Радоница

Невероятно было то, что Наташа, оказывается, всего на четыре года младше моей покойной мамы. Ещё и потому невероятно, что всегда на моей памяти она, Наташа, была красавицей блондинкой, молодой и энергичной. Собственно, вместе с Шурочкой, Наташиной матерью и подругой моей бабушки в одном лице, они мелькали изредка у родственников на праздниках. Я их плохо знала.

Накануне Радоницы я стояла у подъезда и набирала номер городского телефона. Видимо у Наташи не было мобильного.

– Доброе утро. Извините, Наташа, я раньше прискакала.

– Доброе. Не сочти за труд. Я уже старуха. Перейди улицу, возьми в Пятёрочке батон.

Дом у Наташи шестьдесят третьего года постройки. Они переехали сюда из коммуналки на Люсиновской. Наташа говорит, что во время войны там здорово бомбили. Почему-то фрицы попали в отделение Морозовской больницы, она предполагает, что целились в монетный двор. Там был монетный двор? А их послепожарный дом тогда беда миновала. Зато в шестидесятые они с Шурочкой везли кошку к ветеринару и из окон такси увидели, как их дом сносят.

А здесь, на Усиевича, их квартал поначалу называли "ХЛАМ" – художники, литераторы, артисты и музыканты.

Я поднялась на второй. Наташа уже открыла мне. Она была такая же худая, как раньше, только немного сгорбилась. Светлые волосы поседели наполовину. Ей очень шёл бордовый халат. Так же, как в молодости, говорила она взахлёб, бурно жестикулируя, только теперь поминутно задевала свои очки.

В светлых комнатах у окон виднелось множество растений, а на стенах висели картины. Мы прошли на кухню. Наташа накрыла там для меня стол. Кухонька была небольшая с просторной двухчастной чугунной раковиной и крохотной четырёхкомфорочной плиткой. Всё, в том числе серенький линолеум, видимо, сохранилось здесь почти неизменным с шестьдесят третьего года. Больше всего меня поразило радио, бормотавшее из объёмистого фонированного ящичка с жёлтой пластмассовой решёткой на морде, что стоял на столе. Это было настоящее радио, от розетки. Привет, Алиса, добро пожаловать в шестьдесят третий!

Мы, конечно, первым делом заговорили о настоящем – как там родственники, поглядеть фото в телефоне, на каком курсе ребёнок, где проводите лето. А в моём телефоне уже, конечно, наткнулись на фото мамы и тёти. И волна прошлого захлестнула нас с Наташей.

Я не знала, что бабушка Гура и Шурочка познакомились через мужей – моего дедушку и Ивана Григорьевича Николаевцева, отца Наташи. Я всегда думала, что это подруги познакомили мужей, а не наоборот. Казалось, что сами они знали друг друга с незапамятных времён. Но нет, это Вадим и Иван знали друг друга со времён "Маковца".

"Маковец" – объединение художников. Оно существовало с двадцать первого по двадцать шестой год. Вроде бы называлось так по именованию холма, где Сергий Радонежский основал обитель. Объединение проповедовало гуманистические идеалы в искусстве и опиралось на преемственность традиций. А ведь как разрослось в то время увлечение новым искусством, расплодились разнообразные авангардные течения! Интересно было бы поговорить с дедом про Чёрный квадрат и прочую ерунду. Наверное, он бы не оценил моих восторгов. Хотя и самому ему были не чужды модернистские и формалистские искания. Вспомнить хотя бы декорации к Оптимистической трагедии в Камерном театре. Он сам так писал об этой постановке: "...монументальность и лаконизм определили лицо спектакля и вызвали большую эмоциональную реакцию зрителя. Это было время увлечения условными конструкциями в театре, но наше решение было условным и скупым не ради формы, а ради большого жизненно правдивого образа эпохи".

У Наташи висят на стенах работы её отца и моего деда. Это в основном, милые пейзажи, несколько театральных эскизов. Фото её отца в костюме у стола. Элегантный, интересный.

