От автора
Предлагаемая читателям книга рассказывает о судьбе хаттов, или, как они сами себя называли, хатти – древнего загадочного народа, в третьем тысячелетии до нашей эры проживавшего на северо-востоке Малой Азии в излучине реки Кызыл-Ирмак. Предполагается, что в Малую Азию хатты некогда пришли через Кавказ с северного берега Черного моря. Эта гипотеза подтверждается исследованиями лингвистов, в том числе востоковедов Э. Форрера и Вяч. Вс. Иванова, доказавших, что хаттский язык относится к группе северо-западно-кавказских (абхазо-адыгских) языков, а также сходством материальной культуры: например, скульптурные изображения из раскопов в Малой Азии (Алишар-Хююк, Аладжа-Хююк) поразительно схожи с инвентарем майкопского кургана на Северном Кавказе. К сожалению, следов материальной культуры хаттов до сих пор выявлено крайне мало. По сути все сведения о структуре хаттского общества мы можем почерпнуть лишь из текстов другого народа, индоевропейского (индоарийского) происхождения, названного современными учеными хеттами. Индоевропейские племена пришли в Малую Азию в начале второго тысячелетия до нашей эры и создали там свое государство со столицей Хаттуса. В начале XIX века при раскопках Хаттусы (городище находится в селении Богазкей в 100 км от Анкары) был обнаружен царский архив – десятки тысяч клинописных табличек, из которых стало известно, что они практически полностью переняли у хаттов организацию государственной и общественной жизни, религиозные и философские представления. Наименования царя, царицы, должностей и титулов, основные официальные празднества и ритуалы, символ царской власти (лев), священная птица (орел) – хаттские по происхождению. Даже наименование своего государства (Хатти) индоевропейские племена, видимо, не имевшие единого самоназвания, позаимствовали у коренного населения, но в книге мы будем так называть подлинную страну Хатти – хаттское царство, существовавшее до прихода в этот регион индоевропейцев. Что произошло с хаттами после появления на их территории чужеземцев, достоверно неизвестно. Некоторые ученые считают, что хатты были ассимилированы, другие – что они вернулись на кавказское побережье Черного моря. О возможности такой переправы (либо через перевалы Кавказа, либо морем) можно судить по упоминаниям об этом в некоторых текстах хеттского периода, например: «...и я послал его на ту сторону моря» («Автобиография Хаттусилиса III» из сборника «Луна, упавшая с неба». М., 1977).
Сведений об исторических личностях хаттского народа не сохранилось (а может быть, они еще не обнаружены), поэтому все действующие в романе персонажи вымышленные, а их имена – слова хаттского языка, которых известно всего около 150 (из найденных при раскопках Хаттусы хаттских клинописных табличек и билингв, то есть текстов на хаттском языке с переводом на древнехеттский). Также вымышленными являются названия городищ и весеннего месяца Грозы (соответствует нашему апрелю). Значение имен персонажей раскрыто в примечаниях в конце книги, там же приведен перечень упоминаемых в романе древних источников, исторических деятелей, терминов, названий древних народов и географических топонимов, отличных от современных (подстрочные примечания размещены в конце каждой главы). Дело в том, что сегодня многие древние государства Востока именуются не так, как называли их сами жители в III-II тыс. до н. э. Например, население Шумеро-Аккадского царства называло свою страну Калам, а имя Шумер было дано современными учеными. В книге по возможности используются названия, которые применяли хатты или соседние народы.
В романе два пласта повествования: действие современных глав происходит на северном побережье Черного моря в 2000-е годы нашей эры, исторических – в 2000-е годы до нашей эры на южном побережье Черного моря в Малой Азии в Хаттусе, столице Хаттского царства. Исторические и современные главы чередуются, что позволяет «оживить» музейные экспонаты и предоставить читателю возможность окунуться в повседневную жизнь народа Хатти, который является изобретателем железа и стали. Общепризнано, что век железа в стране Хатти начался на тысячу лет раньше, чем в других частях света. «Греки до времен Эсхила сохраняли память о халибах (;;;;;;;) – хатти, первых изобретателях железа и стали, живших на черноморском берегу Малой Азии», – отмечает Вяч. Вс. Иванов («Проблемы истории металлов на Древнем Востоке в свете данных лингвистики»). Это подтверждается как археологическими, так и лингвистическими данными, даже само слово «железо» индоевропейских языков восходит к хаттскому названию этого металла – hap/walki. Надеемся, первая попытка художественного осмысления судьбы древнего народа Хатти заинтересует читателей.
P.S. Сегодня современные главы выглядят, к сожалению, несколько устаревшими, поскольку роман написан в 2008 году, когда отношения с западными странами, в том числе с США, были относительно хорошими.
Глава 1
Зинар стояла на самой кромке скалистого берега и смотрела с высокого крутого склона на блестящую гладь Хуланны. Резво бегущая по каменистому руслу от истока у подножия грозно темнеющей на горизонте Трехглавой горы, к Хаттушу – столице страны Хатти – река подходила уже важным медленным и широким потоком. Как раз в этом месте она делала излучину, открывая изумительный вид на долину, окаймленную с севера грядой живописных холмов. Солнце освещало ухоженные виноградники и зелень фруктового сада, среди которой пунцово горели поспевающие персики, весело искрилась лазурная вода реки, отражая яркую синеву неба, но перед мысленным взором девушки проносились совсем другие картины. Вчерашний разговор с отцом, после того как она заявила о своем желании выйти замуж за Алаксанду, вылился в тоскливый, как в ритуале Туннави, монолог Вашара. Разгневанный отец долго изливал свое негодование, призывая чуть ли не весь пантеон хаттских богов:
«Пусть тысяча богов и богинь придут на совет и пусть они видят и слышат и пусть они будут свидетелями неслыханного позора, – кричал он, воздевая к небу руки с бряцающими на них многочисленными серебряными браслетами. – О великий Вурункатти, господин страны Хатти, о небесный бог Солнца Эстан, ты встаешь из моря и всходишь на небо, о могущественный бог Грозы, пастырь человечества, слышите ли вы: единственная дочь главного жреца хочет выйти замуж за раба».
Зинар обиженно вздохнула, заново переживая несправедливость упрека.
«Алаксанду вовсе не раб, – мысленно возразила она отцу. – Конечно, по происхождению он чужеземец, его отец юношей был взят в плен во время знаменитой войны с Аххиявой. Это был первый военный поход нынешнего царя Табарны, тогда только вступившего в совершеннолетие. Но по законам хаттской общины, если за военнопленного выходит замуж свободная женщина, он перестает считаться рабом и становится полноправным членом хаппиры [1]. Тем более несправедливо называть так его сына, принадлежащего к уважаемому общиной сословию людей орудия. Алаксанду единственный из металлургов умеет делать хафальки [2] такой чистоты, что изготовленное из него оружие легко разрубает бронзовые гвозди и перерубает в воздухе платок из тончайшей шелковой ткани. Когда пять лун назад [3] он выковал для царя меч, Табарна назвал его лучшим медником, которому нет равных от некогда могущественной Таруисы на закате солнца до Аратты за семью сверкающими горами на восходе и от Аруны, северного негостеприимного моря, до южной страны Маган за Долгим заливом».
В карих с золотистыми искорками глазах девушки дрожали слезы, темно-каштановые блестящие волосы, развеваясь от ветра, задевали выточенные искусными руками Алаксанду изящные лировидные серьги из хафальки, которые в ответ издавали тихий мелодичный звон. Наконец Зинар вздохнула и очнулась от грустных раздумий. Она взглянула налево, где солнце клонилось к закату, косо освещая раскинувшиеся на противоположном берегу поля эммера [4]. Пшеница почти поспела.
«Скоро начнется сбор урожая, и Алаксанду отправится отбывать луцци [5], – снова уколола горькая мысль. – Хотя если бы он захотел, мог бы отказаться от полевых работ. Хаппира освобождает мастеров от этой повинности. Но Алаксанду не станет просить общину. К тому же он любит поработать серпом на свежем воздухе, отдыхая от своего огненного ремесла».
Повернувшись в другую сторону, она в начинающихся сумерках стала вглядываться в группу людей, стоящих перед дворцовыми строениями. Величественный дворец царя Табарны из белого камня на фундаменте из эффектно чередующихся темных и светлых каменных глыб возвышался на вершине скалы, представлявшей собой трапециевидное ровное плато, будто специально созданное природой для постройки крепости. С трех сторон дворцовый комплекс защищала излучина реки и обрывистые скалы, а с востока, куда выходили главные двойные ворота со сторожевыми башнями по обеим сторонам и аркой, увенчанной скульптурой крылатого льва, – глубокий ров с водой, через который был перекинут прочный деревянный мост шириной в одну колесницу. От моста к площадке перед главными воротами пологим серпантином вилась удобная широкая дорога. Помпезно украшенные Львиные ворота, официально именуемые Царскими, предназначались для сообщения с внешним миром, а западные, небольшие и без особых украшений, если не считать рельефной фигуры бога-кузнеца Хасамила, вели в мастерские, где работали металлурги: плавили руду и ковали изделия из меди, бронзы, серебра, золота и хафальки. С того места, где находилась Зинар, была хорошо видна медница, у двери которой стояли два охранника в высоких остроконечных шлемах и коротких льняных туниках. А неподалеку беседовали несколько человек в кожаной одежде, какую носят ремесленники. Сердце Зинар забилось сильнее при мысли о любимом, но, присмотревшись, она увидела, что Алаксанду среди отдыхающих мастеров нет. Девушка легко спрыгнула с камня, накинула на голову сбившийся от ветра край длинной накидки густо-синего цвета, в которую была закутана, и быстро направилась по тропинке к меднице. Люди жезла вежливо посторонились, пропуская дочь жреца. Войдя внутрь просторного помещения, она несколько минут молча стояла у двери, любуясь слаженной работой двух обнаженных по пояс молодых парней в кожаных фартуках, стоявших по обе стороны раскаленного докрасна горна. Бросив взгляд на неработающие кожаные мехи для вдувания воздуха, мундштуки которых были вставлены с противоположных сторон в специальные отверстия в нижней части горна, Зинар поняла, что плавка близится к концу. В этот момент один из работающих открыл л;ток, и в подготовленную форму хлынула струя раскаленного металла. Как только шлак перестал течь, второй, высокий мускулистый юноша, длинными щипцами вынул из пылающего горна горящий кусок хафальки размером с две человеческие головы и бросил на большую наковальню, где его подхватил стоявший наготове помощник – совсем молодой парнишка, задача которого состояла в том, чтобы клещами удерживать на месте раскаленный металл. Юноша поднял большой кузнечный молот и начал ритмично бить по рубиново светящемуся бруску. Игра мускулов сильного загорелого тела и точно рассчитанные движения молота завораживали и походили на ритуальный танец. Бесформенный кусок металла постепенно превратился в длинную плоскую пластину, которую помощник опустил в большое каменное корыто. Раздалось громкое шипение. Лишь после этого молодой человек поднял голову и улыбнулся Зинар. Медник Алаксанду был необыкновенно красив: атлетически сложенный, он выглядел изящным из-за своего высокого роста, который вместе с более светлой, чем у хаттов, кожей и миндалевидным разрезом темных глаз выдавал его принадлежность к другому народу. Перехваченные повязкой густые волны черных как смоль волос обрамляли высокий лоб и правильной овальной формы лицо с прямым носом и четко очерченной линией губ.
– Привет, Зинар, – сказал он. – Ну как, боги благосклонны сегодня?
– Отец сказал, что бог Грозы по обыкновению сердит, даже не принял ритуального вина, зато Телепину обещал в новому году обильный урожай эммера.
– Это хорошая новость. Скорее бы праздник пурулли [6].
Легко перебрасываясь словами, они вышли на воздух.
– Ну, что решил твой отец? – спросил Алаксанду уже другим тоном, выдававшим его волнение.
– Безнадежно, – вздохнула Зинар. – Он просто сам не свой.
Она слегка поморщилась, вновь представив вчерашнюю сцену:
– Он наотрез отказался выдавать свою дочь замуж за человека орудия. Отец мечтает породниться с кем-нибудь из людей дворца.
– И я даже знаю с кем, – мрачно заметил Алаксанду.
Зинар покраснела: навязчивые ухаживания главного чашника Тамаса ни для кого не были секретом.
– Что же нам делать? – спросила она, робко прикоснувшись к руке молодого человека.
– Я найду выход, – твердо ответил он, сжимая ее руку. – Мы будем вместе.
Договорившись встретиться завтра возле камня бога Аполлу, они расстались. Направляясь к дому, Зинар обернулась: Алаксанду решительно шагал к западным воротам дворца.
«Он хочет посоветоваться с Гисахисом», – догадалась девушка.
Гисахис был главным писцом при дворе Табарны и другом Алаксанду.
В помещении халентувы [7], отведенном писцу, служившему одновременно канцелярией, архивом и библиотекой, пахло глиной и розовым маслом. Центр просторной комнаты освещал стоящий на столе из бука медный светильник, представляющий собой наполненный маслом плоский сосудик с ручкой и отверстием сверху для плавающего в масле фитиля. Углы комнаты тонули в полумраке, казавшемся несколько зловещим из-за темных рядов деревянных полок, которыми от пола до потолка были заставлены стены. На полках выстроились в ряд квадратные глиняные таблички разных размеров. Маленькими круглыми табличками почти доверху была заполнена тростниковая корзина, стоявшая возле стола рядом с небольшой скамейкой, покрытой козьими шкурами. Через открытую дверь, ведущую во внутренний дворик, виднелись круглые печи для обжига и скамьи из кирпича с остывающими табличками. Еще одна сырая табличка из зеленой глины, подготовленная к работе, лежала перед Гисахисом, который задумчиво смотрел на стоящего перед ним взволнованного Алаксанду. Худое лицо придворного писца не было красивым, но привлекало мягким взглядом умных глаз редкого у хаттов голубого цвета. Несмотря на свою молодость – он был лишь на семь лет старше двадцатитрехлетнего Алаксанду – Гисахис снискал всеобщее уважение благодаря незаурядному интеллекту. Для общины его мнение было не менее авторитетным, чем слово уашебу [8], а царь поручал ему составлять указы и письма главам соседних государств, вполне полагаясь на его дипломатический талант.
– Я ведь простой человек, привык работать руками,– горячо говорил тем временем Алаксанду, – а ты так умен, помоги мне. Ты же знаешь, мы с Зинар любим друг друга.
Гисахис сдержанно кивнул. Он знал это, но знал он и еще кое-что: на Алаксанду заглядывалась не только Зинар, сама Кутти, единственная дочь царя страны Хатти, была явно неравнодушна к красавцу-меднику. Для Гисахиса это открытие стало тяжелым ударом. Он никому бы в этом не признался, но быстроглазая Кутти, которая на его глазах из забавной резвой девчушки превратилась в очаровательную непосредственную девушку, была болью его сердца. Тем не менее он сочувствовал другу, понимая, что и ему не видать счастья, о котором тот грезит.
Но, посчитав слишком жестоким высказать эту мысль, вслух он сказал:
– Я подумаю, что можно сделать. Собственно, единственная возможность – обратиться к общине. Хотя хаппира уже не пользуется таким авторитетом, как в былые времена, когда и царь, и люди дворца, и жрецы безропотно повиновались ее решению. Но попробовать стоит.
Когда несколько успокоенный Алаксанду ушел, Гисахис еще немного посидел в раздумье, затем, печально покачав головой, вернулся к прерванной работе. Отодвинув в сторону костяной стиль для выравнивания поверхности табличек и маленький ромбовидный стеатитовый ластик, он взял в левую руку сырую табличку, представляющую собой прямоугольник размером с ладонь, и, поднеся ее ближе к свету, начал привычно легко выводить клиновидные знаки заостренной тростниковой палочкой: «Для получения хафальки надо взять…».
Секрет выплавки самого ценного металла в Хаттском царстве строго охранялся. Мастера передавали его ученикам из уст в уста, но две луны назад царь приказал Гисахису записать технологию изготовления хафальки на семи глиняных табличках. Причина такого неожиданного решения была Гисахису известна. Как раз в это время из страны Калам, расположенной в междуречье Малы и Аранзы, прибыл один из хаттских осведомителей. Он привез ошеломляющие вести: внезапный набег кочевых племен амореев из сенарских степей спровоцировал в Уре мощное восстание рабов, чем не преминули воспользоваться давно враждебные каламцам восточные соседи. Жители страны Хатамти, лежащей в предгорьях Загроса, вторглись в дезорганизованное царство, разрушили столицу Ур и захватили статуи богов. Приехавшие через два дня после доклада агента испуганные маганские купцы подтвердили эту информацию, добавив, что царя Ибби-Суэна хатамтийцы увели в плен. Крушение Каламского царства, которое несмотря на утраченное былое могущество все же оставалось важным центром, лежащим на перекрестке торговых путей в Дилмун и Мелухху, было не просто важным политическим событием, меняющим расстановку сил в регионе: беспорядки в Уре могли спровоцировать нежелательные волнения среди окружающих хаттскую державу разношерстных и не всегда дружелюбных племен. Каски, живущие на побережье Аруны, и так периодически беспокоили царство набегами на северные окраины, грабя селения и уводя в плен жителей, хотя и были родственным хаттам народом. На западе жители Аххиявы, тридцать лет назад потерпевшие поражение в войне с хаттами, до сих пор жаждали реванша. С юга постоянно нависала угроза вторжения амореев, периодически забредавших сюда из своих степей через доступные в летние месяцы перевалы Антитавра. Юго-восток был относительно защищен благодаря договору с государством Субарту, населенным родственными хаттам хурритами. Правда, по условиям договора Хаттское царство брало на себя обязательство оказать военную помощь в случае нападения на субареев со стороны агрессивных кутиев, обитающих вокруг Соленого озера и в верховьях притоков Малы. Но все это были знакомые и предсказуемые угрозы. Гораздо больше царя тревожили восточные соседи. Конечно, исконных обитателей Скалистого нагорья – оседлых урартов, близкородственных хурритам, хаттам нечего было опасаться. Но северную часть нагорья населяли, не смешиваясь с урартами, полукочевые племена неизвестного происхождения, около ста лет назад, как говорили уашебу, спустившиеся с Белых гор. С тех пор их разрозненные поселения, которые организованным хаттам трудно было назвать государствами, все ближе придвигались к границам страны Хатти. Хотя проявлений враждебности со стороны чужеземцев пока замечено не было, Табарна интуитивно испытывал смутное чувство опасности. Царь был умным человеком и понимал: что бы ни случилось, главный секрет хаттов надлежало сохранить. Поэтому после получения тревожных известий из Калама во дворец был вызван главный медник Хапсвэ, со слов которого Гисахис записал последовательность процесса выплавки хафальки. Потом он выучил этот текст наизусть и сейчас автоматически выводил знакомые знаки, в то время как мысли его витали далеко. Он думал об Алаксанду, его бесхитростной любви к Зинар и о своем мучительном чувстве к недосягаемой для него Кутти.
