Пуля для адвоката

   ПУЛЯ ДЛЯ АДВОКАТА
               

В оптическом прицеле СВД (снайперской винтовки Драгунова) подъезд Московского арбитражного суда на Новой Басманной был виден, как на ладони.
Устроившись поудобнее на чердаке старинного 18-го века здания, на двух нижних этажах которого располагалась известная коллегия адвокатов и кафе  «Ф.Кони», расположенного через дорогу от Арбитража, Чистый приготовился к своей обычной, хоть и несколько подзабытой, работе.                На сей раз его постоянный заказчик Семёныч, которого коллеги Чистого прозвали «Упырём», не соизволил подогнать киллеру фото приговорённого.                Зато, пристроившись на своей «Ниве» неподалёку и так же неотрывно сканируя подъезд суда, Семёныч должен был подать сигнал, когда субъект возникнет в их поле зрения. По его информации арбитражный процесс начинался в 11-30, и поэтому и Чистый, и Упырь застыли на своих местах уже к восьми утра.                А пока время ползло со скоростью сонной черепахи, Семёныч, служивший в недавно растаявшие «лихие»  девяностые офицером спецслужб, а сейчас возглавлявший службу безопасности банка «Золотой», вспоминал события, которые и привели его сегодня утром на Новую Басманную.
                I
Август первого года нового тысячелетия уже собирался сворачиваться, уступая место своему неизменному сменщику — сентябрю, хотя солнце в тот день плавило Москву покруче середины июля.                Марк вывалился в это пекло из офиса коллегии вместе с другими адвокатами, разгорячёнными, как и он, кто винцом, а кто и коньячком после завершившегося корпоративного сабантуя  — четверть века Марка Рубина в боевой адвокатской дружине.                И через плечо у него висела не обычная чёрная кожаная сумка с документами, а любимая «Кремона» — гитара, которой  в этот год тоже исполнился двадцатипятилетний юбилей.                В общем, посидели классно, и настроение у Марка было соответствующим.               
— Ну, что, Марик, пока! Желаем тебе отбарабанить с нами ещё пару «четвертаков» лет и не меньше! — Прощаясь, пожелала бывшая прокурор района, а теперь зам. Управляющего коллегии Лариса Летова.                — Благодарю, Лариса! Пока! — Марк  смахнул набежавший пот со лба и зашагал домой через небольшой парк Николая Баумана.                Приближаясь к выходу из парка, Марк, как всегда, поднял глаза на высокую колокольню бело-розового Никитского собора на Старой Басманной, и в это время зазвонил мобильник:                — Рубин? Дышишь?! Дыши-дыши. — Незнакомый, металлический, низкий, рычащий голос. — И слушай сюда. Код замка двери твоего подъезда — 2433? Правильно? Твоя жена отводит старшую дочку Катю в садик к 8:30 утра, а няня Константиновна, гуляет во дворе с младшей с 10 до 12 дня? Всё верно? Короче, Рубин, семью любишь? Что надо делать, соображаешь? Нет? Объясняю: заболеть! И чтобы духу твоего не было на следующем заседании суда, понял! — в трубке запикали короткие гудки.
Сердце Марка понеслось галопом, всё быстрей и быстрей, а хорошего настроения после корпоратива, как не бывало: «Ого, вот тебе и привет из девяностых!»               
И Марк вдруг ощутил себя так, как будто стоит он один-одинёшенек в чистом поле. Укрыться не за что, и скрыться невозможно. А на него из ниоткуда, со всех сторон, целятся дула, из которых вот-вот шарахнет смерть.                Марк инстинктивно  оглянулся вокруг, но в парке никого не было.               
Первой мыслью было рвануть к генералу МВД, на совещаниях которого он как советник бывал не раз. Но что он ему скажет? Ведь доказательства того, что угроза пришла от банка «Золотой», у него нет и быть не может. Звонок же — явно с «левого» телефона.
Прикинув, что вся семья уехала к бабушке в Беларусь, и в ближайшее время им ничего не угрожает, Марк немного успокоился и решил рискнуть. Нашёл визитную карточку и набрал номер телефона президента банка, с которым раньше виделся не один раз.
— Добрый день, господин президент! Рубин беспокоит.
— А, Ма-арк Заха-арович, как же я рад вас слышать, — пропел елейный голос президента, хоть на хлеб намазывай.
— Мне только что от ваших ребят звоночек поступил. Думаю, нам надо встретиться лично. Поговорить. Проблемы не нужны ни вам, ни мне, и, я надеюсь, что мы сможем прийти к общему знаменателю. Буду ждать вас на Поклонной горе напротив мемориала в 19:00, — и сразу вырубил телефон.
Ровно в 19:00 Марк прибыл на Поклонную гору. Никого не застал. Пытаясь успокоиться, стал прогуливаться взад и вперёд напротив мемориала. Солнце куда-то делось, и ветер гнал по небу густые тёмные облака, как пастух гонит отару овец, спеша укрыться от надвигающегося ливня. Прошло более получаса.
«Чёрт, зря позвонил... Кто — я, а кто — они? Вырубить меня — для них раз плюнуть. Семью не найдут, так меня вечером в подъезде примут. Код знают. Шарахнут битой по голове или по хребту — и ойкнуть не успею. Даже если выживу — калекой стану. И ведь не докажу потом, кто это сделал. Менты спишут на обычную попытку разбоя. Так, и что придумать? А если у Миши спрятаться на время? Точно. Всё лучше, чем рисковать, идя домой…» — кружились мысли.
И тут нарисовались два джипа, затормозив рядом с ним. Собрав волю в кулак, Марк подошёл к президентскому джипу, открыл заднюю дверцу и, приблизившись к лицу хозяина на расстояние менее приличного, выпалил одним духом, перейдя на «ты»:
— Слушай меня внимательно. С тобой тут куча отморозков. И вы легко можете вывезти меня в лес и там зарыть. Но ты отлично знаешь, на кого я работаю. На губернатора Громова. Завтра на моё место придут трое, четверо, пятеро юристов! Столько, сколько он пошлёт. И ты своими тухлыми угрозами их всех не запугаешь! А может, губернатора грохнуть хочешь?! Ну так попробуй! 
