жизни - уголовным миром и его законами. Там были и нормальные мужики, и явные отморозки. Мне удалось дать им отпор (спасибо юношеской спортивной школе). Вспоминать об этом не хочу, но о случившемся не сожалею. Иногда полезно окунуться в дерьмо. Закаливает. 
 
В начале апреля меня неожиданно выпустили. Свобода пахла растаявшим снегом и чувственной, влажной землей. Домой не шел - летел. В почтовом ящике обнаружил письмо от Лили. Разрывающее сердце письмо. В обмен на мою свободу она дала родителям слово, что не будет больше искать встреч со мной. И намерена сдержать его. Просила прощения. (За что? Я просить должен!) И писала о своих чувствах. Впервые.
 
Я выскочил из дома, в ближайшем магазине купил пачку сигарет и закурил (хотя давно забыл об этой дурной привычке). Появился сильный озноб. Я не мог унять дрожь державших сигарету пальцев. Не мог вздохнуть полной грудью, мешал подступивший к горлу ком. Вернувшись в осиротевшую квартиру, включил музыку. Плеснул в стакан водки, выпил залпом. Еще и еще. Но не захмелел. Голова горела. Подставил ее под струю холодной воды. Потом взглянул на себя в зеркало и захохотал. Ну и трагичная рожа! Смех резко оборвал, внезапно навернулись слезы. Захотелось головой - об это зеркало. Котёнка, девочка моя... Нет, уже не моя. По сердцу полоснуло, как ножом. Воображение нарисовало убийственную картинку - мужскую руку на ее колене. Ползущую выше и выше. Раздвигающую ноги и... Мне казалось, что сойду от отчаяния с ума. Гремевшие на всю квартиру надрывные аккорды Mistreated были теперь лишь слабым отзвуком моего страдания.
 
Увидел я Лилю только один раз. Мы обменялись жадными взглядами и молча разминулись. А вскоре она уехала с родителями. Правда, не в другую страну - в другой город. Написала перед отъездом. На письме были заметны пятна - следы слез. Искушающие запахи лета остро напоминали о недавнем счастье, усиливая боль.   
 
Я долго приходил в себя, тосковал по ней страшно. Часто видел во сне. Повзрослевшую, чужую. И почти всё время догонял, но она в последний момент ускользала. То смеясь, то грустно улыбаясь. Однажды на рассвете меня разбудил тревожный и печальный крик неведомой птицы. И, холодея, я внезапно понял, что больше не увижу ее. Лилечку мою. И понял, что никогда еще так не любил.
 
Я не надеюсь на встречу. В новой жизни у нее наверняка появились новые увлечения. Знаю, что до конца дней меня будет преследовать чувство одиночества. Беспросветного. Гибельного. Будет холодно с другими. В душе мою Ли с перепачканными шоколадом волшебными губами уже никто не заменит.



* Мне холодно с другими - строка из стихотворения Поля Элюара.

* Since my baby left me I've been losing my mind... I've been lonely, I've been cold.
  С тех пор, как моя малышка оставила меня, я потерял рассудок… Я был одинок, мне было холодно.

* Фраксос - остров, который притягивал героя романа "Волхв" Джона Фаулза.