Наташа родилась в сороковом. На лето следующего года её родители сняли вместе с моими Рындиными дачи на 42м километре. Это вроде бы неподалёку от Жуковского. Война. Но детей на дачу вывезти, как будто надо. По рассказам Шурочки (истории из этих времён Наташа, разумеется, знала только по рассказам матери), в какой-то момент уже осенью, она пришла к Гуре, а в доме всё вверх дном, друзья уехали, и хозяйка поведала, что пришло распоряжение эвакуироваться вместе с Вахтанговским театром в течение двенадцати часов. Гура потом писала Шурочке, что половину вещей пришлось оставить. Николаевцевы же прожили на 42м километре до зимы, когда немцы начали отступать. При этом сам Иван работал в Москве над пропагандистской литературой, которую распостраняли по эту и ту сторону линии фронта.

Мы с Наташей сидели на кухне и вспоминали. Она почему-то не ела и даже не притронулась к Вацловскому торту, что я принесла. Не особо удобно мне было есть одной, но ещё хуже было отказаться. А Наташа всё потчевала – вкусная отварная картошка с тушёнкой и закуска в виде яиц с красной икрой, колбасы, фрукты... То и дело она приносила мне из комнаты фотографии. Например, ксерокс группового фото на писчебумажном листе – молодые бабушка с дедушкой, мама и тётка – совсем подростки. И вахтанговцы, в том числе Юлия Борисова с мужем. Это Плёсково, местечко под Москвой, где все они отдыхали после войны в санатории, или просто снимали у местных.

Потом вдруг разговор у нас перескочил на котов, и Наташа принесла цветное фото – она, молодая, зависла под самым потолком, видно забралась на стул, и два кота притаились в форточке. Жаль, что её отец так и не был в этой, купленной им, квартире. Трагически и нелепо погиб в шестидесятом. Наташа помнит, как Гурочка бежала через длинный двор, там на Люсиновской, в распахнутом пальто и развевающемся шарфе. К своей безутешной подруге.

Наташа хочет передать мне старые фото – вот тётка молоденькая, лет пятнадцати, на лугу с маленькой тёлочкой в обнимку; мама с тёткой перед самой войной, совсем крошки; вырезка из газеты – деду присуждена Сталинская премия; маленькая фотография, на которой бабушка с эрделем Лучиком в Плёсково в привезённом из Японии шикарном светлом халате. Она носила тогда интересную причёску, корзинку из кос надо лбом. Вот дед, молодой и прекрасный, но уже лысыватый, лет двадцать пять, или даже меньше? А вот лихо подбоченившийся дед подшофе в пальто и кепке у двери Камерного театра. Дед в поле кукурузы с первой женой. Он изображает раджу. Вырядился в белый длинный кафтан и белые брюки. Она в светлом платье, кокетливо дотрагивается до стебля кукурузы.

Наташа помнит рассказы про то, как две женщины — мать её отца и моего деда беспокоились, что сыновья отправлялись в Крым в разгар блокады. Неужели речь идёт о 1918? Тогда деду было 16 лет. Вряд ли. Скорее всего это путаница какая-то. Или они знали друг друга ещё до "Маковца"? Думаю всё же, поездка в Крым имела место уже после волны красного террора двадцать первого года.

Я вышла от Наташи почти в слезах. Так много эмоций я пережила за столь малое время, в этой квартирке с бормочущим радио и почти игрушечной газовой плитой. Ожили и бабушка с дедушкой, и Иван Николаевцев. И мама с тёткой, вдруг оказавшиеся детьми, маячили где-то рядом. И Шурочка, которой подруга на праздники, сопровождавшиеся многолюдными шумными посиделками, заказывала так хорошо у неё получавщиеся кулебяку и индейку. И она пёрла эту индейку с Люсиновской прямо в тяжеленной жаровне к Рындиным в Девяткин переулок.

Когда я шла уже у себя от автобуса к дому, поднялся ветер, и кленовые самолётики полетели в небо.