Громко хлопнув дверцей, Марк повернулся и, едва сдерживаясь, чтоб не помчаться прочь, не спеша направился к станции метро. По взревевшим и вскоре затихшим моторам понял: уехали.
Не долго думая, Марк сел в метро и двинул к Мише Гордону, дружбу с которым он  ценил уже четыре с хвостом десятка лет и которую искренне считал одним из самых больших подарков своей судьбы.
Миша,  редактор научной литературы в издательстве «Наука», в то время тоже куковал один в своей квартире на Большой Грузинской, а его жена все дни пропадала на даче, где у неё располагался просто образцовый огород. И Марк, не вдаваясь в подробности, поведал Мише об угрозах банка.                — Короче, я поночую у тебя с недельку? — Закончил Марк.                — Конечно! Не вопрос. И мне повеселее будет! — ответил Миша. — Да, кстати, может тебе действительно лучше заболеть? Когда на кону — миллионы долларов, такие угрозы пустыми не бывают...                — Посмотрим... — Буркнул Марк, которому сейчас меньше всего хотелось вступать в дискуссию с лучшим другом.
И вот потушен свет. Но сна нет ни в одном глазу. Марк вспомнил сабантуй в коллегии. «Двадцать пять лет... Полжизни... Сколько же интересных дел через меня прошло... А самое первое дело...» — И Марк исчез из мира настоящего, перенесясь в тот прошлый и далёкий год, когда в свои двадцать четыре впервые получил он уголовное дело как адвокат, защитник. И надо было защищать…нет, не насильника и не убийцу, а...
               
ПЕРВОЕ УГОЛОВНОЕ ДЕЛО
Серёга Коваленко рос в простой крестьянской семье вместе с младшим  братом в селе Петровском.                Папаша, возвратившийся с войны, где перенёс контузию, имел две страсти. Уж если начинал работу, то мог до ночи не заканчивать. Ну а вторая страсть попроще — самогон. И, если выпьет, то и Серёге, и матери его — хоть из дому сбегай. Лишь только младшего, любимчика, не трогал.
И то ли от несчастной в доме жизни, а то ли от характера с рождения и неконфликтного, и робкого, не только дома, но и в школе Сергей старался незаметным быть. Сидел всегда он на последней парте, учился еле-еле.                Зато привыкшие к сельской работе руки росли из нужного места. Особенно легко ему давалась столярка, и плотницкое дело.                С пятого класса  то ли после очередных побоев отца, то ли по другой причине стало резко съезжать у Серёги зрение. И по причине этой в армию его не взяли. Так он и остался в селе из сверстников почти один. В колхозе плотничал и на удивление односельчанам не пил, как все другие мужики.                Скорей всего, поэтому его и присмотрела Настя из Октябрьского, соседнего села.                И хоть молва о ней шла нехорошая, Серёга потянулся к ней всей душой.                Ведь ни одна из тех, кто носит юбки, до этого на него даже не взглянула.                А Настя подошла сама и предложила погулять и искупаться в речке.                И в тот же вечер преподала ему науку сладкую любви.                Только не знал Серёга, что к тому моменту Настя уже была слегка беременна. Да только хахаль её бывший, Васька, как в армию ушёл, так вскоре и обрадовал её: «Меня не жди. Я тут невесту встретил. Прощай...»
И что ей оставалось? Не в Москве ж жила. Позору от односельчан не оберёшься. А тут Сергей — не пьющий, работящий. Чего ж ещё желать?! Через неделю и сыграли свадьбу. Отец его к тому времени умер, а мать и рада была, что у старшего семья будет.
Через семь месяцев родилась Танька, а через пару лет — Андрей. Серёга мало того, что в колхозе смену отрабатывал, ещё и брал халтуры: кому забор поправить, кому — крышу. Все денежки — в семью. Казалось, жить бы Насте и радоваться!                Так нет. Пять лет после рождения детей она ещё держалась кое-как,  ну а потом пустилась во все тяжкие. И первым, с кем Настя спуталась, был вернувшийся из армии, успевший и жениться, и завести детей, и развестись — её любовник прежний Васька.
Село — не город, шила в мешке не утаишь. То одна сердобольная душа, которой Серёга помог, то другая — шепнули ему, что жена, мол, твоя — не верна. И что Серёга? Схватил ремень и ну учить блудливую?                Нет. Просто замолчал. В глаза жене смотреть не может. Ещё больше работать стал, почти до ночи. Чтоб прийти, когда уже все спят, перекусить и спать.               
И хоть в одной постели спали, а будто и не было их друг у друга.                Ни ласк, ни разговоров, ничего. Так год прошёл, и понял, наконец, Серёга, что жизни нет, да и не будет. Умерла его мать, брат в городе жил, дом отчий опустел.                А потому собрал нехитрые свои пожитки, поцеловал детей да и вернулся в своё село. И вскоре получил повестку в суд  — подала Настя на развод и на алименты. Суд их развёл и алименты взыскал, да только решение того суда вместе с исполнительным листом пришло на адрес Насти. Серёга так о нём и не узнал.   
На суд Серёга не поехал, в колхоз работать не пошёл. Пристроился в бригаду строителей-шабашников. И с ними разъезжал по области, туда, где выгодней была работа. Стал выпивать, но понемногу, ведь помнил батькову науку. А так, как деньги им наличные платили, без всякого учёта, то алименты он, конечно, не платил.          Хотя при случае передавал подарки детям: одежду, книжки и обувку. Старался подгадать, когда Настя была в отъезде, проведывал детей. Душа болела, что живут в разлуке.
                ___________________________
Так год минул. Однажды утром в дом Серёги явился участковый лейтенант и приказал ему поехать в город в милицию  к следователю. Поехать-то Сергей поехал, да вот назад уже и не вернулся. Арестовали.                Статья простая — уклонение от уплаты алиментов, а наказания может быть только два: год исправительных работпо месту основной работы с вычетом 20% заработка или год лишения свободы в колонии общего режима.