Хотя заученные слова уже закончились, рука его машинально продолжала писать:
«Так поет певец из страны Хатти: что же вы наделали, о боги? В стране Хатти я умираю от любви к прекрасной царевне»…
Примечания к главе 1
1. Хаппира (хат.) – община.
2. Хафальки (хат.) – железо.
3. Древние народы использовали лунный календарь; в лунном месяце (одна луна) 29,5 суток.
4. Эммер – сорт пшеницы, известный как двузернянка или полба.
5. Луцци – трудовая повинность, состоящая в выполнении работ на полях или виноградниках, вспашке земли, уборке урожая и т.п.
6. Пурулли – у хаттов праздник Нового года, отмечавшийся весной.
7. Халентува (хат.) – дворец.
8. Уашебу – старцы, наиболее уважаемые члены общины, советники царя, а также арбитры в спорах между членами общины.
Глава 2
«…В стране Хатти я умираю от любви к прекрасной царевне. Что же вы наделали, о боги!»
Следователь по особо важным делам майор Костин перевел взгляд с левой стороны листа со странными стихами на правую, на которой была фотография оригинала – глиняной таблички с этим текстом, написанным, если верить словам сидящего перед ним человека, в третьем тысячелетии до нашей эры. Затем он поднял глаза на посетителя, который вот уже полчаса никак не мог закончить рассказ об обнаружении кражи в археологическом музее, постоянно сбиваясь на экскурсы в историю древнего мира. Впрочем, основные факты он уже знал из доклада выезжавшей на место оперативной бригады. Вчера, в понедельник, пришедшие после выходных на работу сотрудники музея обнаружили в зале номер три, что в одной из витрин вырезано стекло и исчез экспонат под инвентарным номером 255 – глиняная табличка, датируемая предположительно концом третьего тысячелетия до нашей эры, одна из трех, найденных при раскопках Делермесского могильника.
Старший научный сотрудник музея Сергей Лыков тем временем продолжал свою эмоциональную речь:
– Эти три таблички, хранящиеся в нашем музее, совершенно уникальны. Установлено, что они написаны на том же языке, что и тексты, обнаруженные при раскопках Богазкея на территории Анатолии экспедицией Немецкого научного общества еще в 1906 году. Тогда был найден царский архив Хеттского царства из почти десяти тысяч клинописных табличек. Но в отличие от богазкейских табличек, в которых текст на хаттском языке встречается только небольшими вкраплениями в хеттских текстах более позднего периода – не ранее второго тысячелетия до нашей эры, таблички из нашего музея полностью хаттские, то есть созданы еще до прихода в Малую Азию индоевропейцев. Тогда эти земли населял народ, называвший себя хатти. Ученым известно о хаттах крайне мало, их язык почти не поддается дешифровке. Текст на табличках из нашего музея тоже, к сожалению, прочесть пока не удалось. С относительной степенью достоверности можно понять лишь его окончание, а из основного текста дешифрована только первая строка: «Для получения железа надо взять…». И то потому, что именно из хаттского название железа перешло в другие языки, в том числе славянские…
– И кому, по вашему мнению, мог понадобиться этот… экспонат? – едва удержавшись, чтобы не сказать хлам, – нетерпеливо спросил следователь, прерывая излияния историка.
– Я же вам рассказываю, это очень ценный документ.
– Во сколько он может быть оценен на рынке?
– Его ценность не измеряется деньгами, это редчайшее свидетельство о культуре древней эпохи…
– Да-да, я понял, – поспешно сказал майор, опасаясь, что собеседника опять понесет. – Но все же? Преступники, несомненно, собираются свою добычу продать. На какую сумму они могут рассчитывать?
– Даже не представляю. Думаю, не меньше миллиона долларов.
Костин скептически взглянул на сидящего напротив высокого худощавого мужчину примерно сорокалетнего возраста, растерянно смотревшего на него голубыми близорукими глазами из-за стекол немодных дешевых очков. Взлохмаченная шевелюра начинающих седеть волос и небрежно задранный воротничок клетчатой рубашки свидетельствовали либо о сильной взволнованности, либо о полной невнимательности к своей внешности.
«А скорее всего и то и другое, – подумал майор с раздражением. – Типичный ученый сухарь, не видящий ничего кроме своих земляных дощечек. Да и те сберечь не смогли. А мне теперь лишний висяк».
В том, что это «висяк», он нисколько не сомневался. Повреждений наружных дверей и окон не обнаружено, и, хотя дверь в зал, похоже, открывали отмычкой (замок изнутри весь исцарапан) и стекло витрины небрежно вырезано стеклорезом, однако сигнализация при этом не сработала, что ясно указывает на участие кого-то из работающих в музее. Если не в качестве вора, то по крайней мере сообщника. Дальнейшая схема тоже не вызывала сомнений. Работали «на заказ», крали, скорее всего, в ночь на субботу, а за два выходных дня товар, вполне вероятно, успел покинуть территорию России. Такую вещь ничего не стоит вывезти даже самолетом. На глину металлоискатель не сработает, и просвечивание чемодана на таможенном контроле ничего подозрительного не покажет. Если только чудо – таможенник попросит открыть сумку, усомнившись в чем-то другом. Но на чудеса следователь Александр Костин давно не рассчитывал. Хотя, как полагалось, сразу же после известия о краже ориентировка таможенникам и пограничникам была направлена. И все же мнение об этом деле он уже составил, и оно не давало оснований надеяться на успешность поисков. «Заказал» кражу какой-нибудь чокнутый миллионер, из западных разумеется, наши археологией не интересуются. Увидел на экскурсии или в книжке прочитал о редкостной находке – и решил украсить свою коллекцию. Не все же на «Кристи» Ренуаров покупать, захотелось чего-нибудь новенького. Майор тоскливо вздохнул, глядя из окна вслед ушедшему наконец сотруднику музея. А Сергей Лыков, выходя из массивного здания управления внутренних дел, тоже анализировал состоявшуюся беседу. Следователь явно скучал, для него это дело неинтересное и, вероятно, малоперспективное. Лыков несмотря на свой рассеянный вид и привычку забывать про включенный на плите чайник был человеком весьма проницательным и обладал очень организованным умом. Коллеги удивлялись его избирательной памяти: спроси у него, какой сегодня день, он не вспомнит не только числа, но и месяца, зато безошибочно назовет, в какой год, в каких раскопах и какие предметы были найдены. А уж в том, что касалось его любимой темы – древневосточных государств, он был просто ходячей энциклопедией: его цепкая память хранила знания обо всех известных исторической науке перипетиях жизни древних царств Ближнего Востока и Малой Азии.
Но сейчас Лыков был поглощен событиями не седой древности, а так нелюбимой им современности:
«Почему из витрины, где находились три идентичные на первый взгляд глиняные таблички, украли одну, и именно ту, что была в центре. Если бы, как предположил следователь, преступник крал, чтобы продать, он взял бы все три, ведь денег больше дадут. Предположим, он выносил украденное не в сумке, а под одеждой, чтобы было незаметно. Хотя они небольшие – размером с ладонь. Да и потом, если он крал ночью, к чему, кажется, склоняется следствие, на улице все равно темно, так что это объяснение не годится».
Лыков вовсе не был так наивен, как думал майор: он прекрасно понимал, что к похищению причастен кто-то из сотрудников музея. Причем круг подозреваемых был весьма узок. Археологический музей, филиал республиканского исторического музея-заповедника, имел весьма немногочисленный штат. К тому еще не закончился отпускной сезон. Кроме возглавляющего отдел древней истории Лыкова в наличии были молодые специалисты из отделов этнографии и современной истории Белла Коробова и Андрей Шубин, директор музея Виктор Васильевич Кичин и его секретарша Верочка, заведующая фондохранилищем Мирра Георгиевна Косова, бухгалтер Лариса Викторовна Хаджибова и уборщица Клара Миктатовна Сотова. Ключи от входных дверей есть только у директора, который ими никогда не пользуется, и у охраны. Ключи от залов вешаются в специальный шкафчик в кабинете Мирры Георгиевны, код которого, правда, знают все сотрудники музея. Там же находится ключ от верхнего ящика стола, в котором в специальном ларчике лежат ключи, открывающие витрины. Ключи от залов сотрудники имели право, зная код, брать самостоятельно, а открывать витрины по инструкции полагалось только в присутствии Мирры Георгиевны или директора, в кабинете которого в массивном сейфе хранились дубликаты всех ключей.
«Собственно, почему хранились? – остановил себя Лыков. – Они и сейчас там лежат, включая ключ от третьего зала, это сразу проверили».
Он в который раз прокручивал в памяти весь вчерашний день, ставший одним из самых тяжелых в его жизни. Пришел он на работу, как всегда, полдевятого. Для одинокого Сергея Лыкова работа была единственной страстью, коллеги даже шутили, что он влюблен в древнюю царевну. Поздоровавшись с дежурным, в поведении которого не замечалось ничего необычного, он взял из висящего рядом с постом охраны ящика ключ от своего кабинета, где сразу засел за отчет археологической комиссии об итогах последних раскопок Старо-Вочийского бескурганного некрополя. Около половины десятого, когда собрались остальные сотрудники, к нему заглянула Белла и позвала пить чай в большую комнату, которая официально являлась залом заседаний, а неофициально служила столовой и дискуссионным клубом. Мирра Георгиевна тут же затеяла с ним спор относительно места для обещанных археологами новых экспонатов. И после чаепития они взяли ключи и вместе стали обходить залы, размышляя, как переставить витрины, чтобы втиснуть еще пару столов. Для посетителей музей открывается с одиннадцати, поэтому они, не торопясь, прошли первые две комнаты и наконец открыли дверь в зал древней истории. Сначала они ничего подозрительного не заметили, и лишь очутившись в центре комнаты, увидели стекло, аккуратно прислоненное к ножке одной из витрин. Лыков был так ошарашен видом зияющей пустоты на месте хаттской таблички, что некоторое время ходил как сомнамбула, не узнавая окружающих. Но, как ни странно, сейчас он вспоминал все происходившее как будто записанное на пленку. Оказывается, в его памяти события запечатлелись с поразительной яркостью. Мирра Георгиевна позвонила в полицию. Оперативники прибыли буквально через двадцать минут и, быстро обследовав место происшествия, начали опрос сотрудников, которые сбились испуганной стайкой в приемной перед кабинетом директора. Лыкова вызвали вторым, сразу после Мирры Георгиевны. Веснушчатый лейтенант лет двадцати пяти важно задавал вопросы, а второй, не старше, старательно записывал ответы. Опрос занял около часа, после чего полицейские удалились, предупредив сотрудников, что вскоре их вызовут в управление к следователю. Лыков вспомнил возникшее у него тогда ощущение несерьезности всей этой процедуры. Да и чего можно было ожидать от неопытных мальчишек? Он возлагал надежды на следователя, но, пообщавшись сегодня с майором Костиным, которого аттестовали ему как одного из лучших сыскарей, чувствовал разочарование. Никакой заинтересованности он не выказал, наоборот, на его лице было просто написано чувство безнадежности.
«Что же делать? – думал Лыков. – Стать сыщиком-любителем?»
Он поморщился, идея показалась ему пошлой – как в дешевых детективных романах, которых он, впрочем, не читал. Вернувшись в музей, он, коротко ответив на вопросы коллег, бродивших как потерянные, взял ключ от злополучного третьего зала, закрытого для посетителей, пока не вставят новое стекло, и подошел к витрине, из которой пропала табличка. Он переводил взгляд с левой глиняной таблички на правую, машинально читая подписи под ними: «Полностью текст не дешифрован, предположительно, описание ритуала очищения от заклятия», «Полностью текст не дешифрован, предположительно, инструкция строительства дома». Наконец взгляд его остановился на подписи под исчезнувшей табличкой: «Полностью текст не дешифрован, предположительно, технология получения железа».
«Почему вор выбрал именно эту табличку? – в который раз спрашивал себя Лыков. – Не может же быть, чтобы сегодня для кого-то представлял практический интерес четырехтысячелетней давности способ выплавки железа. Возможно, привлек цвет? Две другие таблички из обычной глины серовато-песочного цвета, а эта была из зеленой».
Взгляд историка, устремленный на место пропавшей таблички, вдруг уперся в черный микроскопический предмет рядом с подписью, еле заметный на темно-зеленом сукне. Он осторожно подцепил его ногтем и поднес к глазам.
«Что это может быть? – подумал Лыков. – Оперативники здесь все осмотрели, может, они обронили», – нерешительно предположил он, хотя в глубине души уже был уверен, что этот крошечный кусочек черной кожи – от одежды вора.
Бережно спрятав свою находку, он круто развернулся и направился к выходу, но у ближайшей к двери витрине, не удержавшись, остановился, чтобы еще раз полюбоваться недавно переданным в музей экспонатом, найденным при раскопках Старо-Вочийского городища. Под стеклом между бронзовыми удилами и железным наконечником копья лежал удивительной красоты кинжал с золотой рукояткой. Лезвие с прямой спинкой хорошо сохранилось. Лыков вспомнил сенсационные данные стратиграфического исследования, из которых следовало, что нож был сделан в конце третьего тысячелетия до нашей эры. При этом, как показал металлографический анализ, лезвие отковано целиком из стали очень высокого качества. Специалисты особо отметили: «сталь равномерно науглероженная, следов перегрева металла не наблюдается». Однако ученым советом Историко-археологического института датировка была поставлена под сомнение на том основании, что народы северо-восточного Причерноморья научились получать сталь не ранее восьмого века до нашей эры. Через неделю должна быть проведена повторная экспертиза, для чего из Москвы приглашены специалисты металлографической лаборатории Института археологии Академии наук. Лыков же считал датировку правильной. Он был убежден, что кинжал не местного изготовления, а попал на этот берег Черного моря тем же путем и, возможно, тогда же, что и три хаттские таблички, обнаруженные в Делермесском раскопе. Но вот когда и почему? Едва ли когда-нибудь удастся разгадать эту тайну. Лыков склонился к самому стеклу и прищурился, вглядываясь в изысканные линии загадочной находки. В неярком свете рельефно выступали чеканные линии выгравированного на золотой рукоятке кинжала стилизованного крылатого льва.
Глава 3
Контуры крылатого льва на сверкающей золотой рукоятке выступили рельефнее, когда на кинжал упал луч утреннего солнца. Яркий солнечный зайчик, отразившись от нестерпимо блестящего лезвия, весело запрыгал по комнате.
– А где же Нинатта и Кулитта? Ведь они всегда стоят справа и слева от Таккихи, – озорно сверкнув глазами на Алаксанду, притворно строго спросила Кутти, разглядывая изящный кинжал, изготовленный медником по приказу царя.
– Не поместились, – несколько растерянно ответил Алаксанду, переминаясь с ноги на ногу.
Он всегда чувствовал смущение, разговаривая с царевной.
– Не выдумывай, дочка, – заметил Табарна, не старый еще мужчина с горделивой осанкой и черными с проседью волосами, эффектными волнами ниспадавшими на плечи из-под украшенной золотым шитьем круглой шапки. – Рисунок должен быть строгим, это ведь подарок маганскому царю Аменемхету.
– Тем более что жители страны Маган поклоняются другим богам, и изображение наших божеств может быть воспринято ими как оскорбление, – добавил стоявший возле царя Гисахис.
Табарна одобрительно кивнул.
– Но ведь наш крылатый лев Таккиха тоже божество, – не сдавалась Кутти.
– У маганитян есть похожий бог, они называют его Сфинкс, – сказал Гисахис. – Правда, он изображается без крыльев и с лицом человека, но в общем для кинжала, я думаю, и наш Таккиха хорош.
– Может, маганитяне подумают, что мы просто неточно изобразили их бога, – жизнерадостно подытожила задорная царевна.
На этом маленький совет закончился. Сделанный лучшим медником царства кинжал с золотой рукояткой и лезвием из хафальки особой прочности, называемом хафальки очага [1], получил высочайшее одобрение и сегодня отправится в дальний путь вместе с письмом Табарны. Его ответ на послание маганского царя был верхом дипломатического искусства Гисахиса: «Хорошего металла в стране Хатти в настоящее время нет. Сейчас плохая пора для производства хафальки. Когда мастера сделают хороший металл, я пошлю его тебе. Теперь я посылаю тебе кинжал с лезвием из хафальки». Отказ в поставках самого прочного металла, секретом изготовления которого владели только хатты, был подслащен роскошным подарком.
Когда Гисахис и Алаксанду вышли из покоев царя, медник с облегчением вздохнул:
– Не понимаю, как ты можешь здесь работать. На меня давит все это великолепие, я чувствую себя букашкой.
Гисахис молча улыбнулся.
– Кстати, ты понимаешь, почему наш царь не хочет посылать хафальки Аменемхету? Ведь мы уже два раза выполняли его заказы и неплохо на этом зарабатывали. Правда, скоро жатва, но община вполне могла бы обойтись без нас, а другой работы сейчас нет. Да и руды недавно привезли с Таврских гор навалом, – Алаксанду наморщил лоб и доверчиво поглядел на друга, ожидая разъяснений.
Но Гисахис лишь покачал головой.
– Это не наше дело, Алакс, – мягко сказал он.
