Бронзовые зеркала

Тот, кого позднее стали звать Саидом-Песочным, явился в городок Эль-Каньявераль в канун лунного затмения. Он не взбирался на стол. Его алтарём служил круг, выложенный из разноцветного песка на площади перед церковью Святого Исидора, колокол которой отбивал время с запинками, словно старый дьякон, забывающий молитву. Вместо змеиного яда он торговал чем-то куда более коварным: ощущением достоверности. Саид был невысок, сутуловат; его пальцы, длинные и всегда в движении, казались отдельными существами, живущими своей особой жизнью. На нём не было бархатных подтяжек, но было халата с узорами павлиньего хвоста, менявшего оттенки в зависимости от света.
Он вывалил из мешка на песок не пузырьки, а десятки мелких, безукоризненно отполированных бронзовых зеркал. Каждое — размером с детскую ладонь.
— Дамы и господа, — сказал он голосом ровным и глубоким, — я не продаю отражения. Я продаю инструменты для правки кривизны мира. Каждое из этих зеркал отшлифовано песком из семи пустынь и способно показать не то, что есть, а то, чем предмет или лицо могли бы быть, не искриви их порча, сглаз или собственная фальшь.
Говорил он это без тени циркового пафоса, скорее как учитель, объясняющий аксиому. Городок, привыкший к странствующим торговцам волшебством, насторожился. Его заявление было не столько дерзким, сколько непостижимым.
Для демонстрации он позвал мясника, Себастьяна Толстого, человека, чья рука не дрожала, когда он рубил бычью тушу, но чьё лицо словно было вылеплено из того же серого теста, что и его будни. Саид поднёс к его глазу одно из бронзовых зеркалец.
— Смотрите, — шепнул он так, что это услышали все. — Не на отражение. Сквозь него.
Себастьян смотрел долго. Потом его губы, всегда плотно сжатые, задрожали.
— Я вижу... — он сглотнул. — Я вижу, как строю корабль. Маленький, из кедра. А на носу... резная фигура лисы.
Толпа захихикала. Себастьян, никогда не покидавший пределов уезда, не умел отличить кедр от сосны. Но мясник вдруг заплакал — крупными слезами, — и это было так неожиданно и так искренне, что смех стих. Кто-то принёс воды. Себастьян отёр лицо рукавом и посмотрел на Саида с таким изумлением, словно увидел призрак.
Успех был достигнут. Маленькие зеркала раскупались за медные реалы. Люди уходили с ними, замкнутые в своей сокровенной вселенной обретённого соответствия. Но настоящий перелом случился, когда зеркало купил сам нотариус, дон Аурелио Мендос, человек, чья жизнь была цепью аккуратно запротоколированных актов. Он посмотрел в него у себя в кабинете, среди стопок бумаг, и увидел, как сидит на берегу моря и плетёт рыболовную сеть. Не рыбак — именно он, нотариус, с его пальцами, привычными к перу, а не к верёвке. Дон Аурелио не заплакал. Он побледнел, тихо встал, вышел из дома, оставив дверь открытой, и пошёл к берегу. Его нашли через три дня на отмели, с мокрыми штанинами и босыми ногами, пытающимся сплести что-то из водорослей. Он бормотал:
— Узел не тот... нить путается...
Его умыли, одели, привели в чувство. Он вернулся к своим бумагам. Но каждый вечер, когда солнце клонилось к закату, выходил на веранду и смотрел на горизонт с таким выражением, словно ожидал увидеть парус.
Горожане разделились на тех, кто видел в Саиде благодетеля, и тех, кто видел в нём соблазнителя, похитителя душ. Священник, отец Исидор, в проповеди назвал бронзовые зеркала «ловушками для нарциссов, обращёнными внутрь». Но слова его прозвучали слабо против молчаливого свидетельства сияющих глаз тех, кто обрёл в зеркальцах нечто похожее на утраченный обет. Сам Саид не проповедовал. Он сидел в тени тамаринда, попивал горячую воду с имбирём и записывал что-то в потрёпанную тетрадь.
Я, мальчишка, подававший тогда лошадям воду, стал его невольным спутником. Не учеником — свидетелем. Он не учил меня полировать зеркала. Он говорил, глядя куда-то поверх моей головы:
— Самое трудное — не создать иллюзию, мальчик, а заставить её пустить корни. Чтобы она начала менять саму почву, на которой растёт реальность.
Иногда он позволял мне листать его тетрадь. Там не было заклинаний. Были записи вроде такой:
«Донья Эсперанса сегодня купила зеркало. В нём она увидела, как гладит шёлк. Значит, её муж, сержант, скоро привезёт из похода ткань. Её ожидание уже лепит будущее. Она начнёт двигаться так, будто шёлк у неё в руках. Сержант, увидев это, испугается, что она повредилась умом, и, желая вернуть её к прежней жизни, действительно купит шёлк. Зеркало ничего не предсказывает. Оно лишь даёт желанию форму».
Кульминацией стала история с Алехандрой, дочерью торговца скобяным товаром. Девушка тихая, всегда с опущенными глазами, купив зеркало, увидела в нём себя играющей на скрипке. Она не владела ни одним инструментом. Но видение было так отчётливо, что, вернувшись домой, она принялась мастерить из коробки и проволоки нечто отдалённо напоминающее скрипку и стала водить по ней смычком, извлекая дикие, мучительные звуки. Отец, разъярённый этим безумием, отобрал «инструмент» и разбил его. Алехандра впала в горячку. В бреду она играла — её пальцы двигались в воздухе, а лицо выражало такое сосредоточенное блаженство, что родные в ужасе призвали не только лекаря, но и отца Исидора. Лекарь разводил руками. Священник молился. Саид, узнав об этом, пришёл последним. Он долго смотрел на бредящую девушку, потом тихо сказал:
— Вам нужно просто найти скрипку.