Попав в кабинет следователя и увидев перед собой огромного, с лицом, как из гранита красного, капитана, Серёга оробел настолько, что ни на один вопрос не дал ответа. Потупив взор, потея и кряхтя, он думал только об одном: чтоб это всё скорее закончилось, и чтоб ему не видеть больше эту багровую рожу.
А так как характеристику шабашники дать не могли, а адвокат особо не старался, влупили нашему Серёге весь год лишения свободы, который, к его счастью, он отбывал в хозяйственном отряде следственного изолятора. Порядок там блюли суровый и беспредела допускать не позволяли. В колонии забитого и духом слабого Серёгу ждала бы участь незавидная.
Год протащился, не пролетел. За этот год один раз на свидание к нему приехал брат и всё. Ни Насти, ни детей...                Серёга Коваленко, казалось, постарел на все пятнадцать лет. Морщины не по возрасту избороздили лоб. А что ж — не на курорте прохлаждался. На выходе из изолятора его никто не встретил. Поехал на автобусах да с пересадками в своё село.
Когда домой вернулся, вечерело. Вошёл он в хату... а там густой слой пыли и паутина по углам. И тут же стук в незапертую дверь:                — Серёга, ты? — Он оглянулся.                Соседка Тимофеевна:                — Уже вернулся? Ну, слава Богу! Как ты там?                — Да, так... нормально...                — А в хате, я смотрю, совсем-то не нормально. Всё паутиной заросло. Ну, ничего, сейчас поправим.
Через минуту и другая соседка  заявилась. И так они втроём взялись за дело, что вскоре небольшая хата сияла чистотой внутри и вымытыми окнами снаружи.                И тут же просьбы от обеих им помочь: одной колодец выкопать, мол, старый засорился. Другой — входные двери заменить. Платить, конечно, не платили, зато кормили сытно и от пуза.               
Конечно, он на следующий день смотался в Настино село, проведал деток. Жену бывшую в доме не застал, а дети бросились к нему, как десять лет не видели!
Прошла неделя и в один из дней нарисовалась... Настя.                Серёга, как её увидел, аж перестал дышать. Обиды прошлые забылись, а любовь осталась: «А я ведь о ней думал каждый день в тюрьме. Если бы попросила, простил бы все измены... Неужто снова хочет жить со мной? Вот было бы здорово!»                Но у неё было другое предложение, которое хоть и согрело сердце, но ощущение несбывшейся мечты осталось горьким привкусом от той короткой встречи.
Только закончил он соседкам помогать, а на пороге  — раз! — и вот он, бригадир шабашников.                — Привет, Серёга! Вовремя, друг, ты откинулся. У нас объект приличный — коровник новый строить. Причём, недалеко. Ты даже дома будешь ночевать. А нам твоё искусство — во как сгодится! Что, договорились?                — Ну, если дома ночевать смогу... договорились.                Теперь время снова летело. Прошло полтора года. И вновь повестка к следователю в районный центр. И вновь оттуда Серёга не вернулся. Арестовали...
                _________________________
Баштанка — посёлок городского типа — хоть и считался районным центром, но походил скорее на большое село, раскинувшее россыпь беленьких мазаных домиков вокруг зеркального пруда в центре посёлка.                Туда и прибыл Марк в жарком июле после стажировки теперь уж полноправным адвокатом. И, конечно же, помня чуть ли не наизусть речи виднейших российских адвокатов и их фантастически выигранные дела, он мечтал о первом своём деле, как о ракете, которая сразу же вознесёт его в Космос, к вершинам юриспруденции.
 Но вскоре из суда пришло уведомление, что через неделю состоится процесс по уголовному делу, где вследствие отсутствия у подсудимого адвоката, приглашённого им или родственниками, юрконсультация «должна выделить адвоката по назначению суда». Юрконсультация выделила Марка.                И вот он, обливаясь потом в душной «парилке» судебной канцелярии, читает тоненькое дело о злостном алиментщике Сергее Коваленко, уже отбывшем год за то же самое и снова не платившем алименты на двоих детей.               
По документам дела всё сходится точно: есть заявление бывшей жены, есть исполнительный лист, выписанный судом, есть сведения о зарплате за работу по договорам. А вычетов на алименты нет.                Марк смотрит все допросы Коваленко: их два. И ни в одном он объяснить не мог, что же мешало ему содержать детей. Ответы односложные: лишь «да» и «нет».
«Боже! И это моё первое дело! Об алиментщике, который уже отсидел год за неуплату и вновь не платил больше года. Ну, и ежу понятно, что тот же год он и получит. Каким бы Курским соловьём не разливался я, да хоть стихами говорил бы, получит Коваленко тот же год. И чем я помогу ему? Зачем ему я нужен?!» — всё больше уходя в минор, расстраивался Марк.                Быть может он бы и смирился с тем, что в данном деле предложена ему лишь роль статиста. Смирился, если б... не вошёл судья.   
                __________________               
Об этом персонаже Марк успел наслушаться и от своих коллег, и от соседей.          Судья Иван Портнов  — единственный судья в районе. И ощущал себя он, как самый настоящий царь и бог.                Судьёй он проработал уже двадцать лет, был юридически подкован лучше многих, имел поддержку в областном суде. Прокуратура и милиция его боялись и старались не конфликтовать. А, значит, мог Портнов вертеть делами, как хотел. И, если что-то не понравилось, то в его власти было вернуть любое дело на доследование, а это явный брак в работе следователя или прокурора. Между собой юристы звали его «Иван Грозный»                Портнов от этой бесконтрольной власти так обнаглел, что мог себе позволить, если бывало летом жарко, прямо в ходе судебного процесса разуться и ставить ноги в таз с водой прохладной. И продолжать слушание дела, как ни в чём не бывало.                И хотя все это видели и знали, внимания на чудачества судьи никто не обращал.       Тем более, что профессионализм свой он подтвердил: за двадцать лет имел всего лишь две отмены приговоров.                Единственная личность, кого Портнов боялся, была... его жена.                Субтильная и маленького роста, но со стальным характером и взглядом, она держала мужа в таких ежовых рукавицах, что он не смел и думать, чтобы тайком отвлечься от неё с какой-нибудь молоденькой, хотя таких прелестниц при его высоком положении, в посёлке том найти было не трудно.                А потому, как семейными узами Портнов был скован крепче кандалов чугунных,       сам на разрывы брачных уз своими земляками, на разводы, значит, смотрел он крайне негативно. И развестись у него было очень сложно.                Естественно, что алиментщиков судья и вовсе ненавидел, и это знали все в посёлке.