Проводив Алаксанду, Гисахис еще немного постоял в центральном дворе халентувы, задумчиво глядя на замысловатые струи расположенного в середине площадки из плит красного мрамора великолепного бронзового фонтана, изображающего двух изогнутых рыбок с перекрещенными хвостами. Он прекрасно знал причину внезапного отказа Табарны своему союзнику в поставках металла, из которого изготавливалось самое грозное в бою оружие. Гисахис был одним из немногих, посвященных в важнейшую государственную тайну. Над страной Хатти нависла угроза вторжения. Поэтому на тайном совете было решено, что отныне весь объем сверхпрочного хафальки очага, получать который по сложнейшей технологии умели всего несколько мастеров, будет идти на производство мечей и боевых топоров исключительно для хаттского войска. Гисахис вновь вернулся в памяти к событиям сегодняшней ночи. Глашатай с башни как раз прокричал двойной час [2], когда в его доме появился мешеди [3] Васти и мрачным шепотом пригласил к царю. Лишь несколько человек в царстве знали, что помимо официальной должности мешеди у Васти была еще одна, более важная: он руководил сетью хаттских осведомителей в соседних странах и был правой рукой царя в секретных делах внутренней и внешней политики. А когда Васти повел писца не к воротам, охранявшимся, как положено, людьми жезла, а к потайной двери в северной стене дворца, ведущей прямо в кабинет царя, о которой тоже знали только избранные, Гисахис понял, что случилось нечто чрезвычайное. Покои Табарны тонули в темноте. Лишь центр комнаты освещали два золотых ладьеобразных светильника, стоящих на овальном столе из черного эбенового дерева, за которым сидели несколько человек. Отблески неровного пламени играли на встревоженных лицах пятерых мужчин, собравшихся на это тайное совещание. Кроме Гисахиса и Васти присутствовали начальник войска Хапрассун и удалившийся от дел престарелый прорицатель Зивария. Во главе стола неподвижно, нахмурив брови, сидел царь. Васти вышел из комнаты и вскоре вернулся с невысоким бородатым мужчиной с черными курчавыми волосами в одежде каламского купца. Это был тайный агент Ватар, только что вернувшийся со Скалистого нагорья. Он рассказал, что при дворе правителя Лаххи Эшара разработан коварный план захвата Хаттского царства. Как удалось узнать Ватару, военному вторжению должен предшествовать дворцовый переворот, главная роль в осуществлении которого отведена потомкам лаххийских переселенцев, занимающим государственные должности при дворе Табарны.
– Многие из них уже завербованы, – безжалостно добавил агент.
Все подавленно молчали. Гисахис подумал, что царь оказался самым дальновидным. Он словно предчувствовал, что именно этот поселившийся на восточных рубежах хаттской державы странный народ представляет для нее наибольшую угрозу. Ни военачальник, ни глава секретной службы не разглядели опасности в небольших горных поселениях народа, который, видимо, еще не осознавал себя таковым, так как даже не имел единого имени. Каждое племя называлось по-своему, а хатты всех именовали лаххийцами по названию самого крупного клана чужеземцев. Лахха в глазах хаттов не являлась настоящим государством. Скорее она представляла собой полувоенный племенной союз, что, впрочем, не уменьшало его боеспособности.
– Значит, мы пригрели змею на своей груди, – наконец, вздохнув, тяжелым голосом проговорил Табарна.
Присутствующие молчали: все знали, что имеет в виду царь. Уже давно, как утверждали уашебу, не менее полувека, шло ползучее проникновение лаххийцев на территорию хаттов. Пришельцы со Скалистого нагорья приходили в основном семьями или небольшими колониями и селились на окраинах царства. Говорили они все одно и то же: в тех местах стало страшно жить, земля прогоняет людей, ходит ходуном под ногами, а с гор сыплются камни. Они были несчастны и смиренны, с радостью брались обрабатывать самые неплодородные земли, исправно несли саххан [4], отдавая треть урожая царскому двору. С точки зрения правителя страны нельзя было пожелать лучших подданных, и царица Каттах, мать нынешнего царя, управлявшая тогда Хаттским царством, в честь совершеннолетия своего сына Табарны объявила указ о присоединении чужеземцев к хаппире. Таким образом, лаххийцы получили возможность занимать любые государственные должности, чем они не замедлили воспользоваться. Сегодня при дворе Табарны, более двадцати лет правившего страной после смерти матери, не менее четверти людей дворца имели лаххийское происхождение. И каждый из них мог оказаться завербованным агентом Эшара.
После долгого молчания царь снова заговорил, медленно подбирая слова.
– Когда хаппира выбрала меня царем, и бог Солнца из-за моря принес мне власть и повозку, я поклялся защищать страну. С тех пор как я сел на трон моей матери царицы Каттах, я правлю двадцать лет и все вражеские народы завоевал своими руками. И сегодня я снова готов встать на защиту людей Хатти. Но новая опасность страшнее и коварнее. Легко сразиться с противником в открытом бою. А как отличить честного подданного от предателя? – Табарна помолчал. – Кто хочет сказать?
– Позвольте мне, господин мой! – откликнулся Васти и после разрешающего кивка царя изложил свой план. – Поскольку враг находится среди нас, следует задействовать силы наших тайных осведомителей. Предлагаю спровоцировать завербованных шпионами Эшара людей дворца, вызвав среди них панику, во время которой они раскроются. Операцию начнет один из моих лучших агентов Велку, которого все знают как торговца зерном. Общеизвестно также, что две луны назад он по своим торговым делам отправился в восточные земли. Я получил известие, что он вернется через поллуны. За эти четырнадцать дней мы должны подготовиться. Я перехвачу его на подступах к городу и объясню задачу. Мы сделаем так, чтобы его приезд видели все люди дворца. Он привезет якобы самую свежую информацию из Лаххи о том, что Эшар был убит во время мятежа. Несомненно, это известие всполошит всех, кого шпионам удалось завербовать, и они будут искать встречи либо друг с другом, либо с резидентом. В любом случае эти передвижения зафиксируют мои люди. Таким образом, на первом этапе мы обезвредим внутренних врагов во дворце. Следующим шагом должно стать нанесение опережающего удара по Лаххе. Это уже работа для Хапрассуна.
– За мной дело не станет, – расправил плечи военачальник. – Я немедленно начну формировать боевые отряды.
– Только осторожно, Хапрассун, – предупредил царь. – Не горячись. Это следует делать так, чтобы не возбудить подозрения многочисленных шпионов. Для отвода глаз я отдам приказ по войску о проведении учений в честь приближающегося праздника Нового года. И ты начнешь работу под предлогом подготовки к шествию войска, чтобы воздать подобающие почести нашим богам у священной горы Ан.
– Можно пригласить во дворец акробатов, которые обычно участвуют в ритуале пурулли, будто бы для репетиций. Это будет отвлекающий маневр и создаст атмосферу суматохи, во время которой шпионам труднее будет контролировать наши действия, – предложил Гисахис.
Царь вопросительно посмотрел на Васти.
Тот кивнул:
– Не помешает.
– Э-эи… – внезапно раздался глухой скрипучий голос Зиварии.
Все повернулись к старцу, которого почитали в стране Хатти как лучшего оракула.
– И когда месяц умрет, целое войско падет, – протяжно нараспев заговорил прорицатель. – Бог Тару покарает людей чудовищного преступления, тогда они станут на колени перед колесом…
Хапрассун, недолюбливавший Зиварию из-за его манеры вести утомительно долгие и темные речи, нетерпеливо заерзал на мягком сиденье из овечьих шкур:
– А бог времени не мог бы уточнить, когда он собирается это сделать?
Табарна строго взглянул на военачальника, и тот осекся. Все уважительно смотрели на Зиварию, ожидая продолжения, но старик молчал.
– Атта [5], – наконец почтительно обратился к Зиварии царь. – Твои слова дышат мудростью. Вам, людям богов, открыто сокровенное знание. Но нам, простым смертным, язык богов понять трудно. Разъясни нам свое предсказание. Чье войско погибнет: наше или вражеское? И что значит «месяц умрет»?
– Бог Тару говорит: в чашу царя он наливает зло… акутара. Когда же в очаге погаснет огонь, тогда придет змея и город оплетет своими кольцами, – снова медленно заговорил прорицатель.
Он сидел, полузакрыв глаза, качая седой головой, и, казалось, не слышал обращенных к нему вопросов.
– Бесполезно, – тихо сказал Васти, наклонившись к царю. – Человек богов стал слишком стар и не поможет нам. Надо действовать быстро, господин мой, иначе будет поздно.
– Да будет так, – Табарна поднялся и обвел всех суровым взглядом. – Страна должна быть защищена. Храните слово царя.
Примечания к главе 3
1. Хафальки очага – хатты так называли металл, известный в настоящее время как сталь.
2. Двойной час – полночь.
3. Мешеди – начальник дворцовой охраны.
4. Саххан – натуральная повинность, обязывающая граждан отдавать часть урожая, продукции (молоко, мясо, шерсть и т.д.) или скота в пользу царя.
5. Атта (хат.) – отец, обращение к старшим.
Глава 4
– «Храните слово мое, великого царя слово» – это типичная формула, которой, как правило, оканчивались государственные документы в эпоху среднего Хеттского царства. Это и подобные клише пришли из более раннего периода – древнейшего царства хеттов, а может быть, заимствованы вместе с другими обрядовыми формулами у народа, жившего на территории Малой Азии до индоевропейцев, у загадочного народа хатти, о котором до сих пор почти ничего не известно, так как следов материальной культуры не сохранилось, а языковые данные очень скудны. Есть еще вопросы? – спросил Лыков, заканчивая лекцию.
Больше вопросов не было, и он поспешил выйти из аудитории Историко-археологического института, где преподавал древнюю историю, про себя отметив тактичность студентов, которые не стали расспрашивать про недавнюю кражу. А может быть, это была тактичность декана, предупредившего студентов. Лыкову нравилось читать лекции молодежи, но сегодня это было пыткой, он никак не мог сосредоточиться. Выходя из аудитории, историк чуть не столкнулся с сыном директора музея, учившимся на втором курсе.
– Добрый день, Сергей Владимирович.
– Здравствуй, Валера. Ты что, сегодня не был на лекции?
– К ректору вызывали, я же выиграл конкурс. Ну, вы знаете… в Америку еду!
– В самом деле? Поздравляю. Хочешь, подвезу?
– Нет, спасибо, мне нужно еще в деканат зайти.
– Ну смотри.
Лыков залез в свой старенький «москвичонок», как-то еще ухитрявшийся передвигаться назло всем законам механики, и поехал в музей. Чувство неловкости, которое он испытывал во время разговора с сыном директора, постепенно проходило. Лыков усмехнулся сам себе: и то сказать, хорош, дожил до сорока пяти лет и все не можешь привыкнуть к нашим порядкам. Занявшая первое место в конкурсе, организованном Чикагским археологическим обществом, работа Валеры Кичина «Государства на территории Малой Азии на рубеже III-II тысячелетий до нашей эры» была откровенно содрана с незаконченной докторской диссертации Лыкова, которую Виктор Васильевич три месяца назад взял у него «почитать». Все в музее, да и многие в институте это прекрасно знали, однако отец Валеры был не только директором музея, но и другом начальника управления внутренних дел, поэтому единственное, на что хватало смелости у возмущавшихся – выпустить пар в курилке. Многие, не знавшие характера Лыкова, считали, что он не стал устраивать скандала, узнав о некрасивом, мягко говоря, поступке шефа, из тех же соображений личной безопасности. Но Сергей не боялся своего начальника. Наоборот, он его жалел как человека, полностью потерявшего свою индивидуальность, растворившегося в сыне. Лыков считал, что это влияние жены Виктора Васильевича, избаловавшей единственного ребенка. Его всегда неприятно поражал нагловатый взгляд мальчишки, который часто забегал в музей к отцу, – он всегда смотрел в глаза собеседнику прямо и не мигая. Правда, сегодня, отметил про себя Лыков с грустной усмешкой, даже его, кажется, проняло: каким-то он выглядел сконфуженным, против обыкновения опускал глаза, а щеки горели лихорадочным румянцем.
«Впрочем, – сказал себе историк, – возможно, это наоборот от радости».
Подъехав тем временем к музею, Лыков к своему удивлению и, надо признаться, неудовольствию обнаружил на стоянке полицейскую машину, а войдя в здание – и самого следователя Костина, который, как выяснилось, попросил собрать работников музея. Лыков вошел в зал заседаний, где уже находились все кроме директора.
Через минуту подошел и Виктор Васильевич, и майор открыл собрание неожиданным вопросом:
– Почему никто из вас не сообщил, что в течение нескольких дней, предшествующих краже, в музее велись работы по установке в кабинете директора нового сейфа?
Сотрудники несколько опешили.
– Позвольте, – первым нашелся директор. – Во-первых, не несколько дней, а в прошлый понедельник, когда был санитарный день. Во-вторых, установка сейфа в моем кабинете, в другом конце здания, не имеет никакого отношения к происшедшему. Ведь после этого прошла неделя, и все экспонаты были на месте.
– Но при установке сейфа новой конструкции сигнализация во всем здании отключалась, не так ли? Вы скрыли от следствия этот важный факт.
Все недоуменно зашушукались. Послышались смущенные голоса:
– Мы не скрывали, просто не придали значения.
– Ведь это случилось намного раньше.
Низкий ровный голос Мирры Георгиевны перекрыл шум:
– Смею вас уверить, что работа велась под должным контролем. Монтировали сейф в кабинете директора под моим личным наблюдением. Виктор Васильевич был в командировке в Москве. Привезли сейф к двенадцати, и двое специалистов работали примерно до полчетвертого. Все это время я безотлучно находилась в кабинете. Так что ваши подозрения совершенно беспочвенны, хотя я и не понимаю, в чем они заключаются, если, как Виктор Васильевич уже сказал, все последующие дни, в том числе в пятницу вечером, все было в порядке.
– Ваш долг состоит не в том, чтобы интерпретировать и отбирать факты в соответствии с вашим пониманием событий, а в том, чтобы сообщать следствию все сведения, которыми вы располагаете, – ледяным голосом парировал Костин. – В связи с вышеизложенным прошу еще раз каждого припомнить все, что случилось в предшествующие дни и чему вы тогда не придали значения: необычные происшествия, странные посетители, особенно с фотоаппаратом или камерой, может быть, какие-то подозрительные люди на улице возле музея. Любая мелочь может иметь значение.
Майор оглядел притихших сотрудников:
– Если кто-нибудь что-то вспомнит, немедленно сообщите. А пока прошу предоставить мне данные о компании, у которой был приобретен сейф.
– Лариса Викторовна, покажите следователю документы, – коротко распорядился директор.
Костин простился и вместе с бухгалтером вышел в коридор. За ними, чуть помедлив, вышел директор, на ходу давая какие-то указания Вере. Следом разом заговорили и потянулись к выходу остальные.
– Клара Миктатовна, – окликнула Мирра Георгиевна уборщицу, пожилую женщину с седыми волосами, покрытыми цветастым платком, которая все еще сидела в углу на стуле, отрешенно глядя перед собой. – Не забудьте, пожалуйста, забрать из вашего чуланчика свой садовый инвентарь. Я ведь вам уже говорила, что это не положено, тем более сейчас. Могут быть проверки из министерства.
– Хорошо, Мирра Георгиевна, – поспешно ответила уборщица, – то есть я уже забрала.
– Сергей, пойдем на улицу перекурим, – позвал Лыкова Андрей.
Лыков, который в эти дни стал курить вдвое больше обычного, с готовностью согласился. Они вышли в небольшой холл, где охранник, стоящий навытяжку как солдат на плацу, на которого присутствие следователя, видимо, действовало мобилизующе, смерил их подозрительным взглядом.
– Видал, как смотрит, – усмехнулся Андрей, когда они миновали пост охраны и вышли через первую дверь в крошечный предбанник с массивной металлической дверью, ведущей на улицу.
– Раньше надо было смотреть, – проворчал было Лыков, но осекся.
Куда как удобно, свалить все на охрану. Всезнающая Верочка проболталась, что Виктор Васильевич в беседе со следователем настаивал на версии если не совершения кражи, то пособничества кого-то из охранников. Однако концы с концами не сходились. Любой из охранников, конечно, мог отключить сигнализацию и открыть кабинет заведующей фондом, но кода, открывающего доступ к ключам от дверей залов, никто из них не знал. Хотя, если на замке обнаружены царапины… Лыков представил, как этот веснушчатый парень, мимо которого они только что прошли, вскрывает дверь отмычкой, входит в зал и начинает резать стекло витрины роликовым стеклорезом, заранее припрятанным в каморке за постом, где дежурящие по двадцать четыре часа охранники пьют чай и смотрят всю ночь телевизор или спят назло инструкции.
– Ты как думаешь?
– Что?
Сергей так увлекся своими мыслями, что не слышал ни слова из того, что говорил ему тем временем Андрей.
– Извини, я задумался.
– Я говорю, скорее всего, кто-то из охранников замешан. Мы ведь по сути ничего не знаем о них.
– Думаю, вот и надо сначала выяснить, что это за люди, а потом предъявлять обвинения.
– Да я не предъявляю. Я только говорю, что раз повреждений оперативники не обнаружили, вор не мог залезть в окно. Получается, его впустил охранник. Как он иначе прошел, ведь не невидимка же совершил кражу, верно? Значит, охрана причастна.
Лыков удивленно посмотрел на Андрея. Притворяется он или действительно не понимает, что означает отсутствие повреждений на окнах и входной двери?
«Странно, ведь он умный парень. Зачем он мне это говорит?» – подумал Лыков, а вслух сказал. – Не знаю, по-моему, слишком очевидно. Ведь охранники напрямую отвечают за сохранность здания и всего, что в нем находится. Поэтому, совершая кражу, любой из них должен был понимать, что сам в первую очередь попадет под подозрение.
– Ну, это ты загнул. Преступники обычно уверены, что их никто не расшифрует.
– Смотрю, ты специалист по психологии преступников, – усмехнулся Лыков и перевел разговор на другую тему. – Я слышал, музей-заповедник передает в твой отдел новый экспонат?
– Да не экспонат, просто в Москве вышло любопытное издание по исторической географии Северного Причерноморья. Кстати, книга роскошно оформлена, с цветными картами. Сегодня утром доставили.
– И где она?
– Была у директора, а где сейчас, нужно спросить у Веры.
Они вернулись в здание и прошли в правое крыло, где находился кабинет Виктора Васильевича. Подходя к приемной, они услышал тихий голос Клары Миктатовны, которая спрашивала о чем-то Веру.
– Нет, он сейчас занят, – звонко ответила та. – А что вы хотели?
– Да нет, я потом, – неловко пробормотала уборщица, оглянувшись и смущенно взглянув на Андрея, который как раз входил в приемную.