Отец, уже готовый ко всему, послал в соседний город. Привезли старый, расстроенный инструмент. Когда его положили рядом с Алехандрой, горячка стала отступать. Через неделю она сидела на крыльце, и пальцы её, не знавшей нот, сами находили мелодию, которую она прежде увидела в бронзовом зеркале. Играла она плохо, фальшиво, но с такой абсолютной серьёзностью, что это переставало иметь значение.
Именно после этого Саида-Песочного начали бояться по-настоящему. Не как шарлатана, а как человека, дёргающего за нити — невидимые, но крепкие. Он создавал не картины, а боковые проходы в самой ткани жизни. Дон Аурелио, потерявший интерес к своим актам, стал угрозой для всего бюрократического уклада. Мясник Себастьян, всё чаще посещавший пристань, начал распродавать имущество. Мир, выстроенный на чётких основаниях — рубить, считать, продавать, — дал трещину.
Противоядием этому стал не проповедник, а контрабандист Родриго по прозвищу Лис. Он явился не с зеркалами, а с ящиком дешёвых, кривых стёкол.
— Посмотрите сюда, граждане! — кричал он, став рядом с кругом Саида. — Не в эту вашу бронзовую муть! Сюда! Видите? Вот ваше настоящее лицо! Вот ваша настоящая комната! Вот ваша настоящая жена, которая точит вам мозги! Не какая-то там лиса на носу корабля, а селёдка на сковородке!
Стёкла его были невзрачными, но отражали узнаваемое, привычное, пусть и некрасивое. Люди, испуганные глубиной бронзовых видений, потянулись к этим кривым осколкам, как к спасательному кругу. В них можно было узнать себя — и успокоиться.
Саид наблюдал за этим с прежним спокойствием. Но я видел, как его пальцы, обычно подвижные, замерли. Он ждал. Конфликт, однако, разрешился не схваткой. Родриго-Лис, хвастаясь успехом, пил анисовую водку в трактире. Потом сорвался с крыльца, идя к своей лошади, споткнулся о корыто и упал лицом в кучу навоза. Когда его подняли, он протёр глаза и вдруг завопил не своим голосом:
— Я вижу! Я вижу, как развожу пчёл! Много-много ульев! И мёд цвета янтаря!
Он метался, кричал, звал жену, чтобы та принесла дымарь. Его связали. Анисовая водка, говорили. Белая горячка. Но крики его о пчёлах, о рамках, о матке-королеве были так же конкретны и убедительны, как когда-то плетение сетей дона Аурелио.
Саид встал. Подошёл к обезумевшему контрабандисту и положил ему ладонь на лоб. Родриго умолк, затих. Тогда Саид сказал тихо, но так, что услышали все:
— Он увидел в моём зеркале. Но зеркало было в его руках, а руки — в навозе. Всё смешалось.
Потом вернулся под тамаринд, закрыл тетрадь и сказал мне:
— Пора уходить.
Мы ушли ночью, оставив в городе несколько десятков бронзовых зеркал, каждое из которых продолжало свою тихую, необратимую работу по исправлению искривлений, которые само же и вызывало. Саид больше не торговал. Говорил, что его инструменты нашли хозяев. Мы шли к побережью, и он объяснял мне, что истинное чудо — не увидеть в зеркале лису на носу корабля. Нет. Вот если ты начнешь верить, что можешь быть тем, кто эту лису вырезал, а потом однажды утром обнаружить в своих руках резец и кусок дерева — и не помнить, как они там оказались. Это воистину чудо.
— Зеркало, — сказал он, когда мы проходили мимо старой миссии, заросшей бугенвиллеей, — не окно в иной мир. Это ключ от комнаты, о существовании которой человек давно забыл.
На берегу, перед тем как сесть в утлую лодку контрабандистов, он достал последнее, самое маленькое, бронзовое зеркальце. Оно было размером с монету и почти чёрным от времени.
— Это моё, — сказал он. — В нём я вижу только одно: пустыню. Песок. Никакой лисы, никаких скрипок, никаких кораблей.
Он смотрел в него долго, и в глазах его отражалась грусть. Потом отдал его мне.
— Возьми. Может быть, тебе повезёт больше.
Я посмотрел. В маленьком, тёмном круге увидел только собственное лицо. Но оно было другим: старше, спокойнее, с каким-то необъяснимым знанием в глазах. Я взглянул на Саида, чтобы спросить, что это значит, но его уже не было на берегу. Лодка стала точкой на горизонте, сливаясь с серой полосой предрассветного моря.
Я вернулся в Эль-Каньявераль много лет спустя. Бронзовых зеркал нигде не было. Мясник Себастьян торговал колбасой, с лицом, на котором не осталось и тени лисьего призрака. Дон Аурелио снова аккуратно заверял завещания. Алехандрой звали уже её дочь, игравшую на гитаре так же посредственно, как все остальные. Городок словно вернулся в свою бережно хранимую, проверенную реальность.
А я хранил маленькое тёмное зеркальце. По утрам смотрел в него и видел всегда одно и то же: лицо. Своё — и всё же другое. И за ним — бесконечный пейзаж, которого я никогда не видел, но который почему-то казался мне единственным настоящим домом.