Вот Марк впервые смотрит на судью и удивляется   — что-что, но на Ивана Грозного тот даже близко не похож. Маленький пухлый толстячок лет так под шестьдесят, с головой, как бильярдный шар — кругленькой и бритой налысо. Лёгкая тенниска расстёгнута почти до пояса, живот, как волосатый баскетбольный мяч.                — Так-так, у нас в Баштанке новый адвокат? И как тебя звать-величать, сынок?                — Я, Рубин. Марк Захарович.                — Понятно, Марк Захарович. И сколько же тебе годков?                — Уже двадцать пять...                — Уже?.. Солидный возраст! И сколько дел провёл? — Марк покраснел:                — Ну... Это первое.                — Ах, первое?! Так ты его прочёл?                — Прочёл...                — Я вот что тебе скажу. Читать тут нечего. Балбес уже за то же самое год срока отсидел. Не помогло. Не осознал и не исправился. Ну вот давай в игру сыграем: представь, что ты — судья на моём месте. Представил? — Марк удивился, но кивнул.                — Представь, что вот тебе сейчас и нужно это дело рассмотреть, ведь ты же изучил его?                — Да, изучил...                — Ну и какой же приговор ты вынесешь?! — Открыто издевался Иван Грозный.                Марк отвёл взгляд и опустил голову. Молчал.                — Молчишь? Вот то-то и оно. Твой Коваленко... он же не только конченый балбес, он и подлец! Чтоб о своих кровиночках не думать, не помогать несчастной одинокой матери их содержать?! Да будь моя на это воля, я бы влепил ему... да не один, а все три года! — В благородном порыве воскликнул судья. — Эх, жаль, закон не позволяет. — Он так же быстро, как и вспыхнул, успокоился. — Так что давай-ка ты сынок,не парься взаперти, чеши на пруд. Поплавай, рыбку полови. Ну а свои три слова на процессе скажешь — защита есть защита. — И с этими словами колобок выкатился из канцелярии, оставив незакрытой входную дверь.
Марк тяжело вздохнул, но делать в канцелярии и вправду больше было нечего.        Уже через десять минут он погрузился в тень густых кустов на берегу пруда в укромном уголке. Народу в это время там не наблюдалось. Марк растянулся на траве:                «Да, вот тебе и правосудие. И состязательный процесс. Судья ещё до слушания дела внутри себя уже составил приговор, и максимальный срок определил. Хотя... по документам в деле так и получается. У Коваленко рецидив — повторное после отсидки уклонение от уплаты алиментов. И что же я? Смирюсь с тем положением, что первое в моей практике дело проиграю? А Иван Грозный... он так уверен в своей правоте.  И что, склониться перед ним? Рубите голову моему подзащитному, я ведь бессилен... Ну, нет! Как там говорят: «Каково начало, такой и конец!» И даже если нету выхода, я всё равно его найти обязан! Ведь подсудимый на меня надеется, наверно...»
Вдруг вспомнился его последний разговор всего лишь год назад  после последнего выпускного экзамена по уголовному процессу с профессором Грушевским, поставившим ему «пятёрку». Они сидели на лавочке в опустевшем дворе и наслаждались бархатным ветерком и совсем нежарким, хоть и июльским солнцем.                — Илья Петрович, я в адвокатуру распределился. Как думаете, реально ли смогу я помогать своим будущим подзащитным? — Спросил Марк.                — Вообще-то, как преподаватель, того, что я тебе сейчас скажу, я говорить не должен. — Грушевский помолчал. — Но ты уже и не студент. Считай, что мы коллеги, что оба мы юристы, так? — Улыбнулся профессор. — Озадаченный Марк кивнул.                — Ты знаешь, почему я, сделав неплохую, в общем-то, карьеру в прокуратуре, уволился и стал преподавателем?                — Ну, то, что вы были в прокуратуре области, пожалуй, знали все студенты, — ответил Марк. — А почему ушли — об этом разговора не было.                — Вот тот-то и оно. Об этом знали только мои близкие... ну и вот ты узнаешь... — задумчиво проговорил Грушевский.                — Это решение пришло ко мне не сразу, годами зрело, и когда почувствовал, что больше не могу, я и ушёл в науку. -- Продолжал профессор.                «И что же с ним случилось? Чтобы с высокой должности по своему желанию уйти и начинать с нуля научную карьеру?!» — Марка просто съедало любопытство.                — Ну, слушай. Проработав года два я вывел некую закономерность. Закономерность всей нашей судебно-следственной системы. И, знаешь, она меня совсем не порадовала. Смотри, что получается. Вот попадает к следователю дело. И он видит, да обвиняемый по той статье, что возбуждено дело, реально преступил закон. Но, если сильно постараться, натянуть, то можно обвинить его и по ещё одной статье. И тут следователь рассуждает: «Если я оставлю только одну статью, а суд решит, что надо было две — мне дело кинут на доследование. А это — самый настоящий геморрой и брак в моей работе. Но если я впаяю ему две статьи, и суд решит, что та другая —лишняя, он просто оправдает подсудимого по этой липовой статье, осудит по одной, и никаких проблем». Так, Марик,  дело  и передаётся в суд по двум статьям.                — Но суд-то, суд, конечно же, увидит, что человек несправедливо обвинён?! — Воскликнул Марк.                — Не так всё просто... Суд, конечно же увидит. Но наш судья «народный», к большому сожалению тех, кто писал закон, и к сожалению всего советского народа — он мыслит так же, как и следователь:                «Ну да, второе преступление тут явно за уши притянуто, и если строго по закону, я должен по второй статье немедля оправдать. Но... если прокурор вдруг принесёт протест и суд вышестоящий согласится с ним, мне попросту отменят приговор. А несколько отмен подряд, и кресло тёплое своё я потеряю. Зачем мне это. Уж лучше пусть по жалобе защитника вышестоящий суд сам уберёт эту статью, а по другой осудит.» — Понимаешь, Марк?