Она поспешно вышла в коридор, чуть не столкнувшись в дверях с Сергеем.
– Вы не заболели, Клара Миктатовна? – спросил Лыков, всегда заботливо относившийся к пожилой женщине, которая была хорошей знакомой его умершей пять лет назад матери.
– Нет-нет, Сереженька, все слава Богу, это я так, – так же смущенно ответила она. – А вот ты бы лучше приехал к нам в выходные, набрал яблочков да персиков. Уж такой урожай в этом году. А куда нам с внучкой столько? Я как раз и лестницу купила.
– Спасибо, заеду как-нибудь, – машинально ответил Лыков, которого вдруг пронзил приступ головной боли.
Пока Андрей доставал с указанной Верой полки стоящего у стены шкафа красного дерева книгу, Сергей попросил у нее таблетку пенталгина. Вера, у которой, как смеялись сотрудники, как в Греции, есть все, подошла к столу, где у нее в верхнем ящике хранились лекарства, и, проследив за ней взглядом, Лыков к своему удивлению заметил в дальнем углу комнаты за фикусом скромно сидящего в глубоком кресле Валеру.
«Кто же это у шефа? – подумал он. – Парень сидит ждет как миленький, что для него вообще-то нехарактерно».
Узнав от Веры, что директор разговаривает со следователем, и выпив спасительную таблетку, он взял у Андрея книгу и пошел в свой кабинет. Голова продолжала болеть, поэтому некоторое время он просто сидел с закрытыми глазами. Постепенно боль начала утихать, и Сергей совсем уже было принялся за просмотр московской новинки, как вдруг ему вспомнился смущенный, словно виноватый вид уборщицы.
«Нет, не может быть, – подумал Лыков. – Она честный и добрый человек. Никому не удастся заставить ее пойти на какой-то непорядочный шаг, тем более преступление».
– Никому, – задумчиво повторил он вслух.
Он знал от матери трагедию этой женщины. Ее муж погиб в автокатастрофе, когда она была еще молодой, а единственный сын женился на девушке, оказавшейся наркоманкой. Через два года его жена сбежала с каким-то своим дружком, тоже наркоманом, бросив годовалую дочку, а он стал пить и превратил жизнь родных в кромешный ад. Попытки вылечить его от алкоголизма оканчивались неудачей. Не проходило и месяца, как все начиналось сначала. Лыков тоже пытался помочь этому опустившемуся человеку, не столько ради него, сколько из жалости к его матери, но и в платной клинике ничего не смогли сделать. Наконец, три года назад тот в один прекрасный день просто исчез из города, прихватив из дома все наличные деньги. Лыков подозревал, что он был участником шайки квартирных воров, которую как раз тогда накрыла полиция.
«А что если этот тип вернулся, – снова расфантазировался Сергей, – и стал угрожать матери, требуя денег, чтобы уехать за границу? Хотя до какой границы патологический алкоголик может доехать? Ну, допустим. Допустим даже, что уборщица могла, наученная сыном, снять слепки с ключа от витрины, по которым сообщники сделали дубликаты, хотя на самом деле это мало реально. Но вырезать стекло… И эта проклятая сигнализация, которая не сработала. Как у Конан Дойла в каком-то рассказе о Шерлоке Холмсе: странность, заключающаяся в том, что собака не залаяла. Кто же этот хозяин, которого узнала наша сигнализация?»
Он рывком поднялся, нашарил на верхней полке стенного шкафа фонарик и быстро вышел из кабинета. Хотя было уже четверть седьмого и рабочий день закончился, Мирра Георгиевна была на месте. Лыков попросил ключ от третьего зала, сказав, что хочет уточнить формулировку в дешифровке текста одного из экспонатов. Завфондом скептически посмотрела на него поверх строгих очков в черной оправе, но промолчала. Войдя в зал, Сергей включил свет и полез с фонариком под витрину, ища место, где были протянуты провода сигнализации. Темно-коричневый провод, по цвету почти не отличающийся от цвета витрины, тянулся от самого низа стены к ножке стола и вверх до стекла, которое все еще не заменили. Провод по всей доступной глазу длине был абсолютно целым, как и было отмечено в отчете оперативной группы после осмотра.
«Ничего! – сказал себе Лыков. – Да, собственно, что я надеялся найти? Какое ребячество. Что я, умнее специалистов?»
Досадуя на свой странный интуитивный порыв, он зачем-то провел пальцем по шнуру и вдруг на сгибе плинтуса почувствовал, что его пальцы касаются более гладкого и эластичного материала. Рефлексивно он потянул провод на себя и ощутил, как тот неожиданно легко отделился. Лоб Сергея покрылся испариной: он потрясенно смотрел на лежащий в его руке кусок тончайшего пластика, очень похожий на провод сигнализации. Только он был разрезан вдоль и внутри полый, что позволило этим муляжом, словно куполом, накрыть сигнализационный провод, который, как теперь отчетливо видел Лыков, в этом месте был перерезан.
– Что вы здесь делаете? – вдруг раздалось над головой историка, и он из-под витрины увидел ноги в серых брюках.
Лыков сконфуженно вылез наружу с фальшивым куском провода в руках и оказался перед Костиным.
– Что вы здесь делаете, Сергей Владимирович? – повторил следователь.
– Да вот, решил еще раз посмотреть сигнализацию, – промямлил Лыков.
Майор сразу понял, в чем дело:
– Значит, вы сделали правильный вывод из моего сегодняшнего выступления насчет установки сейфа. Только в это время и могла быть повреждена сигнализация.
– А я думал, вы уехали, – задумчиво сказал Лыков.
– Я уехал, а потом вернулся.
– Зачем?
– Чтобы еще раз посмотреть сигнализацию, – насмешливо ответил Костин. – Вдруг вижу, чьи-то ноги торчат.
– И вы решили, что вор вернулся на место преступления?
– Как же, дождешься такого счастья! К сожалению, преступник всегда получает по заслугам только в современных детективах.
– И в древних заклятьях, – добавил Лыков и медленно процитировал. – «Человека преступления, нарушителя клятвы постигнет неминуемое наказание. Если он живой, то его повергнет бог Солнца, который наверху, если он мертвый, то его повергнет бог Солнца, который внизу. Тогда он станет на колени перед колесом и скажет: горе мне, я оскорбил божество…»
Глава 5
«…Я оскорбил божество, горе мне, где бы я ни был, меня повергнет бог Солнца. Нет мне возврата, а тебе нет спасения», – в занесенной для удара руке блеснуло лезвие кинжала, и Кутти в ужасе проснулась.
Она лежала в своей постели под балдахином красно-лилового пурпура в своей опочивальне. В высокое окно било солнце, и Кутти поняла, что уже позднее утро. Сбросив узорное шерстяное покрывало с пушистой бахромой, она спрыгнула с инкрустированной золотом кровати из бука на высоких ножках в виде львиных лап и подошла к висевшему на стене овальному зеркалу, украшенному по бортику рельефом из четырех бегущих львов, разделенных завитками виноградных листьев. Блестящая поверхность, представляющая собой отполированную серебряную пластину, отразила испуганное смуглое личико в ореоле длинных волнистых волос цвета каштана с огромными круглыми глазами, которые отец за непроницаемую черноту называл бусинками из небесного хафальки. Под глазами темнели круги – свидетельство страшного сна, который царевна изо всех сил старалась выбросить из головы. Ее сердце до сих пор бешено колотилось, а руки дрожали, когда она надевала на шею свои любимые черные бусы, выкованные Алаксанду из тех звездочек, что бог неба Уашав бросает на землю, когда бывает в хорошем настроении. По словам кормилицы Кутти старой Лебину, небесный хафальки предохраняет от сглаза и порчи.
«Не надо было снимать их на ночь», – подумала Кутти, судорожно сжимая бусы в руке.
Постояв так некоторое время, она перевела дыхание и, немного успокоившись, ударила тоненьким молоточком в тапи – прикрепленный к стене небольшой медный диск, ответивший мелодичным звоном. Дверь тотчас отворилась и в комнату вошла невысокая девушка, неся изящный узкогорлый кувшин с водой и золотую коробочку с душистым порошком из плодов маганского баланитеса [1] для умывания.
– Доброе утро, госпожа моя, – приветствовала она царевну с глубоким поклоном.
– Хапати, – обратилась к маленькой служанке Кутти, после того как с ее помощью умылась и облачилась в длинную тунику ярко-голубого цвета из тончайшего виссона, перехваченную в талии вышитым поясом. – Сейчас же разыщи Лебину и пришли ее ко мне.
– Слушаюсь, госпожа моя, – ответила та и побежала исполнять приказание.
Кутти подошла к маленькому темно-красному столику из киликийской сосны, уставленному миниатюрными золотыми флакончиками и разноцветными керамическими сосудами, наполненными розовым маслом, черно-зеленым сурьмяным порошком и ароматами из мирта и мирры. Присев на резной стульчик, она посмотрелась в висевшее над столом зеркало, рельеф на серебряной раме которого на этот раз изображал четырех уточек между стилизованными облаками. Следы ночного кошмара изгладились, и гордое личико царевны внешне казалось спокойным. Откинув назад волосы, Кутти закрепила их надо лбом золотым гребнем с цветами из лазурита. Затем она открыла стоящий перед ней кипарисовый ларчик с крышкой из тамариска, инкрустированной самшитом и мозаикой, и принялась перебирать украшения, прикладывая к груди то серебряную брошь с огромным изумрудом, то сердоликовые бусы из Мелуххи. Наконец, она остановила выбор на лировидных золотых сережках с подвесками из лазурита. Каждая подвеска представляла собой круглый, горизонтально расположенный цилиндр, на обоих концах которого были закреплены две огромные жемчужины – белая и желтая. Эти необычные серьги достались ей от бабушки, царицы Каттах, которая получила их вместе с другими дарами от вождя загадочного племени ишкуза в благодарность за разрешение пройти через территорию страны. По рассказам отца, который видел чужеземцев семилетним мальчиком, это были свирепые на вид всадники на высоких темных лошадях в странных меховых одеяниях с длинными прямыми волосами цвета спелого эммера, развевающимися на ветру, и с пронзительными голубыми глазами, казавшимися особенно яркими на загорелых лицах. Больше всего, по словам Табарны, его детское воображение поразили медные панцири на груди лошадей и украшенные золотом поводья. Золотом же были отделаны головные уборы и пояса пришельцев. Они вихрем пронеслись через все царство с востока на запад, никому не причинив вреда, и никто из хаттов так и не узнал, откуда родом это племя, куда оно направляется и зачем. Кутти, вспоминая рассказ отца о таинственных чужеземцах, которые исчезли так же внезапно, как и появились, вдела одну серьгу и взялась за другую. Вдруг желтая жемчужина, прикрепленная к подвеске, выскользнула из ее руки и с глухим стуком упала на стол. Царевна замерла. В этот момент в комнату торопливо вошла пожилая женщина с морщинистым добрым лицом и седыми волосами, покрытыми тканым платом из небеленого льна. Кутти вскочила и, подбежав к кормилице, обняла ее. Лебину почувствовала, как вздрагивают тоненькие плечи девушки.
– Что ты, что ты, госпожа моя, – стала она успокаивать Кутти, гладя ее по волосам. – Ты ведь уже взрослая, а плачешь, как маленькая.
– Я боюсь, – сквозь слезы проговорила царевна.
– Тебе нечего бояться, госпожа моя, твой отец и твои подданные защитят тебя от любых врагов.
– Но я видела во сне, как меня приносят в жертву. Меня хотели заколоть кинжалом.
– Во сне? – повторила Лебину изменившимся голосом. – Тебе надо рассказать об этом отцу и немедленно пройти обряд очищения от зла. Иди к царю, а я позову «старую женщину».
Табарна с тревогой выслушал сбивчивый рассказ Кутти.
– Я помню, как однажды, когда была совсем маленькой, я подошла утром к постели мамы, и она вдруг сказала: «Во сне меня коснулась рука божества». А вечером она умерла. Мне кажется, я тоже скоро умру.
– Ты не должна сравнивать, дочка, – с тяжелым вздохом ответил царь. – Твоя мать была очень больна. Я умолял всех хаттских богов вернуть ей здоровье, но они не захотели. Забудь свой ночной кошмар, «старая женщина» снимет с тебя зло.
Вскоре Кутти в черной до пят рубахе и черной обуви стояла посреди небольшого квадратного зала, освещенного семью медными светильниками, рядом с жертвенником из хафальки, а одетая в белое жрица водила над ее головой сделанным из тростника крылом хараса [2], произнося заклинания:
– Боги страны установили это: Страх и Ужас – два божества для вразумления смертных, богиня Цифури ведает ими. И вот царевна, охватил ее Страх, охватил ее Ужас. О господин страны Хатти, великий Вурункатти, с тонким хлебом, крупой и вином обходим твои священные места вокруг чистой воды. Сотри гневный взгляд с царевны! Сотри пристальный гневный взгляд! В темную землю пусть скроется плохое!
С этими словами жрица положила крыло на поднос из тростника и медленно обошла вокруг жертвенника с ритуальным хлебом и вином, распевая медленным речитативом:
– Как лодку река унесла –
Следов не найти ее больше,
Так точно река унесет
Всех тех, кто виновен в заклятьях.
Как лодки следов не найти –
Зло не существует для бога!
Пусть будут свободны от злых
Заклятий и боги и люди!
Затем она подняла над головой Кутти две фигурки из воска и бараньего жира.
– Какие бы люди ни стремились сделать царевне зло, я теперь держу их в руках. Какие бы люди ни желали царевне зла, да будут они раздавлены точно так же, – «старая женщина» сжала в руках фигурки и бросила их в огонь куззана [3].
Пламя очага взметнулось вверх, и Табарна, вместе с Лебину наблюдавший за обрядом, облегченно вздохнул:
– Ну вот, Кутти, теперь все будет в порядке. Великий Вурункатти отведет от тебя злые силы.
После того как с нее сняли черную одежду, чтобы, как полагается, зарыть ее в землю, царевна почувствовала, что чары окончательно рассеялись, и повеселела. Даже сломанная сережка уже не казалась зловещим предзнаменованием. Наоборот, Кутти с удовольствием подумала, что теперь у нее есть законный повод заглянуть в медницу. Выйдя из своей небольшой, но очень уютной горенки в коридор, она открыла дверь в гардеробную комнату, расположенную прямо напротив входа в горницу. Сменив мягкие домашние туфли на себ-себ – сандалии на высокой деревянной подошве с загнутыми кверху носами и шнуровкой из двух тонких кожаных ремешков, украшенных самоцветами из Мелуххи, она надела высокий тюрбан со свисающими концами, завернулась в длинную льняную накидку нежно-голубого цвета и, захватив сережки, направилась к западным воротам дворца. Выйдя на улицу медников, царевна обернулась: личная охрана, состоящая из двух высоких людей жезла в остроконечных шлемах и коротких туниках, следовала за ней на расстоянии двух вытянутых рук в строгом соответствии с дворцовым протоколом. Плечи телохранителей крест-накрест опоясывала кожаная перевязь, скрепленная на груди большой медной бляхой, за поясом у каждого торчал короткий меч-кинжал с расширенным в центре лезвием и костяным эфесом в виде головы льва.
«Хорошо хоть боевые топоры не догадались взять», – с досадой подумала Кутти, не любившая персональную охрану, без которой, как она часто ворчала, человеку шагу ступить нельзя за пределами халентувы.
– Не ходите за мной, – приказала она телохранителям, прежде чем переступить порог медницы.
Те не стали перечить, поскольку все мастерские, где работали с хафальки, как стратегически важные объекты находились под наблюдением специального отряда людей жезла, и замерли в ожидании недалеко от входа. В меднице против обыкновения было тихо, остывший горн казался в полумраке спящим животным неизвестной породы. Алаксанду Кутти нашла за перегородкой колдующим над наконечником копья, который он старался через узкие прорези прикрепить к загнутым язычкам, вбитым в древко.
– Что ты делаешь? – тихо спросила она.
Алаксанду вскочил и в замешательстве поклонился царевне:
– Чиню копье, госпожа моя. Хапрассун приказал срочно привести все оружие в порядок.
– Почему срочно? Разве мы собираемся воевать?
– Гисахис сказал, что это подготовка к шествию войска, которое будет на празднике пурулли.
– Значит, ты не сможешь мне помочь? – спросила Кутти, опуская глаза. – Я сломала сережку.
– Сделаю все, что в моих силах, – ответил медник и обаятельно улыбнулся. – Не думаю, что какое-то шествие может быть важнее приказаний царевны.
– Я не приказываю, я прошу… – Кутти оборвала фразу и, посмотрев в глаза Алаксанду, молча протянула ему серьги.
Он неловко принял их из рук царевны и, пытаясь скрыть смущение, поспешно поднес к окну, разглядывая ковку.
– Какое необычное крепление, – пробормотал он, по-прежнему не отрывая взгляда от украшения. – Я поставлю на место жемчужинку и вечером принесу серьги во дворец, госпожа моя.
– Хорошо, – холодно сказала Кутти и, резко повернувшись, вышла из медницы.
Вернувшись в халентуву и пройдя в центральный внутренний двор, она застала здесь то оживление, какое бывает лишь перед большими праздниками. Все его огромное почти идеальной квадратной формы пространство было заполнено суетящимися людьми. Непрерывно сновали кравчие с корзинами, наполненными круглыми хлебами, стольники, держащие в руках сразу по нескольку кубков, чашники с кувшинами для вина, среди которых Кутти заметила Тамаса, бережно несущего кубруши – священный золотой сосуд, используемый только раз в году в ритуале пурулли.
«Что-то рано в этом году началась подготовка к новогодним торжествам», – подумала Кутти, наблюдая за столпившимися вокруг Гисахиса акробатами в цветных головных повязках и с толстыми блестящими кольцами в ушах.