У Марка же по ходу этой исповеди чернело и чернело на душе:                — И что вышестоящий суд?..                — А у него своё ЦУ — ценное указание Верховного Суда: поддерживать стабильность приговоров районных судей! Ясно? И вместо, например, 2-х лет колонии несчастный подсудимый получает все 5, 6, 7 или даже больше. Ты знаешь, это незаконно и несправедливо, но сделать ничего не можешь. Тут и задумаешься: так чему ты служишь? Добру, закону или злу?                — И что? Замкнутый круг? Выхода нет?                — Конечно, исключения бывают. Но очень редко. Ты в этом убедишься сам. Так вот, со временем я понял, что являюсь только «винтиком» в судебно-следственной машине, которая со всей своею тьмой  винтов и шестерёнок вращается только в одну, конкретно — в обвинительную сторону, и, если я попробую в другую сторону крутиться, она просто меня сломает: хрусть — и нет! Когда я это понял, служить заведомой неправде больше не хотел. Тогда-то и уволился, ушёл в науку. И слава Богу, что не поздно! Такие-вот дела... — Закончил профессор.               
Настроение Марка к тому времени было уже ниже ватерлинии, и, предчувствуя, что вряд ли он услышит что-нибудь хорошее, всё же спросил:                — Профессор, а какой же будет моя роль в системе этой? Что я смогу, как адвокат?                — И тут порадовать тебя мне нечем... — Грушевский мягко положил руку на плечо Марка. — Смотри, ты будешь выступать, бороться с государственной машиной, которая имеет все права: оперативники, следователи, прокурор и суд. Так следователь вправе: задерживать подозреваемого, допрашивать его, искать свидетелей и их допрашивать, назначать экспертизы, исследовать вещественные доказательства и прилагать их, обыскивать недвижимость и изымать любые документы и многое другое. И в этом ему помогает целая армия оперативников. — Профессор сделал небольшую паузу. —Таким вот образом, работая несколько месяцев а то и год, они готовят дело. Причём, это не просто дело, а несколько томов. А что же адвокат? Он появляется тогда, когда всё дело уже сшито, все доказательства разложены по полочкам, и вся их совокупность свидетельствует лишь о том, что подзащитный твой виновен! Виновен! Так утверждает следствие и одобряет прокурор.                — Профессор, так получается, что адвокат для «галочки»? А состязательность защиты с обвинением лишь видимость?! — Воскликнул Марк.                — Не однозначный тут ответ. Не однозначный. Конечно, по сравнению с правами государственной машины ты — бесправен. И у тебя нет права проводить своё расследование. Но... Как я уже сказал, система с обвинительным уклоном даёт тебе возможность воевать в суде, пытаясь доказать, что обвинён твой подзащитный несправедливо. Что следователем так или иначе объём реальный обвинения твоему подзащитному завышен, увеличен незаконно. Что не по двум статьям, а только по одной нужно его судить. И тут-то тебе вовсю понадобятся знания и уголовного права, и уголовного процесса. Ведь следователи тоже люди, и иногда такие ляпы допускают, что если в институте ты не зря штаны просиживал, то сразу их ошибки обнаружишь. На этом тоже можно дело выиграть в суде. Поэтому, то, что учил, не забывай и память постоянно освежай. Понятно?                — Понятно... И хоть нарисовали вы такую мрачную перспективу, но всё же я надеюсь... Вот я читал недавно речи дореволюционных российских адвокатов по уголовным делам. Так там они, казалось бы, совсем из безнадёжных ситуаций своих клиентов доставали...                — Так ведь до революции и уголовный процесс-то был совсем иным. Сейчас у нас судья и два народных заседателя. Так?                — Так.                — Да только то, что лично сам судья решит, то и подпишут заседатели. А раньше заседатели были присяжные. И лишь они решали: виновен, не виновен. А было их не двое, как сейчас, а все двенадцать. Короче, Марик, власти у народа было больше. — При этих словах Сивцов быстро оглянулся по сторонам, не слышит ли их кто-нибудь ещё. — Ну, ладно. Ты, брат, не горюй. Учился ты отлично все эти годы, а, значит, вооружён неплохо. Так что, удачи тебе, адвокат! — При этих словах они поднялись со скамейки и крепко пожали друг другу руки.
                ___________________________
Воспоминания закончились. Марк оглянулся вокруг. Справа от себя он заметил пожилого рыбачка, пристроившегося на ящике с рыболовными снастями и сконцентрировавшегося на солидном красном поплавке.                «Он пробует ловить сазана или карпа. — Подумал Марк. — А может и мне попробовать закинуть удочку? Только не в пруд, а в моё дело первое. Да, пусть  Грушевский и предупреждал, что в кодексе не предусмотрено статьи, чтоб адвокатам вести следствие. Только... а где запрет? Запрета тоже я не видел. Вот в деле нет характеристики Сергея Коваленко. Так почему бы мне не прошвырнуться к нему в сельсовет, поговорить и, если, не такой он и плохой, то попросить характеристику, которую затем я предъявлю в суде? Всё, завтра выезжаю!»
На следующий день старенький «Пазик» тащился по грунтовке в село Петровское. Солнце пекло вовсю, окошки, чтоб не задохнуться, приоткрыли, и вездесущая дорожная пыль дожала в салоне, как сигаретный дым.                С каким Марк ехал настроением? Ну, явно не мажорным!                «Какого чёрта я попёрся? И что меня там ждёт? На что рассчитываю? Что Коваленко вдруг окажется героем? Его наверное и все сельчане презирают. Как можно не любить своих детей настолько, чтоб пожалеть им денег?! Ну ладно. Зато хоть буду знать, что всё, что мог я сделать как защитник — я сделал». — Утешил себя Марк.
Автобус тормознул на площади у магазина. Марк сошёл. У продавца спросил, где домик Коваленко, и пот смахнув со лба, направился вдоль улицы. А вот и небольшая хата, и рядом у соседей свежеструганный забор, ещё без следов краски. За ним седая женщина вешает простыни на длинную верёвку между двумя столбами.
— Простите, Коваленко здесь живёт? — К ней обратился, улыбнувшись, Марк.                — Да, здесь. — Большие серые глаза внимательно ощупывали Марка с головы до ног.                — А вы, значит, его соседка? Попить водички не найдётся? — Женщина кивнула и через минуту вынесла из дома кружку воды. Марк выпил, поблагодарил.                — Я адвокат, Марк Рубин. Ну, а вас, как величать?                — Я... Тимофеевна, — смутилась женщина. — Вы адвокат Серёги?                — Да, верно. А вы знали, что он арестован?  — Соседка подошла поближе.                — Да слышали мы. Только за что его закрыли, мы не знаем.                — За неуплату алиментов...                — Что?! — Глаза Тимофеевны вспыхнули таким неподдельным возмущением, что Марк мгновенно, шестым чувством, понял — сейчас будет сюрприз.                — Кому он алименты не платил? — Вскричала Тимофеевна. — Профуре этой?! Насте?! За что же ей платить, если ребята жили с ним всё время, после того как вышел из тюрьмы. Они и в школу тут у нас ходили. А кто их содержал, поил кормил и обувал? Серёга! Он, правда, иногда по выходным возил их к матери... но и то не по каждым. И что ж его опять в тюрьму? Не по закону это!
На этот крик и другая соседка подтянулась. И вот они уже в две глотки хают бывшую Серёгину жену и всячески оправдывают Коваленко:                — Да он же у нас лучший столяр! А какой хороший, уважительный! Вот это новый мне забор поставил! Васильевне колодец вырыл! Уж если и таких порядочных и добрых сажать будут, то, значит, нет у нас закона, только на бумаге! А вы, как адвокат, обязаны его оттуда вытащить! — Не останавливалась Тимофеевна.
Что чувствовал Марк в ту минуту?                Да для него услышанная новость была, оглушительней, чем гром среди ясного неба!                Столбом застыв, он наслаждался каждым словом Тимофеевны, открывшей для него ту самую дорогу в Космос, о которой он так мечтал. Ведь, если дети все полтора года жили с отцом и он их содержал, значит, и алименты он жене платить не должен! Вот это поворот!
Оправившись от столь необычайного сюрприза, Марк принялся за дело.                Он тут же записал подробно показания Васильевны и Тимофеевны и вместе с ними навестили Сельсовет.                Там секретарь на эти показания поставила жирную круглую печать, что было равносильно заверению нотариуса. Плюс написала краткую, но ёмкую характеристику Сергея Коваленко, отметив и поведение его примерное, и помощь людям, и, конечно, любовь к детям, а также указала, что здесь они учились в школе.                И тут же в Сельсовете Марк спросил:                — А если я попрошу вас в четверг приехать в суд? Приедете?                Женщины переглянулись. Заметив их сомнение, Марк пояснил:                — Поймите, ваши показания в суде помогут вытащить Сергея из тюрьмы! Что может быть честней и благородней?! И если дело в деньгах, я оплачу дорогу вам! Договорились?                — Ладно. Ответила за всех секретарь сельсовета. В какое время надо быть?                — Начало суда в десять. Успеете?                — Успеем. Первый автобус в семь. До встречи, Марк Захарович!
И Марк, такой счастливый, будто он уже выиграл дело, попылил на том же старом «Пазике» назад в районный центр.
                _____________________________
На следующий день Марк снова был в дороге. На этот раз автобус вёз его в Октябрьское, где проживала Настя.                Марк начал сразу с Сельсовета, где адвоката принимал сам председатель. А так как в небольшом селе все знают друг о друге всё, то информация вчерашняя соседей Коваленко была уверенно подтверждена:                — Я так скажу, позорит Настя всё село. Из города аж хахалей домой таскает! — Пылал от возмущения предсельсовета. — Детей Серёге отвезла — мешали, видно, ей гулять. Ещё и алименты требует с него?! Её саму бы надо изолировать за нескрываемый разврат!                — Вы сможете всё это подтвердить в суде? Я вас прошу! Ведь ваши показания помогут Коваленко избежать тюрьмы! — Проговорил с нажимом Марк.                Подумав, председатель согласился:                — Я ещё и пару свидетелей возьму, — заключил он.
Оставшиеся дни до суда Марк тщательно готовил выступление, хотя и понимал, не всё так просто.                Проблема была в том, что, взяв к себе детей, Серёга по незнанию не обратился в суд, чтоб отменить взыскание с него тех алиментов, которые он должен был платить, когда и сын, и дочь жили с женой. А, значит, исполнительный лист всё ещё был в силе.
И вот наступил день суда. Свидетели не подвели, приехали все пятеро.                Кроме них, в зале суда Марк сразу увидел красивую, но небрежно одетую и с далеко не аккуратным макияжем женщину и с ней двоих детей: мальчика лет восьми и девочку лет десяти.                «Бывшая и дети Сергея...»  — отметил про себя Марк.