Вообще-то она любила эту предпраздничную суету, напоминавшую ей детство, когда обычно строгий отец разрешал маленькой царевне проказничать и играть с акробатами. Но сегодня у нее было какое-то странное настроение. Она устроилась за огромным розовым кустом у фонтана и молча смотрела, как группа акробатов раскладывает в указанном Гисахисом месте в северном углу двора под финиковой пальмой свои замысловатые лесенки и музыкальные инструменты. Во двор вышел только сегодня вернувшийся из восточных земель известный торговец зерном Велку, считавшийся главным поставщиком сплетен. Его тотчас окружила толпа побросавших свои дела людей дворца. Он начал увлеченно о чем-то рассказывать, энергично размахивая руками. Кутти заметила, как главный повар Сува с жезлоносцем Хари и казначеем Урду, словно пораженные услышанным, отошли в сторону и тихо переговаривались. Кладовщик Ципадани с маленькой бронзовой гирькой в руке в виде черной уточки, наоборот, старался пробиться поближе к Велку, распихивая столпившихся людей, правда, без особого успеха, некоторые просто отмахивались, другие начинали ругаться. Царевна слегка улыбнулась, увидев как Васти, пытаясь навести порядок, стал выпроваживать разболтавшегося купца, который, надувшись от важности, вступил с ним в перепалку. Люди дворца неохотно стали расходиться, разбирая свои корзины и кувшины. В этот момент к начальнику дворцовой охраны подбежал один из людей жезла и начал взволнованно что-то говорить, указывая рукой в сторону Львиных ворот. Васти немедленно бросил заниматься купцом и быстро направился к тому крылу дворца, где находится тронный зал. Кутти неторопливо пошла за ним и, уже войдя внутрь, вдруг нахмурилась. Ей показалось, что в картине, которую она только что видела, было что-то не так. Она попыталась вспомнить, что же это было: необычное выражение на чьем-то лице или вскользь брошенное слово, а может быть, какая-то вещь, но мысль ускользала. С этим выражением недоумения на лице ее застал Гисахис, в сопровождении мальчика-вестника спешащий к царю.
– Что случилось, госпожа моя? – ласково обратился он к ней.
– Ничего. Просто мне показалось, что я что-то видела, чего не должно быть, а что, не помню, не понимаю.
– Где это было, сейчас в центральном дворе? – быстро спросил Гисахис, внезапно напрягшись.
– Да, я стояла за кустом роз и смотрела, как смешно Васти пытался утихомирить разболтавшегося Велку, который собрал целую толпу. Люди дворца охотно оставили свои дела, чтобы послушать свежие новости, так что весь двор оказался заставлен брошенными на дороге корзинами и подносами. Но что-то было не так. Это может быть важно, как ты считаешь?
– Не думай об этом, госпожа моя, – нежно сказал Гисахис. – Если ты видела что-то важное, потом все вспомнится само собой. Но как только вспомнишь – сразу же расскажешь мне, хорошо?
– Хорошо.
Гисахис внимательно посмотрел на задумавшуюся царевну и хотел сказать что-то еще, но, поколебавшись, ничего не добавил, лишь молча поклонился, отвечая на рассеянный кивок Кутти, которая все с тем же задумчивым видом направилась в сторону своих покоев. Несколько мгновений он стоял неподвижно, глядя ей вслед, потом, опомнившись, поспешил дальше. Огромный тронный зал правильной прямоугольной формы с колоннадой, который обычно служил для торжественных приемов иноземных послов и особо важных ритуалов с участием царя, сегодня выступал в несколько необычной роли. Табарна сидел на своем величественном троне из хафальки, покрытом леопардовыми шкурами, который стоял на возвышении у северной стены. От пола до потолка стену украшало огромное панно, на котором самоцветами был искусно выложен бог Солнца Эстан с рыбами на голове, в повозке выезжающий из моря. Прямо над головой царя располагался круглый золотой штандарт с рельефным изображением символа царской власти – двухголового хараса. Перед царем, понурив головы, стояли двое людей жезла из сопровождения хаттского посла, отправленного в Маган с письмом Табарны. Рядом расположилась живописная группа бородатых мужчин в войлочных круглых шапках и запыленных дорожных плащах-накидках с завязанными узлом на груди лямками. Это были жители Ура, покинувшие город, разграбленный восставшими рабами и хатамтийцами. Когда Гисахис вошел, они рассказывали Табарне и стоявшему возле него Васти, что по всей территории бывшего Каламского царства бродят толпы мародеров и шайки разбойников.
– Там всюду ненависть и раздор, государь, – продолжал свою речь высокий мужчина с окладистой седой бородой и густыми бровями, к которому его спутники обращались с особым почтением. – Людьми, а не черепками покрыта окрестность, стены зияют, ворота и дороги завалены телами, кровь страны заполнила трещины земли.
Говоривший, как потихоньку объяснил подошедшему Гисахису Васти, был глава одного из аккадских родов Серух. Как и многие жители Ура, он со всеми домочадцами покинул родной город. После долгого утомительного пути семейство достигло небольшого городка Харрана. Здесь Серух познакомился с людьми из свиты хаттского посланника, которые возвращались домой, и решил отправиться вместе с ними в надежде найти в Хаттском царстве спокойствие и безопасность.
– А где же ваши женщины и дети? – спросил Табарна.
– Ждут твоего решения за стенами этого зала, государь.
– Мы разместили их в гостевых комнатах, господин мой, – сказал главный дворцовый распорядитель Антухса.
– Ну что ж, я рад приветствовать вас в стране Хатти. Будьте моими гостями. Слуга покажет вам апартаменты, где вы сможете временно разместиться. Я пожалую вам землю и дам работников-строителей, которые помогут вам в устройстве жилищ, – Табарна наклонил голову, давая понять, что аудиенция окончена.
– Благодарим тебя, государь, – пришельцы с достоинством поклонились и вышли в сопровождении Антухсы.
– Теперь говорите вы, что произошло, – сурово обратился царь к людям жезла.
Из их печального рассказа выяснилось, что караванная дорога через Финикию, ведущая к Тростниковому морю, которой обычно пользовались хатты для путешествия в Маган, оказалась недоступна из-за огромных каменных глыб, заваливших перевал в Амманусских горах. Пришлось вернуться к киликийскому Тавру и повернуть на более опасный путь через Харран вдоль реки Мала до Долгого залива. Сначала все шло хорошо. Они благополучно миновали сенарские степи за Харраном, избежав встречи с кочующими племенами амореев, и обошли охваченные беспорядками города Калама. Они уже достигли цели – побережья Горькой реки, где им предстояло сесть на корабль для выхода в Долгий залив, но буквально у самого трапа посла настигла шальная стрела, пущенная одним из каламских воинов, группа которых затеяла пьяную драку с гребцами стоявшего рядом торгового судна из страны Дилмун.
– Вы пойдете под суд как нарушители клятвы. Вы не выполнили своих обязанностей по охране жизни посланника хаттского царя, – жестко сказал Васти после окончания доклада своих подчиненных.
– Не будем несправедливы, Васти, – смягчил царь упрек мешеди. – Едва ли они могли что-то сделать в такой ситуации. От руки богов не уйдешь. А где ларец с моим письмом?
В этот момент дверь тихо отворилась, в зал неслышно вошла Кутти и стала за одной из колонн рядом с троном. Люди жезла тем временем раскрыли лежащий у их ног сверток, и один из них протянул Васти плоский дорожный ларец, обитый медью. Тот открыл его и достал сначала большую глиняную табличку, а затем богато украшенный кипарисовый футляр, из которого вынул блеснувший золотой рукояткой кинжал. Кутти вздрогнула, она узнала кинжал – тот самый, что поллуны назад разглядывала, взяв из рук Алаксанду, и тот самый, что занесла над ней во сне неизвестная рука. Царевна слабо вскрикнула и без чувств упала на руки подбежавшего Гисахиса.
– Она не умерла? – в страхе спросил Табарна.
Примечания к главе 5
1. Баланитес – кустарник, мякоть плодов и корни которого в растворах при взбалтывании образуют густую стойкую пену, поэтому в древности они использовались в качестве мылящих средств.
2. Харас (хат.) – орел, священная птица страны Хатти.
3. Куззан (хат.) – очаг.
Глава 6
– Она не умерла? – в страхе спросил женский голос.
Лыков, в этот момент входящий с улицы в музейный коридор, замер на пороге. Сегодня в институте у него была всего одна лекция, и он приехал в музей уже в одиннадцать. Его поразило обилие машин на стоянке, среди которых был и полицейский «газик». Первое, что он увидел, были прижавшаяся к стене бледная Лариса Викторовна и Андрей, вместе с молоденьким лейтенантом выносивший из подсобки обвисшее на их руках тело Беллы.
– В зал заседаний, наверное, – хриплым голосом сказал Андрей.
– Что случилось? – спросил Сергей, чувствуя, как у него пересохло во рту.
В этот момент подбежала Вера с пузырьком нашатырного спирта в руках, от которой он и узнал о трагическом происшествии. Пришедшая утром раньше всех Мирра Георгиевна обнаружила в расположенной рядом с ее кабинетом подсобке, где в крошечном чуланчике Клара Миктатовна хранила свои ведра и швабры, труп уборщицы. Как констатировал прибывший на место медэксперт, ее ударили по голове тупым орудием. Чуть позже приехавший Костин опросил всех присутствующих, а затем пригласил каждого взглянуть на место преступления на предмет выяснения, все ли вещи на месте и не появилось ли чего лишнего. Тело накрыли белой простыней, но все равно зрелище оказалось не для слабонервных: Белла, только успев войти, упала в обморок. Потрясенный Сергей стоял неподвижно, пока вышедший из зала заседаний лейтенант не обратился к нему с той же просьбой. Лыков молча повиновался, после чего прошел в кабинет директора, где следователь разговаривал с экспертом. Самого Виктора Васильевича не было. По словам бледной, но не теряющей присутствия духа Веры, ему стало плохо с сердцем, и майор отпустил его домой. Костин был мрачен и сосредоточен.
Покосившись на вошедшего Лыкова, он кивком указал ему на стул, продолжая задавать вопросы медику:
– Почему вы уверены, что труп двигали?
– Это очевидно. Во-первых, удар был нанесен сзади, проникающая рана в области затылка с вдавленными углублениями в костях не оставляет в этом сомнений. В том положении, в котором был найден труп, такой удар не мог быть нанесен. Кроме того, и расположение трупных пятен свидетельствует, что сразу после наступления смерти тело перемещали.
– Удар был один или несколько?
– Один.
– В какое время, по вашему мнению, наступила смерть?
– Судя по степени мышечного окоченения, прошло не менее двенадцати часов.
– А не более?
– Пятнадцать-шестнадцать, если исходить из сгущения крови в ране. После вскрытия смогу сказать точнее.
– Хорошо. Когда будет готов отчет, немедленно ко мне.
– Есть, – по-военному ответил медэксперт и вышел.
– Теперь вы, Сергей Владимирович, – обернулся майор к Лыкову. – Других сотрудников я уже опросил. Вы были в подсобке?
– Да, лейтенант попросил меня взглянуть. Но, к сожалению, ничего полезного сказать не могу. Последний раз я заглядывал туда, если мне память не изменяет, месяца два назад, просматривал архивные папки. По-моему, там все как было, та же пыль на стеллажах, никаких новых предметов я не заметил. Но, повторяю, здесь я плохой свидетель, никогда особенно не приглядывался, что где там лежит.
– Понятно. Когда вы в последний раз видели потерпевшую? По возможности, отвечайте с точностью до минут.
– Когда видел в последний раз… – несколько растерялся Сергей. – Позвольте, вчера, возле приемной директора. Во сколько же это было? После собрания мы с Андреем какое-то время курили на улице. Потом зашли в приемную к Вере за новой книгой. Клара Миктатовна как раз выходила нам навстречу.
– Секретарь директора показала, что вы с Шубиным заходили в приемную без двадцати пять. Кого еще вы видели в это время?
– Сын Виктора Васильевича ждал отца, который, как я понимаю, в это время беседовал с вами.
Майор кивнул, глядя на свои записи в блокноте.
– Когда мы с Андреем входили в приемную, в коридор из отдела этнографии, который ближе всего к кабинету директора, вышли Белла и Лариса Викторовна. Я видел, как они прошли в бухгалтерию.
– Что вы делали дальше?
– Сидел у себя, пытаясь справиться с головной болью. Потом взял ключ в кабинете Мирры Георгиевны, которая была на своем рабочем месте, и пошел в зал древней истории, где, как вы помните, встретился с вами.
– Наша встреча состоялась полседьмого. К этому времени уборщица могла быть уже убита. Значит, получается, вы больше часа провели у себя в кабинете в одиночестве, – задумчиво протянул Костин, пристально глядя на Лыкова. – К вам за это время никто не заглядывал?
– Нет.
– Очень жаль. Что-нибудь еще хотите мне сообщить?
– Да вроде бы пока больше нечего.
– В таком случае я вас не задерживаю, – следователь спрятал блокнот в карман.
Лыков вышел из кабинета, чувствуя некоторое напряжение.
«Выходит, я попал под подозрение, – грустно усмехнулся он про себя. – Сначала застукали с сигнализацией, а теперь нет алиби. Интересно, кто еще у него на заметке?»
Он прошел в зал заседаний, где застал полулежащую в кресле у открытого окна Беллу. Она пришла в себя, но была бледна как бумага. Впрочем, сидящие у стола Лариса Викторовна и Андрей выглядели не лучше. Узнав от них подробности утреннего происшествия, Сергей зашел к завфондом и поговорил с Верой. Затем, усевшись за стол в своем кабинете и, закурив, что было категорически запрещено, попытался систематизировать полученную информацию.
«Мирра Георгиевна сказала, что, когда она вошла в здание музея, часы в холле показывали ровно девять. Кстати, надо проверить, правильно ли они ходят, – подумал Лыков, делая пометку на полях ежедневника. – Пойдем дальше».
По словам заведующей фондом, она взяла ключ от своего кабинета, который единственный из комнат сотрудников, не считая бухгалтерии, находится на ближайшей к холлу стороне коридора, и пробыла у себя около двадцати минут. Затем она вышла и, заметив, что дверь расположенной рядом с ее кабинетом подсобки чуть приоткрыта, решила, что пришла Клара Миктатовна. Она воспользовалась случаем и заглянула, чтобы проверить, забрала ли уборщица свою садовую лестницу, которую та недавно купила и держала в подсобке, загромождая и без того тесную комнатушку, приспособленную для хранения архивных документов, гипсовых копий, списанного инвентаря и прочих не слишком нужных вещей, которыми были заставлены полки узких металлических стеллажей, стоящих вдоль стен. Лестницы не было, но дверь в чуланчик уборщицы, находившийся в глубине подсобного помещения, была приоткрыта. Мирра Георгиевна окликнула ее, затем, не получив ответа, попыталась войти. Однако дверь в чулан, открывающаяся внутрь, не поддавалась, как будто что-то, находящееся за ней, мешало. Тогда она, со всей силы надавив на дверь, просунула голову в образовавшуюся щель и заглянула в чулан. К своему ужасу прямо за дверью она обнаружила скорченное тело уборщицы.
– Было с первого взгляда видно, что она мертва уже давно, – рассказывала Мирра Георгиевна Сергею, глотая валерьянку. – Цветастый платок, которым были покрыты ее волосы, потемнел от запекшейся крови.
«Значит так, – Лыков стал анализировать имеющиеся сведения. – Если часы верны, учитывая сказанное медэкспертом, убийство было совершено между пятью и девятью часами вечера, то есть теоретически Клара Миктатовна могла быть убита сразу после нашего разговора в дверях приемной».
Он снова вспомнил смущенный вид уборщицы после собрания. Следователь просит сообщить ему о любом необычном происшествии. После этого уборщица идет в приемную и спрашивает директора. О чем она хотела с ним говорить? Похоже, это имело прямое отношение к краже. Возможно, она знала или видела что-то, что могло указать на вора. Но почему в таком случае она не подошла прямо к Костину?
«Ответ может быть только один, – сказал себе Сергей. – Тетя Клара в день кражи видела что-то, показавшееся ей странным. Но она не поняла значения того, что видела, и никому об этом не сказала, иначе об этом факте стало бы известно уже в понедельник. Но все же это что-то тревожило ее. Она, видимо, постепенно начинала осознавать некую связь с кражей. И поскольку была простой скромной женщиной, то, как многие пожилые люди, постеснялась обратиться напрямую к сотруднику правоохранительных органов. Решив, что директор сможет определить, важно ли то, что ей известно, она идет к нему, чтобы поделиться своими сомнениями».
«Человек, имеющий отношение к краже, скажем пока так, услышал разговор в приемной, – продолжал размышлять Сергей. – Он решил, что уборщица знает правду и собирается его разоблачить. Он в панике, но директор занят, и это дает ему шанс. Он проскальзывает за уборщицей в подсобку, подкрадывается сзади и наносит удар каким-то тяжелым предметом. Правда, если принять версию, что убийство совершено сразу после разговора в приемной, следователь еще был здесь. Даже если преступник был в состоянии аффекта, как сейчас модно говорить, и от страха разоблачения плохо соображал, все равно осмелился ли бы он убить, можно сказать, под самым носом у полиции? Впрочем, следователь быстро уехал, и никто не знал, что он вдруг вернется – полседьмого, как он сам сказал. Значит, возможно, преступник подождал, пока уедет Костин и уйдут сотрудники. Но даже если это так, все равно убийство не могло быть совершено позже половины восьмого, когда, как сообщил вызванный для дачи показаний охранник Игорь Баков, дежуривший вчера, Мирра Георгиевна последней ушла из музея. Тот факт, что уборщица не покинула здания, ускользнул от внимания охранника. Эту оплошность следователь особо отметил, сказав, что если бы убийство обнаружили вчера, преступник мог быть уже пойман, поиски по горячим следам всегда результативнее. Таким образом, убийство могло быть совершено позже половины восьмого только в том случае, если убийца – охранник или его сообщник, которого тот впустил. Это работает на версию, что в краже замешана охрана. Если же к краже причастен кто-то из работников музея, уборщица была убита между пятью и половиной восьмого. Кто мог слышать разговор в приемной? Там находились Вера и сын директора, в дверях стояли мы с Андреем, а в коридоре рядом с приемной – Белла и Лариса Викторовна».
В дверь кабинета постучали.
– Войдите, – сказал Лыков, быстро гася сигарету и пряча пепельницу в ящик стола.
Неторопливо вошедший в комнату начальник охраны Нукоев выразительно посмотрел на клочья синеватого тумана, висевшие над столом, но не стал делать замечания, а спросил:
– Вы еще остаетесь? Седьмой час, все уже ушли.