 Конвой доставил Коваленко. Марк подошёл к своему первому клиенту. На скамье подсудимых мешком сидел осунувшийся и давно небритый, с потухшим равнодушным взглядом человек, лет тридцати пяти. И взгляд его при виде адвоката не изменился.                Марк наклонился к нему и шёпотом:                — Меня зовут Марк Захарович Рубин. Я ваш адвокат. Вы почему не говорили следователю, что дети в это время жили с вами?                — А он меня не спрашивал...                — Но почему же вы вину признали, когда детей вы содержали сами?                — Но я же алименты не платил... Так и следак сказал и показал бумаги. Я и признал.                И в это время секретарь провозгласила:                — Встать! Суд идёт!
В зал выкатился Иван Грозный, а с ним два заседателя. И обе — женщины.                «Ну в женщинах я точно не получу сочувствия...» — Подумал Марк, присаживаясь на свой стул.                Судья (на этот раз он соизволил надеть белую рубашку), следуя уголовно-процессуальному кодексу, объявил состав суда, спросил, нет ли отводов судьям или прокурору и, задавая анкетные вопросы, установил личность подсудимого.                В глазах Ивана Грозного читалась столь явная скука, что Марк невольно подумал:                «Наверное, уже и приговор написан. А весь процесс, всё, что сейчас произойдёт, для нашего судьи всего лишь пустая, хотя и необходимая формальность...»                Его размышления прервал вопрос Портнова:                — Имеются ли у сторон ходатайства до начала судебного следствия? Прокурор?                — Нет, не имеется.                — Хорошо. Адвокат?                — Имеются, товарищ судья! — Брови Портнова удивлённо взметнулись вверх:                — Какие?                — Прошу вас ознакомиться и приобщить к уголовному делу заверенные надлежащим образом объяснения соседей моего подзащитного, объяснения односельчан его бывшей жены, а также ознакомиться и приобщить к делу характеристику Коваленко, выданную органом власти по месту его жительства. Прошу также заслушать авторов объяснений, прибывших сегодня в суд, в качестве свидетелей.               
И тут у прокурора и судьи на лицах, как по команде, появилось выражение героев  последней сцены пьесы «Ревизор» — их изумлению не было предела. Опомнившись, Портнов спросил:                — Мнение обвинителя по заявленному защитой ходатайству?                — М...м... — замялся прокурор. И было видно, как ему не хочется смириться и удовлетворить ходатайство защитника. Но, не найдя серьёзных оснований для отказа, прокурор буркнул в стол:                — Не возражаю...                Переглянувшись с заседателями, судья провозгласил:                — Посовещавшись на месте суд постановил: ходатайство защиты удовлетворить. Свидетелей прошу покинуть зал.
«Что ж, первый этап выигран. Посмотрим, как поведёт себя наш Иван Грозный дальше...» — подумал Марк.                — Суд приступает к допросу подсудимого! — Объявил Портнов. — Подсудимый, что вы можете пояснить суду?                Как Марк и предполагал, ничего вразумительного в коротком выступлении Серёги не прозвучало.                — Вопросы прокурора? — Объявил судья.                — Подсудимый, вы знали, что с вас взыскали алименты на детей?                — Ну, знал...                — Вы их платили?                — Нет.                — Где вы работали?                — Мы строили коровник...                —Зарплату получали?                — Получал.                — А алименты не платили?                — Товарищи судьи, возражаю! На этот вопрос мой подзащитный уже отвечал. — Вскочил Марк.                — Возражение принимается. Ещё вопросы, прокурор?                — У меня нет вопросов. 
Судья повернулся к Марку:                — Вопросы защиты?   
Марк приподнялся:                — Есть вопросы. Коваленко, когда вы освободились из заключения?                Серёга встал:                — Ну, где-то года полтора с хвостом.                                — Когда вы увиделись с бывшей супругой?                — Да... вскоре после того, как вышел на свободу.                — При каких обстоятельствах?                — Она приехала ко мне домой...                — И с какой целью?                — Сказала, что нашла работу в городе. И чтобы я забрал детей к себе.                — И вы забрали?                — Да, на следующий день.                — И сколько времени ваши дети жили с вами?                — Ну... сколько... пока снова не арестовали...                — Ясно. Кто все эти полтора года содержал детей? Кормил, одевал, и так далее?                — Ну, я... А кто же?                — А ваша бывшая жена?                — Когда я отвозил их иногда на выходные, она кормила.                — Вы отвозили ей детей каждые выходные?                — Нет. Только когда просила...  пару раз в месяц, наверное.                — Каждый месяц?                — Не каждый...                — У меня нет вопросов.
Судья повернулся в сторону бывшей жены подсудимого:                — Потерпевшая Коваленко, встаньте! Что вы можете пояснить суду?
Настя медленно поднялась со скамьи. Щёки её горели, взгляд — в пол.                — Что мне сказать? Ну, не платил он алименты. Как развелись, так и не платил.
У прокурора не нашлось вопросов, а на вопросы Марка Настя, запинаясь, подтвердила, что дети жили с ним, учились там же в школе села Петровское.
Когда же пошла цепь свидетелей, не только подтвердивших факт проживания детей с отцом, но и довольно красочно обрисовавших моральный облик Насти, та, не выдержав таких изобличений, закрыв лицо руками, выбежала в коридор. Пришлось милиционеру, сопровождавшему Серёгу, по приказанию судьи вернуть её обратно в зал.                — Суд переходит к прениям сторон. — Объявил Портнов.               
Речь прокурора была краткой. Конечно, ему  было ясно, что следствие проведено поверхностно, что дело сшито только лишь по документам. Но и сдаваться он не собирался, ведь тогда надо было бы признать, что и сам он допустил огромный ляп, утвердив составленное следователем обвинительное заключение.                — Товарищи судьи! Считаю подсудимого виновным! Он, отбыв наказание за первое такое же преступление, не осознал и не исправился. Прекрасно зная, что по Решению суда о взыскании алиментов был выдан исполнительный лист, который всё это время имел силу, Коваленко и не подумал исполнить Решение суда. На протяжении полутора прошедших лет он алименты на двоих детей ни разу не платил, в суд с Заявлением об отмене решения о взыскании алиментов не обращался, поэтому прошу приговорить Сергея Коваленко к одному году лишения свободы. Учитывая, что у него повторная судимость, он должен отбыть наказание в колонии строгого режима.