– Я тоже ухожу, – ответил Сергей, удивившись, как быстро за размышлениями пролетело время. – А вы, Александр Ремизович, что, собираетесь остаться на ночь?
– Нет. Какой в этом смысл? Провел дополнительный инструктаж, раз уж все равно целый день тут околачиваюсь. Меня вызвали сразу после обнаружения трупа, давал показания по поводу Игоря. Вот ведь не повезло парню – убийство совершено в его дежурство. Еще неизвестно, чем обернется для него вся эта история, ведь прокололся он здорово. Это надо же не заметить, что уборщица не ушла!
– Действительно, очень странно. Ведь она не сдала ключ от подсобки. Он просто обязан был пойти выяснить, в чем дело.
– Так-то оно так, – Нукоев слегка замялся. – Согласно инструкции, конечно, но вы же понимаете, все мы живые люди, и вообще-то не секрет, что не всегда сотрудники сдают ключи, бывает, уносят по забывчивости. Если каждый раз шум поднимать. Вот и вы сколько раз…
Сергей покраснел. Он постоянно забывал повесить ключ от своего кабинета на место, что обнаруживалось уже дома, поскольку охранники не слишком усердствовали в контроле за уходящими сотрудниками и заглядывали специальный ящик для ключей, расположенный рядом с постом охраны, лишь перед первым вечерним обходом, который полагалось проводить в десять часов.
– Помню раньше, во времена моей молодости, – продолжал между тем начальник охраны, – сотрудники любого учреждения перед уходом должны были, сдавая ключи, расписаться в особом журнале. Бюрократия, конечно, зато как дисциплинировало.
– Странно еще и то, – следовал своим мыслям Лыков, – что Баков во время вечернего обхода не заметил полуоткрытой двери в подсобку.
– Он говорит, что все двери были закрыты. Хотя он не дергал каждую за ручку, чтобы убедиться в том, что она заперта. Тоже халатность, если говорить по всей строгости.
– Но ведь Мирра Георгиевна утверждает обратное. Она поэтому и заглянула туда.
– Да, непонятно.
За разговором они вышли из кабинета, который Лыков тщательно запер и аккуратно повесил ключ на гвоздик под своим номером. Попрощавшись, он вышел на улицу. Возле крыльца стоял и нервно курил белобрысый веснушчатый парень, тот самый дежуривший вчера Игорь Баков.
Сергей подошел к нему:
– Ну как вы, Игорь, следователь вас не очень мучил?
– Не очень, – с деланным смешком ответил тот, бросая в урну окурок. – Вежливый, даже за то, что про уборщицу забыл, не ругал. Ну, зато от Александра Ремизовича досталось по полной программе.
Лыков закурил и протянул пачку парню, который, взяв сигарету, снова жадно затянулся:
– Не везет мне. И главное, жаль тетю Клару, хороший она человек. Помню, в субботу такая веселая пришла.
– То есть как в субботу? – ошеломленно спросил Сергей. – Разве она была здесь в субботу? А вы что, в тот день дежурили?
– Да, это была моя смена, у нас же сутки – трое. Заступил в семь тридцать, как обычно. Пока у Руслана дежурство принимал, как раз она подошла. Я еще спросил: чего это в субботу, да еще такую рань? Оказалось, пришла за садовой лестницей, договорилась, что Руслан ее подвезет, он рядом живет.
Лыков машинально кивал, слушая Игоря, а мысли неслись, обгоняя друг друга: «Подсобка находится почти напротив двери в зал древней истории. Возможно ли, что уборщица увидела преступника, когда пошла в чулан за лестницей? Вряд ли, иначе она сразу подняла бы тревогу. Тогда что она могла видеть, опасное для вора, но такое, что в тот момент не вызвало у нее подозрений, а потом показалось странным? И когда наступило это потом: после выговора следователя или раньше?»
Вдруг Сергея прошиб холодный пот. Единственным человеком, с кем Клара Миктатовна могла поделиться своими сомнениями, была ее внучка Катя, с которой они вдвоем жили в ветхом деревянном домишке на краю города. И если ставшее известным уборщице было настолько важно для вора, что он пошел на убийство, Катя находится в смертельной опасности. Лыков кинулся в здание, чуть не сбив с ног выходившего начальника охраны, и схватил стоявший на стойке дежурного телефон. Охранник привстал от удивления.
– Что случилось, Сергей Владимирович? – изумленно спросил вернувшийся Нукоев.
Но Лыков уже набрал номер:
– Катя, это Сергей Владимирович.
– Ой, как хорошо, что вы позвонили, – послышался на другом конце трубки слегка охрипший от слез девичий голос. – Вот беда-то какая! Как я теперь буду, не представляю… – Катин голос задрожал.
– Все будет хорошо, Катюша, милая. Я сейчас к тебе приеду, а пока у меня просьба: никуда не выходи из дома и дверь никому не открывай до моего приезда. Даже если это знакомый. Договорились?
– Да-а, – неуверенно протянула Катя. – А почему не открывать?
– Я все объясню. Выезжаю сию минуту.
Сергей положил трубку.
Начальник охраны внимательно смотрел на него:
– Вы думаете, ей грозит опасность?
– Думаю, да.
– Давайте, я поеду с вами.
– Нет, Александр Ремизович, не надо. Катя и так расстроена, а таким десантом мы ее напугаем. Лучше я потом заеду к вам, если не возражаете, и мы поговорим. Не исключено, что девушку придется охранять.
– Вы не преувеличиваете? – поднял брови Нукоев.
Сергей неуверенно потер лоб:
– Не знаю. Надеюсь, после беседы с ней что-то прояснится, а сейчас мне пора. Надо действовать быстро, промедление может быть смертельно опасно.
Глава 7
– Промедление смертельно опасно. Надо действовать быстро, если мы не хотим предстать перед колесом… – напряженный шепот говорившего внезапно оборвался.
Совсем рядом с тремя мужчинами, стоявшими в углу небольшого северного дворика между святилищем и царскими покоями, пробежал мальчик-вестник, держа в руках узкогорлый кувшин с клювообразным носиком и кремовыми волнистыми узорами по красному фону.
– Смерть Эшара меняет дело, – неуверенно прошептал второй собеседник, полный невысокий мужчина, когда мальчик исчез в арке, ведущей в центральный двор. – Какой смысл лезть на рожон, если неизвестно, что будет теперь в Лаххе, как преемник отнесется к замыслам Эшара? А нас в случае провала приговорят к колесу.
– Должен напомнить, что смысл есть. Ведь каждый из вас получает огромный куш – триста мин [1] серебра, пятнадцать племенных быков, семь лошадей, тридцать баранов и рунных овец. Кроме того, не забывайте, вам обещаны высокие должности при дворе нового царя.
– Вряд ли на колесе эти обещания нас сильно утешат, – мрачно заметил третий, на вид самый старший из собравшихся.
Он хмуро взглянул на стоящего в густой тени разросшейся смоковницы первого собеседника. Тот был плотно закутан в накидку из небеленого льна и прикрывал лицо свисающим концом головной повязки, так что видны были лишь глаза холодного серого цвета, глядевшие настороженно и жестко.
– Откуда такие мысли? До сих пор ты не сомневался в успешности нашего плана.
– А откуда такая спешка? Зачем ломать отточенный план, да еще действуя, не получив из Лаххи ни новых, ни подтверждения прежних указаний? В какую игру ты играешь?
– Так, начались подозрения.
– Он прав. В самом деле, твое поведение странно.
– Ну что ж, придется объяснить, раз вы не верите мне. Дело в том, что я хорошо знаю характер наследника Эшара. Его сын Идалу так же жаждет получить власть над Хаттским царством, но, к сожалению, не обладает выдержкой отца. Он нетерпелив, горяч и безрассуден и может начать вторжение в любой момент, не дожидаясь нашего сигнала, а тогда поражение неизбежно. Наш план строится на том, что страна будет обезглавлена и руководить обороной придется Хапрассуну, который неплохой воин, но не стратег. А Табарна искусный полководец, и, если он лично возглавит войско, у Идалу нет шансов. Мальчишка не знает законов войны. К тому же Табарна не только пользуется непререкаемым авторитетом у воинов, его любит простой народ. Вся община станет на защиту страны. Мы провалимся с треском, а захваченные в плен клевреты Идалу выдадут нас Табарне с потрохами, и вот тогда действительно колеса не избежать. Так что для нас единственный выход – действовать немедленно. Тс-с… Что это?
Трое помолчали, прислушиваясь. Но слышен был лишь доносящийся из центрального двора однообразный многоголосый гул, напоминающий мерное гудение улья.
– Чего ты забеспокоился?
– Мне послышался рядом какой-то шорох. Кажется, я тоже начинаю нервничать. Ну что, я вас убедил?
– Пожалуй, ты прав.
– И я согласен.
– Тогда действуйте. Дата сдвигается, как мы договорились, а время начала операции остается прежним. Расходимся. Старайтесь не привлекать к себе внимания.
От группы отделился один из собеседников. Подняв на плечо тростниковую корзину, он, не торопясь, направился в сторону складов. Немного погодя второй, выйдя через арку и ловко подхватив свесившийся край большого тканого ковра, присоединился к трем людям дворца, несущим его в тронный зал. Тем временем предзакатное солнце, чуть помедлив и на прощанье озарив небеса игрой изумительных цветов от ярко-пурпурного до нежно-розового, скрылось за горизонтом. Сразу стало темно. Центральный двор начал стремительно пустеть, и скоро в нем остались лишь люди двора, которые, стоя на деревянных лесенках, зажигали прикрепленные к стенам халентувы сосновые смоляные факелы. Табарна сидел в своей опочивальне за массивным столом из финикийского кедра, стоящего слева от двери, и внимательно изучал лежащую перед ним большую квадратную глиняную табличку, на которой был изображена схема восточной окраины царства и близлежащих земель. Склонившаяся над картой фигура царя, сидящего в удобном кипарисовом кресле с сиденьем и спинкой из медвежьих шкур, находилась в центре круга света, падающего от стоящего слева от Табарны большого серебряного светильника. Вдоль стены выстроились высокие ряды полок редкого для эбенового дерева темно-коричневого цвета, уставленные золотыми статуэтками заморских богов, замысловатыми терракотовыми сосудами в виде священных животных и другими подарками иноземных послов, среди которых выделялась искусно сделанная модель маганской ладьи с двенадцатью гребцами. Рядом лежало несколько папирусных свитков. За спиной царя в рассеянном свете виднелся задернутый пурпурный полог, за которым находилось царское ложе. По правую руку Табарны в некотором отдалении от двери стоял туалетный столик из киликийской сосны, над которым висело прямоугольной формы серебряное зеркало, а почти треть стены занимал огромный ларь для одежды все того же темно-коричневого цвета, полускрытый занавесом. Царь напряженно размышлял в полной тишине, нарушаемой лишь еле слышным шелестом стоящих на столе песочных часов, представляющих собой выточенный из цельного куска горного хрусталя сосуд в виде двух перевернутых кубков, соединенных суженным горлышком. Из верхнего кубка тихо сыпалась струйка тонкого песка из просеянного порошка черного мрамора, прокипяченного в вине и высушенного на солнце. Внезапно мысли царя были прерваны звуком мягких шагов и тихим стуком в дверь.
– Кто там? – недовольно спросил Табарна, поднимая голову. – Я же запретил меня беспокоить.
– Это ваш постельничий Заши, господин мой, – послышался жалобный голос. – Принес новое покрывало для вашего ложа. Можно мне войти?
– А что, этого нельзя было сделать днем? – проворчал Табарна. – Ну, входи.
– Благодарю, господин мой, – быстро заговорил низенький пухлый Заши, проворно входя в комнату с шерстяным покрывалом в руках. – Раньше я, к сожалению, не мог принести. Его только что доставили во дворец.
– Ладно-ладно, иди делай, что нужно, – отмахнулся царь, досадливо поморщившись.
Постельничий, поклонившись, скрылся за пологом. Царь снова углубился в изучение карты. Внезапно он ощутил за спиной движение, и в круге света мелькнула тень. Табарна стремительно обернулся, и в этот момент подкравшийся сзади вплотную Заши бросился на него, вцепившись в запястья, чтобы заблокировать руки. Одновременно в комнату впрыгнул коренастый мужчина в одежде людей дворца низшего разряда, который, выхватив из-за пазухи кинжал, занес его над головой царя. Но тут же заговорщики почувствовали, как что-то словно тисками сдавило шею. Оба захрипели, задыхаясь, и один за другим без сознания рухнули на пол. Раздался звон выпавшего из руки несостоявшегося убийцы кинжала.
– Вы не пострадали, господин мой? – заботливо спросил Васти, перешагивая через бесчувственное тело Заши, которому помощник мешеди Хапантали в это время связывал руки снятым с шеи постельничего тонким кожаным ремнем.
– Слава богам, я цел, – севшим голосом ответил царь, еще как следует не отдышавшись после борьбы. – Вы были за потайной дверью?
Вопрос был скорее риторическим. Откинутый занавес у правой стены открыл взорам распахнутый настежь ларь для одежды, который на самом деле являлся замаскированным входом в подземный туннель, связывавший опочивальню с помещением личной охраны царя.
Тем не менее мешеди почтительно ответил:
– Да, господин мой.
После чего он обстоятельно изложил ход событий, предшествовавших покушению.
– Сообщение Велку вызвало так много пересудов и толков, – начал Васти, наклоняясь и подбирая кинжал, – что мои агенты сбились с ног, стараясь подслушать разговоры во всех группках, то и дело возникающих среди людей дворца. Большей частью это были пустышки, придворные ходили взад-вперед, перемалывая одно и то же. Наконец агенту Тевасину повезло, он наткнулся на заговорщиков. Трое стояли в северном дворе у смоковницы [2] возле стены, примыкающей к комнатам людей дворца, обслуживающих ваши личные покои. Тевасин притаился за перилами узенькой галереи второго этажа, прямо над головами негодяев, и подслушал б;льшую часть разговора. Из него стало ясно, что на вас готовится покушение, совершить которое должны, возможно, те же лица. Двоих агент узнал сразу – это были ваш постельничий Заши и подметальщик ваших покоев Хурки. Третий стоял в тени смоковницы, кутаясь в накидку и закрывая лицо концом головной повязки. Тевасин попробовал было приподняться, чтобы рассмотреть его, и чуть не выдал себя: шпион услышал шум и быстро свернул разговор. Когда его собеседники ушли, он еще немного постоял, а потом исчез из поля зрения агента, вероятно, вошел в одну из комнат для слуг. Тевасин как мог быстро спустился вниз и проверил все помещения, но там не было ни души. Увы, шпиону удалось ускользнуть.
Васти перевел дыхание и продолжал:
– Проблема была в том, что мы не только не знали в лицо третьего заговорщика, который, если судить по разговору, и является лаххийским резидентом, но, самое главное, мы не знали, на какой день и какое время намечено покушение. Понятно было лишь, что дата сдвинута на более близкий срок. Но какой? Оставалось только следить за каждым шагом двух засвеченных предателей. Ничего подозрительного за ними до вечера не наблюдалось, и друг с другом они больше не встречались. Видно, роли у них были распределены заранее. Но, когда с наступлением темноты Заши направился в царскую кладовую и с вытащенным оттуда покрывалом направился к вашей опочивальне, что было явным нарушением рабочего распорядка, а за ним в том же направлении проследовал Хурки с метелкой и тростниковой корзиной, стало ясно, что покушение назначено на сегодня. Поэтому я дал указание оцепить ваши покои, а сам с Хапантали прошел через подземный ход, чтобы опередить преступников. Мы подоспели вовремя.
– Проклятье, – вдруг прохрипел связанный Хурки, который, оказывается, очнулся и внимательно слушал доклад Васти. – Проклят я от утробы матери моей, проклят мой бог Пирва! Будь трижды проклят негодяй, который втянул нас в это дело!
– Кстати, о негодяе, – обернулся к пленнику Васти. – Кто он? Он ведь тоже из людей дворца, не так ли? Говори, если тебе хоть сколько-нибудь дорога жизнь.
– Жизнь моя и полсикля [3] теперь не стоит, – с горечью ответил Хурки, – а имени и должности его я не знаю. Не знаю даже, как он выглядит. Мы с Заши встречались с ним до сегодняшнего дня только дважды, и оба раза он был в длинном плаще с капюшоном, надвинутым на самые глаза, а лицо закрывал концом головной повязки.
– Ты лжешь, – жестко сказал мешеди, наклоняясь к связанному. – Как же вы договаривались о встречах, если не знали в лицо вашего хозяина?
– Человек, завербовавший нас, дал нам список условных сигналов, с помощью которых главный сообщал, что делать.
– Например?
– Ну вот сегодня днем на бортике фонтана в центральном дворе появилась ветка иппи [4], что означало приказ срочно явиться в условленное место.
– Понятно, – губы Васти скривились в холодной усмешке, затем он обратился к царю. – С вашего позволения, господин мой, мы дадим вам отдых, а допрос продолжим в более подходящем для этого месте. Думаю, там они расскажут что-нибудь более интересное.
– Как только будут результаты, ты знаешь, что я имею в виду, сразу ко мне, – приказал Табарна.
– Слушаюсь, господин мой.
Васти сделал знак помощнику, и тот, выйдя за дверь, тут же вернулся в сопровождении четырех вооруженных короткими мечами людей жезла, которые вывели пленников из комнаты. Вернее, вывели Хурки, потому что Заши, который едва пришел в себя, пришлось почти нести, его ноги подгибались и он все время падал. Весть о покушении на царя разнеслась в мгновение ока, и, выйдя в центральный двор, возглавляемая мешеди процессия оказалась в плотном кольце придворных, которых едва сдерживали окружавшие личные покои царя воины. Как только показались захваченные заговорщики, толпа взревела, и охране пришлось защищать их от разъяренных людей. С трудом прокладывая себе дорогу, они наконец доставили пленников в резиденцию Васти. Кроме помещений первого и второго этажей, предназначенных для начальника дворцовой охраны и его подчиненных, здесь находился разветвленный подземный комплекс, включающий и тюремные казематы. Гисахис все это время, не подозревая о происходящих рядом бурных событиях, сидел у себя в канцелярии, составляя по поручению царя ответное послание правителю Мелуххи, приславшему Табарне в подарок золотого павлина с раскрытым хвостом. Благодарность за роскошное подношение была выражена писцом в изысканных стихах, восхваляющих богатства страны и щедрость ее правителя: «Как красивы твои черные эбеновые деревья и твои тростники, твои петухи носят бороду из сердолика, твоя птица павлин». Когда наконец довольный полученным результатом Гисахис вышел в центральный двор, его взору предстала шумная толпа людей дворца, в возбуждении сгрудившихся возле соседнего помещения, где размещалась служба Васти. Он в недоумении остановился, а затем, узнав от стоящего поблизости жезлоносца Хари о покушении, поспешил к покоям Табарны. Когда он, с трудом пробираясь между взбудораженными придворными, подходил к расположенному в центре двора фонтану, его перехватила служанка Кутти.
– Прошу прощения, – запыхавшись, проговорила Хапати, подбегая к Гисахису. – Вас очень хотела видеть госпожа.
– Она у себя? Передай, что я сейчас приду. Только передам царю выполненную работу и узнаю, не будет ли приказаний.
– Но госпожа велела, чтобы вы пришли немедленно, – затараторила служанка, не отставая от Гисахиса. – Она сказала, что вспомнила, что показалось ей странным сегодня днем, и что вы сказали, чтобы она сразу сказала вам, когда вспомнит…
– Как? – Гисахис так резко остановился, что Хапати, семенившая сзади, налетела на него.
Он круто развернулся, едва не столкнув при этом в фонтан кого-то из людей дворца, оказавшегося рядом, и поспешил в южную часть двора, где был вход в покои царевны. Кутти сидела в опочивальне перед зеркалом, но не смотрела на свое отражение. Неподвижный взгляд ее огромных глаз был устремлен на туалетный столик, где в открытом кипарисовом футляре лежал кинжал с золотой рукояткой. Когда Хапати доложила о приходе Гисахиса, Кутти стряхнула с себя оцепенение и вышла в горницу.
– Хапати, сходи на кухню и скажи Суве, чтобы на завтрак приготовил мне сок из персиков. Тот, что был сегодня из винограда, мне не понравился, – царевна подождала, пока служанка вышла, и лишь после этого обратилась к Гисахису. – Не хочу, чтобы она слышала. Хапати ужасно любопытна и никогда не закрывает дверь как следует. Ты просил рассказать тебе, что показалось мне странным сегодня, помнишь?
– Да, конечно.
– Узнав о покушении на отца, я очень испугалась и побежала к нему, а потом, когда возвращалась к себе, неожиданно вспомнила. Хотя я не думаю, что это важно, просто не положено. И я хочу с тобой посоветоваться. Понимаешь, мне не хотелось бы, чтобы этот человек был наказан. Тем более теперь, когда мы знаем, что кто-то хотел убить моего отца, он может попасть под подозрение, а он…
В этот момент раздался топот бегущих ног и в неплотно прикрытую дверь постучали.
– Кто там?
Дверь открылась шире и показалась голова мальчика-вестника:
– Прошу прощения, господин мой Табарна приказывает Гисахису срочно явиться к нему.
– Иду, – Гисахис посмотрел на Кутти.
– Ничего страшного, – сказала она. – Мы поговорим завтра, это не важно.
– Спокойной ночи, госпожа моя, – Гисахис поклонился, подождал, пока царевна скрылась в опочивальне, и вышел из комнаты.
В коридоре, направляясь к выходу, он краем глаза заметил, что за приоткрытой дверью в гардеробной царевны мелькнул край полотна.
«Все-таки подслушивала, негодная девчонка», – подумал он мимоходом.
Царя Гисахис нашел в обычном состоянии. Ничто в его внешности и поведении не говорило о том, что всего лишь час назад он избежал смертельной опасности.
Получив задание и передав царю подготовленное послание правителю Мелуххи, Гисахис уже собирался откланяться, как Табарна вдруг спросил:
– Кстати, зачем тебя звала Кутти?
Гисахису ничего не оставалось, как рассказать о какой-то странности, которую царевна случайно заметила, но забыла.
– А когда Кутти услышала о том, что вы чудом избежали смерти, вероятно, от сильного потрясения, она вспомнила и послала за мной, чтобы посоветоваться. Но она считает это происшествие незначительным.
– Так пойдем сейчас, выясним наконец, в чем там дело, – решительно сказал царь.
Люди жезла, охранявшие покои царевны, вытянулись в струнку, увидев приближающегося государя. Маленькая горница царевны, освещенная четырьмя серебряными светильниками, была пуста, но в глаза вошедшим сразу бросилась открытая дверь в опочивальню, раскачивающаяся на оси в каменном подпятнике. Предчувствуя недоброе, Табарна кинулся в комнату, Гисахис с замирающим сердцем вбежал следом. Кутти лежала навзничь возле туалетного столика рядом с опрокинутым стулом. Невидящий взгляд ее огромных черных глаз был устремлен ввысь, из-под густых волос царевны струилась алая кровь, растекаясь темным пятном на песочного цвета шерстяном тканом ковре. Табарна глухо застонал и, став на колени рядом с дочерью, приподнял ее голову. Гисахис опустился с другой стороны и осторожно дотронулся до руки царевны. В глазах Кутти вдруг появилось осмысленное выражение, ее взгляд остановился на лице Гисахиса.
С трудом шевельнув пересохшими губами, она прошептала еле слышно:
– Уточка…
И закрыла глаза.
Примечания к главе 7
1. Мина – древневосточная весовая и денежная единица, 1 мина составляла 60 сиклей, т.е. около 500 г.
2. Смоковница – инжир.
3. Сикль – древневосточная весовая и денежная единица, имевшая различные стандарты в разное время и в разных странах (вавилонский классический сикль составлял около 8,4 г).
4. Иппи (хат.) – яблоня.
Глава 8
– Уточки… – еле слышно прошептала Катя, отвечая на укоризненный взгляд Лыкова, который, открыв хлипкую калитку, застал ее стоящей посреди двора.
– Что – «уточки»? – не понял Сергей.
Он тревожно озирался по сторонам, хотя в сгущающихся сумерках разглядеть что-либо в саду, окружавшем дом, было невозможно.
– Я только вышла загнать уточек, – объяснила Катя, доверчиво глядя на него заплаканными глазами.
Они вошли в дом, состоящий из сеней и двух небольших комнат, бедно обставленных, но чисто прибранных. Взглянув на белевшие на спинках стульев и стареньком диване салфетки с выцветшей вышивкой, Лыков почувствовал, как сжалось его сердце. Когда-то это было увлечением и его матери, и воспоминания о детстве всегда вызывали в его памяти большой круглый стол в гостиной, покрытый белоснежной скатертью с аккуратно вышитыми на ней яркими анютиными глазками. Тем временем Катя приготовила чай и села за стол напротив. Сергей как-то по-новому увидел ее. В тусклом свете люстры пережившая потерею единственного близкого человека девятнадцатилетняя девушка сегодня выглядела старше своих лет, черты лица обострились, опущенные уголки обычно улыбающихся губ придавали ей строгий вид. Он даже несколько растерялся, не зная с чего начать разговор.
– Похороны состоятся послезавтра, – прервала молчание сама Катя. – Вы придете, Сергей Владимирович?
– Конечно.
– Я так благодарна, что музей взял на себя организацию похорон и все расходы. Мирра Георгиевна мне позвонила, сказала, чтобы я не беспокоилась.
– Мы тебя не оставим, Катюша, – твердо сказал Лыков, потом, помолчав, осторожно спросил. – Ты вчера вечером или сегодня никого из наших не видела возле своего дома?
– Нет, – удивилась Катя, – но я и не могла. Мирра Георгиевна сказала, что полиция была у вас почти весь день, и сотрудников просили никуда не уходить.
– А ты одна была в доме?
– Нет. Когда мне сообщили… – голос девушки дрогнул, но она взяла себя в руки. – Когда из полиции пришли, у меня как раз была соседка, тетя Тая. Она со мной почти весь день провела, спасибо ей. Потом подруги прибежали, я ни минуты не была одна.
– А вчера, когда бабушка не вернулась с работы, ты что подумала?
– Но я вчера в ночную смену была.
Лыков кивнул. Он знал, что Катя работает диспетчером на городской железнодорожной станции и два раза в неделю у нее бывают ночные дежурства.
– Утром в восемь примерно вернулась, смотрю, бабушки нет. Я решила, что она, может, в магазин ушла, она ведь такая неугомонная… была, – с трудом добавила девушка. – Правда, я удивилась, что она уточек не покормила, но как-то не придала значения. Я их выпустила на пруд, а сама прилегла, устала после смены. Проснулась, смотрю, уже почти двенадцать, а бабушка так и не появилась. Тут я забеспокоилась и только собралась в музей позвонить, как пришел следователь, Костин, кажется, и сказал…
Ее голос прервался. Сергей подлил ей чаю и придвинул поближе чашку.
Катя сделала глоток и, посмотрев на Лыкова, добавила:
– Он тоже меня спрашивал, не видела ли я кого-нибудь из музейных работников.
Историк почувствовал некоторую досаду. Костин определенно двигался в том же направлении, на шаг опережая его.
– Кому могло понадобиться убивать ее, Сергей Владимирович? За что? – с горечью воскликнула Катя.
Стараясь подавить в себе ощущение неуместной ревности к следователю (в конце концов, это же не его профессия), Сергей мягко, стараясь не испугать девушку, сказал:
– Катенька, ты извини, если я своими вопросами причиняю тебе боль, заставляя вновь переживать это страшное событие. Понимаешь, твоя бабушка, вероятно, погибла потому, что знала нечто опасное для человека, который совершил кражу в нашем музее. И если она этими сведениями поделилась с тобой, ты должна мне об этом рассказать сейчас же, чтобы мы могли защитить тебя.
Катя внимательно смотрела на него выразительными карими глазами, в которых ясно читалось недоверие.
– Понима-а-ю, – медленно протянула она. – Хотя нет, не понимаю.
Девушка решительно тряхнула головой, отчего небрежно собранные на затылке волнистые каштановые волосы рассыпались по плечам:
– Она мне ничего такого не говорила. Да и что бабушка могла знать? Она же простая уборщица, без всякого образования.
– В субботу, насколько я понял, она была утром в музее.
– Да, бабушка купила новую лестницу, а то наша деревянная уже совсем старенькая, ступеньки проваливаются, и она боится каждый раз, что я голову себе сверну, когда собираю персики… то есть боялась. Она хранилась у нее в чулане, потому что магазин рядом, и ей рабочий из магазина донес до музея. А она договорилась с Русланом, охранником, который живет через два дома, что он на машине ее привезет.
– Но почему в субботу? Разве нельзя было в рабочий день?
– Ну, наверное, можно, но бабушка торопилась. Она говорила, что Мирра Георгиевна недовольна, потому что не положено посторонние вещи держать.
– И во сколько привезли лестницу?
– Ой, точно не вспомню, где-то полдевятого, может, минут двадцать, на машине же быстро.
– А ты не помнишь, в тот день бабушка вела себя как обычно, тебе ничего не показалось странным? Может быть, она говорила, что ей что-то показалось странным? – Лыков сделал ударение на слове «ей».
Катя задумалась:
– Честно говоря, я ее не очень внимательно слушала, потому что записалась в парикмахерскую на девять и спешила. По-моему, ничего особенного.
Сергей вздохнул с сожалением, но Катя вдруг продолжила:
– А вот в понедельник она пришла с работы сама не своя. Я тогда думала, что это из-за кражи. Когда она мне рассказала, я тоже была в шоке. Но теперь, после ваших слов… Не знаю, может, я начинаю додумывать, но помню, она была какая-то беспокойная и задумчивая одновременно. И еще кое-что: у бабушки была привычка постоянно бормотать себе под нос. Я уж и не вслушивалась, потому что это обычно было такое старческое ворчание ни о чем. Так вот во вторник она, когда вернулась после беседы со следователем, ее ведь тоже вызывали, мне-то сказала, что она ничего не знает, поэтому ее долго не держали. Но вечером, когда уже стемнело, я вышла снять белье и услышала бабушкин голос. Она закрыла уток на ночь и возвращалась в дом, разговаривая сама с собой по привычке. Правда, очень тихо, но, мне кажется, она говорила: что же мне теперь делать?.. Если человек не виноват?.. Подведу под монастырь. Хотя в последнем я не уверена. При чем тут монастырь?
– Это поговорка такая, – сказал Лыков.
Он воспрянул духом, почувствовав, что на верном пути. Значит, Клара Миктатовна действительно видела вора, и это был сотрудник музея, иначе ее не мучили бы сомнения. А раз так, то Катя неминуемо становилась следующей мишенью. Сергей еще раз предостерег девушку и спросил, нет ли у нее знакомой, у которой она могла бы провести сегодняшнюю ночь, пообещав, что с завтрашнего дня ее будут охранять. К идее охраны Катя отнеслась скептически, но сказала, что, узнав о несчастье, ее пригласила к себе пожить ее ближайшая подруга, которая должна зайти за ней в девять часов, а за утками пока присмотрит соседка. Лыков дождался прихода Зои (так звали Катину подругу), посадил девушек с Катиными вещами, которые она наспех собрала, в свою машину и отвез в центр города, где была квартира Зои. Потом он поехал к начальнику охраны. Выслушав соображения Сергея по поводу грозящей Кате опасности, Александр Ремизович пообещал принять меры, но сообщить, что конкретно собирается делать, отказался. Когда Лыков вернулся домой, часы показывали полночь. Но ему не даже в голову не пришло лечь спать. Вместо этого он, включив настольную лампу, уселся за письменный стол с пачкой сигарет, положил перед собой чистый лист бумаги и сосредоточился на решении вопроса, который звучал совершенно чудовищно: кто из работающих с ним бок о бок коллег является вором и безжалостным убийцей? В список подозреваемых Сергей в первую очередь включил тех, кто был в приемной, когда Клара Миктатовна разговаривала с Верой. Это были сама Вера, Валера Кичин и Андрей Шубин. Поколебавшись, Сергей добавил и Беллу с Ларисой Викторовной, так как они могли слышать разговор из коридора.
«Хотя женщин, очевидно, следует сразу исключить, – подумал он. – Медэксперт отметил, что уборщица умерла после первого же удара, второго не было. Маловероятно, чтобы женщина могла нанести удар такой силы. Остаются двое – сын директора и Андрей. Кто из них?»
Сергей вспомнил сказанное Катей о боязни ее бабушки подвести кого-то «под монастырь», как она выразилась:
«Больше это подходит к Андрею, молодому перспективному сотруднику, чью карьеру могло навсегда перечеркнуть подозрение в воровстве, даже если оно впоследствии оказалось бы ложным. Это важно: она не была уверена в его виновности. К тому же Валера не имел возможности перерезать сигнализационный провод во время установки сейфа. Ведь он появляется в музее лишь в присутствие отца, а директор был тогда в командировке».
Сергей подчеркнул фамилию Андрея жирной линией и начал составлять второй список, в который попали все, кто находился в музее в среду, день убийства уборщицы. Кроме уже перечисленных в первом списке здесь оказались директор, Игорь Баков и Мирра Георгиевна. Помедлив, Лыков поставил жирный знак вопроса против фамилии охранника.
«Он заслуживает внимания даже больше, чем Андрей, – думал он. – Он дежурил в субботу, когда тетя Клара что-то заметила. Андрея тогда никто не видел – очко в его пользу. Суббота нерабочий день, так что его появление вызвало бы удивление у охранника и он не стал бы молчать».
Сергей закурил очередную сигарету и продолжал размышлять.
«С другой стороны, сигнализация не работала с понедельника. Андрей мог остаться в пятницу в музее, совершить кражу ночью и утром проскользнуть незамеченным мимо поста охраны, пока Руслан передавал дежурство Игорю. Они ведь при этом оба на какое-то время заходят в свою комнату. Я сам это видел, когда, бывало, рано приходил на работу. Об этом известно всем сотрудникам, и Андрею в том числе, так что ему нужно было лишь хорошенько рассчитать время. Возможно, именно в этот момент Клара Миктатовна случайно выглянула из подсобки и увидела его. Это объясняет, почему она не рассказала об этом сразу. До того как стало известно о краже, она считала, что Андрей просто зашел по делу. А потом начала терзаться сомнениями. Возможно, у нее возникла мысль, что она обозналась, если она видела его уже входящим в холл, со спины, – Сергей представил себе длинный музейный коридор, слабо освещенный тусклыми лампами. – Может быть, в коридоре вообще свет был выключен. Немудрено, что пожилая женщина колебалась, боясь ошибиться и подставить невиновного человека».
Итак, первая версия как будто начала складываться. Но Лыков не видел главного – мотива, по которому Андрей, человек, как он знал, очень честолюбивый, вероятно, в будущем видящий себя на посту директора музея, вдруг пустился бы во все тяжкие: пошел на кражу, не говоря уже об убийстве. Представить себе причину, которая толкнула бы пунктуального, расчетливого Андрея к столь безрассудным, как считал Лыков, действиям, он не мог.
«Впрочем, – сказал он себе, – я ведь общаюсь с Андреем только на работе и не знаю, как он проводит свободное время».
Именно выяснением этого вопроса Лыков и решил заняться прямо с завтрашнего дня. Однако его планам не суждено было сбыться. Утро пятницы началось для Сергея со звонка из Москвы. Это был его хороший знакомый Владимир Комов, старший научный сотрудник Института археологии Академии наук.
– Привет, старина, – раздался в трубке его насмешливый бас. – Что там у вас за фантастика с каким-то кинжалом? Будто бы лезвие сделано из высокопрочной стали, когда земляне еще и железо-то как следует не научились получать. Маленькие зеленые человечки с Марса подбросили, а?
– Не думаю, что этот кинжал сделан на Марсе, – не поддержав игривого тона приятеля, сдержанно ответил Лыков.
– Да брось, – прогудел Комов. – Знаем мы ваши доморощенные сенсации.
Сергей молчал.
– Слушай, неужели действительно что-то стоящее? – тон собеседника стал серьезным. – Трудно поверить, но я знаю, тебя на мякине не проведешь. Собственно, я звоню, чтобы предупредить: ваше сообщение такого шухера наделало. На той неделе мы к вам целой гурьбой нагрянем, так что готовьтесь.
– Что значит гурьбой?
– Значит, крутая комиссия из профессоров и академиков во главе с самим Полыниным. Кроме маститых ученых приедут, конечно, ребята из металлографической лаборатории, ну, и мы, грешные, до кучи. Будем проводить повторную экспертизу вашего шедевра на предмет датировки. Так сказать «суд у Царских ворот», как говорили древние.