«Вот так... — подумал Марк о прокуроре, — как будто он проспал весь судебный процесс. Как будто не было допроса Коваленко, его жены, свидетелей, не оглашались их объяснения... Да, прав был профессор Грушевский — не правосудию прокуратура служит!»
— Тварищи судьи! — Начал Марк свою первую речь в уголовном процессе. — Давайте зададимся вопросом: чему или кому служит ваше давнишнее решение о взыскании с Сергея Коваленко алиментов? И тут ответ лишь может быть один — оно служит интересам детей. Когда мой подзащитный был в первый раз осуждён за неуплату алиментов — тут нет вопросов. Дети проживали с матерью, и он ей должен был помочь их содержать. — Марк сделал небольшую паузу.                — Но вот сегодня пятеро свидетелей из разных сёл, среди которых представитель власти, все, как один и дали показания в суде, и подтвердили письменно, что весь инкриминируемый Сергею Коваленко временной период, все полтора года оба ребёнка проживали с ним. Учились в средней школе села Петровское. И содержал их только он: кормил, и одевал, и обувал. За что же и кому тогда он был обязан платить алименты? Его бывшей жене? А на какие цели она бы их потратила? Не на свои ль разнообразные гуляния с мужчинами?! Ведь за все эти полтора года она их видела даже не каждый месяц! Так они были ей нужны. — Марк снова сделал паузу. Он вспомнил, как на курсах адвокатского мастерства услышал так понравившуюся ему фразу: «Ораторское искусство — это искусство пауз...»                — И лишь их отец дал им не только достойное содержание, он дал им жар своего сердца, он дал им ощущение семьи! Заботу и любовь! То, что всего важнее для неокрепших детских душ. Ведь даже самая дорогая игрушка не заменит теплоту родительских объятий... — Марк вдруг услышал, как всхлипнула девочка, дочь Коваленко.                — И это тоже подтвердили нам свидетели-соседи. — Продолжил адвокат. — А значит, получается, что мой подзащитный был не обязан платить своей бывшей супруге алименты на содержание детей, потому что как раз он и содержал их всё это время. Кроме того, я предъявил вам характеристику сельского Совета села Петровское, где о нём сказано много хороших слов и ни одного плохого. Соседи тоже говорят о нём, как о настоящей палочке-выручалочке для односельчан в трудную минуту. Тому забор поставил, тому колодец выкопал, тому перекрыл крышу. А это в сельской жизни дорогого стоит!                Товарищи судьи! Мой подзащитьный заслуживает оправдания! Но, если вы не найдёте возможным согласиться с моим мнением, то, надеюсь вы согласитесь с тем, что наказания в колонии, да ещё и строгого режима, он не заслуживает априори!
В зале суда стояла тишина, изредка прерываемая всхлипами ребёнка.                Суд удалился в совещательную комнату. Обычно по таким простым делам судья карябал приговор во время заседания суда, и, посидев для вида в совещательной аж целых полчаса, затем зачитывал короткий приговор.                На этот раз все ждали больше двух часов.                Марк понял: там в совещательной закрытой комнате идёт нешуточная необычная борьба. И если у Ивана Грозного сомнений не было — карать по полной, то, видно, обе женщины всё-таки прониклись не столько горем Коваленко, сколько возмутились коварством и несправедливостью желаний Насти содрать с бывшего мужа деньги ни за что.            
И вот выходит суд.                Мотор у Марка не стучал, он, словно било, колотил в набат: «Что же объявит Иван Грозный? Неужто выполнит свою угрозу, озвученную мне при первой встрече?»  — Марк вдруг почувствовал себя так, как будто это его судят. Он зажмурил глаза и исчез из духоты зала суда... Он пропустил всё, что читал судья до слов: «Суд приговорил...» Тут Марк очнулся и услышал голос судьи:                —  Коваленко Сергея Семёновича к одному году... — сердце Марка замерло, затем ухнуло в пятки, — к одному году исправительных работ по месту основной работы с вычетом 20% зарабртка в пользу государства. Коваленко освободить из-под стражи в зале суда!                Как будто мощным пламенем вдруг охватило Марка. То ликование звенело в каждой клетке его тела с головы до ног. И сердце вновь в набат стучало, только сейчас — от радости.                Марк оглянулся на Сергея, которого как раз освобождали милиционеры. Смотрел и всё ещё глазам своим не верил: «Сергей свободен?!»                Марк видел, как сынок и дочка обнимали папу, смеясь и плача. Он видел и слезу в глазах Сергея.                И тут Марк ощутил такое счастье, какого раньше не испытывал он никогда:                «Я, вытащил Сергея на свободу? И я, почти ещё студент, могу влиять на судьбы? Влиять не где-то, а на доброй стороне! Что может быть важнее для людей и в то же время — для меня?»
— Спасибо, адвокат! — Сергей одной рукой обнял за плечи сразу и дочь и сына, другую же протягивал навстречу Марку. И Марк крепко пожал её. Затем он улыбнулся детям Коваленко.                — Ребята, вижу, вы уже большие, — заметил Марк, — и у меня к вам есть вопросик взрослый. Вы не против?                — Не против, — ответила девочка, внимательно глядя прямо в глаза Марку.                — С кем дальше вы планируете жить, с мамой или с папой? — Девочка вопросительно посмотрела на отца.                — Конечно с папкой, — ответил за них Коваленко.                — Тогда, папка, тебе совет. Ты отдохни, конечно, пару дней, Серёга, и приезжай ко мне в юрконсультацию. Ведь ты уже, наверное, врубился, чтобы опять не загреметь, надо оформить Заявление на отмену решения о взыскании с тебя алиментов. Отменим и больше над тобой не будет висеть Дамоклов меч тюрьмы. Договорились?                — Договорились, Марк Захарович. Ещё раз вам спасибо! А что такое Дамоклов меч?..
                _______________________

                Продолжение следует.