Глава 9
– Суд у Царских ворот! Суд у Царских ворот! – зычный голос глашатая, стоящего на верхней площадке центральной башни дворца, предназначенной для объявления времени суток и царских указов, гулко разносился в предрассветном воздухе.
Зинар, прислонившись к каменной стене дома, вслушивалась в леденящие ее сердце слова и не могла сдвинуться с места. Со вчерашнего утра, когда Алаксанду был заточен в дворцовую тюрьму по обвинению в убийстве царевны, она впала в какое-то оцепенение. Ни урезонивания отца, ни утешения Гисахиса не вызывали у нее никакой реакции. Она молчала, отрешенно глядя перед собой, и, казалось, не видела и не слышала тех, кто пытался с ней говорить. Глашатай продолжал кричать, созывая общину. Зинар наконец с усилием отлепилась от стены и, двигаясь как сомнамбула, направилась к тропинке, с восточной стороны огибающей дворец. Начинало светать, и она отчетливо видела силуэты людей, группами и поодиночке идущих в том же направлении. Обширная площадка перед Львиными воротами, где проходили судебные разбирательства особо важных дел, по которым требовалось решение царя, быстро заполнялось народом. Свободной оставалась лишь центральная часть, оцепленная воинами. Помимо кинжала за поясом туники каждый из них был вооружен боевым топором с изогнутым топорищем и рифлеными насечками на обухе. Из неприметной узкой двери справа от главных ворот двое слуг вынесли кресло из лахманта [1] с высокой спинкой, инкрустированной золотом, подлокотники которого были украшены львиными головами из хафальки. Трон поставили перед воротами на покрытый темно-красной шерстяной тканью деревянный помост, развернув его так, чтобы царь, исполняющий роль верховного судьи, сидел лицом к народу. Вблизи трона сразу за оцеплением расположилась плотно стоящая группа людей дворца, среди которых Зинар увидела Тамаса, приветливо помахавшего ей рукой. Она закусила губу и отвернулась. В этот момент глашатай протрубил в рог, и под постепенно стихающий гул толпы в центр площадки один за другим стали выходить участники процесса. Первыми появились жрецы в длинных белых одеяниях и высоких цилиндрических головных уборах. Со степенной важностью поднявшись на помост, они заняли его правую сторону. Следом вышли старцы-уашебу в плотно сидящих круглых шапочках и полотняных красно-коричневых плащах, в руке каждый держал посох с закругленным концом. Представители общины стали с левой стороны помоста. Пожилой человек с глиняными табличками и тростниковым грифелем быстро прошел на место, предназначенное для писца, ведущего протокол судебного заседания.
– Это же Хамурави. А почему не Гисахис? – услышала Зинар сзади недоуменный женский голос.
– Гисахис будет участвовать в процессе, – ответили сразу несколько человек.
Снова раздался пронзительный звук рога. После третьего сигнала створки ворот дрогнули, затем бесшумно отворились, и во внезапно наступившей тишине показался жезлоносец Хари в желтой одежде с золотым штандартом – двухголовым харасом в руках. Следом медленно шел царь в одеянии верховного судьи. Поверх светлой льняной туники он был завернут в доходящую до лодыжек пурпурную накидку из тонкой шерсти с бахромой, конец которой, пропущенный под правой рукой и перекинутый через левое плечо, скреплялся на груди золотой брошью в виде головы быка. На ногах царя были высокие узорные башмаки с загнутыми вверх носами. В правой руке он держал скипетр из хафальки с навершием в виде фигуры бога-меча, окруженного четырьмя львами.
Едва завидев фигуру царя, община принялась дружно приветствовать своего государя традиционным сакральным восклицанием:
– Аха! Аха!
Под ликующие выкрики Табарна вышел из ворот, и множество драгоценных камней, украшавших его островерхий головной убор, весело заискрились на солнце. Но сердца людей, не видевших своего повелителя со дня гибели царевны, дрогнули от жалости. Волосы, волнами спадавшие на плечи из-под царской тиары, были абсолютно белыми, а неподвижное лицо напоминало ритуальную маску. Табарна выглядел постаревшим на десять лет, но поступь его была тверда, а взгляд непроницаем, как и прежде. Поднявшись на помост, жезлоносец отступил в сторону, царь прошел вперед и стал перед троном лицом к народу. Затем по знаку Хари на помост поднялся старейшина хаппиры Каум.
Он поклонился жрецам, которые в ответ склонили головы, затем уашебу, также ответившим поклоном, после чего обратился к жезлоносцу со словами:
– Они готовы, они готовы!
Хари стал перед царем и объявил:
– Они готовы, они готовы!
Табарна сел на трон, положив справа от себя скипетр, и протянул руки для омовения. Один из подошедших слуг подставил под руки царя широкую плоскую чашу, другой стал осторожно поливать их из золотого узкогорлого кувшина чистой водой с кедровой эссенцией. Совершив омовение, царь вытер руки полотенцем, после чего двое людей дворца накрыли его колени узорной тканью. По знаку жезлоносца на середину помоста вышел Вашар с керамическим сосудом в виде льва, выполненного чрезвычайно искусно: с клыкастой пастью, круглыми глазами и гривой, изображенной завитками красно-коричневой краски по желтоватому фону. Поставив сосуд с чистой водой на бронзовую подставку, он взял из рук подошедшего жреца бога Грозы каменную ладьеобразную чашу, над которой вился тонкий дымок, и осторожно поставил рядом.
Подготовив священные сосуды с водой и огнем, перед которыми должны приносить клятву участники суда, главный жрец воздел к небу руки и заговорил торжественным речитативом:
– О великий Вурункатти, пастырь человечества, господин страны Хатти, вдохновенный вершитель справедливости. О небесный бог Солнца Эстан, ты встаешь из-за моря и всходишь на небо и неутомим ты в своем судилище. О могущественный бог Грозы, каждый день ты вершишь суд над человеком, собакой и диким зверем. О царица неба и земли солнечная богиня Вурусему, ты покровительствуешь смертным. Тысячу богов и богинь страны Хатти мы созвали на совет. Пусть они видят и пусть они слышат и пусть они будут свидетелями в том, чтобы исполнились справедливые законы, которые они установили и дали стране истинное счастье и доброе управление.
На этом ритуальные процедуры закончились, и Каум наконец начал процесс:
– В двадцать первый год царствования Табарны, во второй день месяца Грозы у Царских ворот слушается дело медника Алаксанду, обвиняемого в убийстве царевны Кутти, дочери царя страны Хатти.
Каум встал перед троном лицом к Табарне и, держа шестигранную серебряную табличку так, чтобы лучи солнца косо падали на ее поверхность, начал зачитывать текст наказа царю:
– О, господин мой Табарна, могущественный правитель страны Хатти. Предки наши, говорившие: не пристрастен тот, кто богат в своем доме, он владыка вещей и не нуждается, постановили передать верховный суд в руки царя. Следуй же заветам отцов. Суди согласно законам, не делай различия между сыном дворца и простолюдином. Справедливость владыки – это праведность сердца: остерегайся наказать несправедливо, не причини страдания невинному. Да будут любить тебя люди, да будут помнить тебя за твою добродетель. Вынеси честное решение. Не делай правое дело неправым, а неправое дело правым, поступай справедливо. Пусть правда придет на свое место, а неправда будет устранена.
Каум умолк, и после нескольких мгновений томительного молчания заговорил Табарна, ровным, до странности лишенным эмоций голосом:
– Я скажу о том, что перед моим лицом. Я достиг старости. Все время моего правления благая сень была распростерта над страной. Мудростью, дарованной мне великим Вурункатти, добротой – даром бога Солнца Эстана и могучим оружием, врученным мне богом Грозы, я искоренил междоусобицы и избавил людей от страха. Но теперь злое дело свершилось в моем дворце. Боги были неблагосклонны и не отвели руку преступившего закон. Да будет проклято его имя. Пусть человек, который обретет сегодня судебное дело, получит по справедливости. Если он заслуживает смерти, то пусть он умрет, если он невиновен, то пусть будет свободен. Именем богов страны Хатти клянитесь говорить правду.
Зинар смутно слышала, как приводили к присяге и заслушивали показания свидетелей – вратарников, служанки царевны Хапати, металлургов. Она не смотрела на свидетелей, ее взгляд был прикован к тому краю помоста, где, окруженный четырьмя стражниками, стоял Алаксанду. Он был бледен, но спокоен, даже нежно кивнул ей, когда их взгляды встретились. Алаксанду тоже не вслушивался в показания, он рассеянно скользил взором по толпе, как будто чего-то ожидая. Между тем обстоятельства складывались явно не в его пользу.
– Медник Алаксанду единственный, кто проходил на половину царевны между временем, когда от госпожи ушел писец, и половиной девятого, когда она была обнаружена умирающей, – уверенно заявил один из людей ворот.
– Я видел вечером, как Алаксанду возвращался из дворца очень взволнованный, – рассказал Куванна, работающий в соседней меднице. – Я стоял у входа в свою мастерскую и хотел с ним поздороваться, но он прошел очень быстро, что-то бормоча себе под нос, и даже не заметил меня.
– Я только прибежала с кухни, куда меня послала госпожа сказать Суве, чтобы приготовил к завтраку сок из персиков, как пришел медник Алаксанду, – тараторила Хапати, захлебываясь словами и переводя быстрый взгляд с царя на Каума и обратно.– Я доложила госпоже. Она сказала: пусть войдет, а мне велела сбегать в кладовую за розовым маслом. Я побежала, но кладовщика Ципадани не было на месте. Мне пришлось ждать, пока он придет, а когда я вернулась, застала уже господина Табарну и Гисахиса. Они стояли над мертвой госпожой, я закричала от ужаса…
– Могу я задать вопрос свидетельнице? – внезапно раздался тихий голос Гисахиса, прозвучавший умиротворяюще после пронзительного речитатива служанки.
Зинар не видела, как он подошел. Она взглянула на Алаксанду и заметила, что он оживился с приходом друга. Табарна кивнул, и Хапати перевела взгляд на писца.
– Когда госпожа велела тебе сбегать на кухню, ты сразу выполнила приказание или задержалась?
– Я всегда сразу выполняю приказания моей госпожи, меня никто никогда не обвинял в нерадивости, – зашлась от возмущения служанка.
– Я не обвиняю тебя. Ты могла задержаться по уважительной причине: поправляла головной убор или еще что-нибудь, – настаивал Гисахис.
– Почему ты спрашиваешь об этом? – обратился к писцу царь. – Какое это имеет значение?
– Когда я был у царевны, за мной прибежал вестник и я поспешил к вам. Выходя из горницы, я заметил, что за дверью гардеробной царевны, которая находится напротив, мелькнул край полотна, по цвету похожего на тунику Хапати. Я тогда решил, что она… – Гисахис на миг замялся, – не сразу пошла на кухню.
– Это неправда, я ни на один миг не заходила туда, – закричала Хапати и начала плакать.
Каум строго прикрикнул на нее, она замолчала, но продолжала всхлипывать.
– Ты хочешь сказать, – проговорил царь, поразмыслив, – что кто-то подслушивал твой разговор с… Кутти, – царь произнес имя дочери с видимым усилием. – Но свидетели показывают, что после твоего ухода никто кроме медника не заходил на половину царевны.
– Этот человек мог прийти раньше меня и прятаться среди одежды.
– Но он все равно не смог бы выйти незаметно. Ведь после того как… – царь снова запнулся, – покои царевны были окружены воинами и люди Васти проверили все помещения.
– Думаю, он успел выйти до этого. Когда мы с вами вошли в горницу царевны, дверь в ее опочивальню еще качалась на оси. Значит, кто-то только что выбежал оттуда.
– Это невозможно, мы бы увидели его.
– Нет, если он пробежал в противоположный конец коридора к черному ходу через ткацкую мастерскую.
– Но никто из работниц не заявлял о том, что видел постороннего человека, – вмешался Васти, внимательно слушавший писца. – Мы всех допросили.
– Но ведь после шести вечера они не занимаются рукоделием и находятся в своей комнате. К тому же, – Гисахис посмотрел на царя и медленно добавил, – я не думаю, что это был посторонний.
– Кто-то из людей дворца… – тяжелым голосом проговорил царь.
Стоявшие вокруг трона придворные возмущенно зашумели, а в толпе, тесным кольцом окружавшей помост, раздались одобрительные крики.
Каум предостерегающе поднял руку:
– Тишина! Тишина!
– Что скажете вы, люди богов и уашебу? – спросил царь, посмотрев на своих советников, стоящих по обе стороны помоста.
– Наши голоса разделились, – первым ответил Вашар. – Но в большинстве мы все же склоняемся к тому, что Алаксанду виновен. О нем точно известно, что он был там, а был ли другой человек, сомнительно. Гисахису могло показаться, что он видел край чьей-то одежды. И главная улика – окровавленный кинжал – был найден возле дома медника.
– У нас тоже нет единого мнения, – подал голос глава уашебу Цитхария. – Не можем поверить, что это кровавое дело сделал Алаксанду, которого мы все знаем как доброго человека. Но как тогда объяснить, что кинжал, которым было совершено убийство, найден в кустах тамариска рядом с его жилищем, и исчезли старинные серьги, переданные ему царевной? Если он не виновен, пусть даст ответ на эти вопросы.
– Слово обвиняемому, – Каум повернулся к Алаксанду. – Клянись богами страны Хатти говорить правду. При ложном показании будут бесплодны все твои добрые дела, с черепком в руках пойдешь ты за милостыней в дом врага.
Алаксанду облизнул пересохшие губы и заговорил глухим охрипшим голосом:
– Клянусь жизнью своей и благоволением тысячи богов и богинь страны Хатти, я невиновен в смерти царевны. Я пробыл во дворце очень недолго, отдал царевне серьги, а она похвалила мою работу и положила их на блюдце из лахманта, стоящее на столе.
– Их там не обнаружили, – сурово сказал мешеди.
– Я не знаю, кто их взял и кто подбросил кинжал, – Алаксанду взглянул на царя и в отчаянии воскликнул. – Поверьте, у меня не было причины убивать царевну. Из-за каких-то сережек? Да зачем они мне?
– Возможно, царевна узнала о тебе кое-что, – многозначительно посмотрев на медника, ответил Васти.
Но Алаксанду непонимающе пожал плечами. На его лице было написано недоумение.
– Я могу доказать, что Алаксанду невиновен, – снова вмешался Гисахис и обратился к царю. – Позвольте, господин мой, еще раз опросить вратарников.
Табарна дал разрешение, и оба стражника вышли вперед.
– Сколько прошло времени между уходом медника и нашим появлением?
– Не могу точно сказать, но немного, – ответил один.
– Больше, чем требуется для того, чтобы дойти от фонтана в центральном дворе до покоев царевны, или меньше?
– Думаю, больше.
– Вспомнил! – вдруг воскликнул второй вратарник. – Когда медник вышел из покоев царевны, с башни как раз объявили восемь часов пополудни.
– В восемь вечера я входил в ваши покои, – Гисахис посмотрел на царя, – и пробыл у вас треть часа. Я заметил это по песочным часам, что стоят у вас на столе, после чего мы вместе с вами отправились на половину царевны. До ее покоев, конечно, близко, но мы немного задержались, поскольку в тронном зале вы дали несколько указаний Антухсе. Входя в горницу Кутти, я услышал, как с башни объявили половину девятого. Значит, с того момента, когда Алаксанду покинул дворец, прошла уже половина часа. А когда мы нашли Кутти, простите, господин мой, мне придется сказать то, что причинит вам боль, кровь из раны на шее царевны текла как ручеек и была ярко-алого цвета.
Лицо царя словно окаменело.
– И что из этого следует? – спросил он глухим голосом.
– Из этого следует, что убийца нанес удар только что.
– Не понимаю.
– Позвольте, я покажу, – Гисахис сделал знак рукой, и из толпы на помост поднялся Сува с заколотым козленком в руках, за ним шли Антухса и Урду.
– Ровно половину часа назад в присутствии двух свидетелей Сува заколол козленка, – писец показал на рану на теле животного, из которой медленно сочилась темная густая кровь. – Смотрите, кровь, которая в первые мгновения была жидкой, теперь загустела и стала липкой.
– Как можно сравнивать царскую дочь с каким-то козленком!? – возмутился стоящий рядом с троном Тамас.
– Но кровь у людей и животных течет одинаково, – возразил Гисахис. – Впрочем…
Пожав плечами, он подошел к одному из воинов в оцеплении и что-то тихо сказал. Тот, удивленно взглянув на писца и чуть поколебавшись, вынул из-за пояса кинжал и протянул ему. Гисахис решительно полоснул кинжалом по своей левой руке у локтя, и из раны заструилась алая кровь. Община зашумела, послышались взволнованные голоса женщин. Гисахис, стиснув зубы и чуть морщась от боли, встал так, чтобы рану мог видеть царь.
– Довольно, – решительно сказал Табарна. – Ты убедил меня. Такой же была кровь моей дочери, значит ты прав – медник не мог убить ее.
Пока Гисахису, сошедшему с помоста, накладывали на руку повязку, царь тихо дал какие-то распоряжения Васти, затем взял в правую руку скипетр и встал.
– Слушайте суд царя! Слушайте суд царя! – объявил Каум.
– Объявляю мой суд. Медник Алаксанду чист перед богами. Он должен быть освобожден. Тот же, из-за которого погибла царевна, человек, заслуживающий смерти, будет в розыске, пока его не найдут и не приговорят к колесу. Он не уйдет от возмездия. Боги требуют мести, боги знают преступника и покарают грехи его кровью!
Судебное расследование завершилось. Под сочный низкий звук вновь зазвучавшего рога все разом заговорили, задвигались. Община шумно приветствовала освобожденного из-под стражи Алаксанду, который, растерянно улыбаясь, подошел к Гисахису. Зинар, не помня себя от радости, подбежала к любимому. Но они не успели ничего сказать друг другу. Разгневанный поведением дочери Вашар схватил Зинар за руку и дернул с такой силой, что она чуть не упала.
– Идем. Дома я с тобой поговорю, – прошипел он со злостью.
Алаксанду потерянно смотрел вслед Зинар, но его со всех сторон окружили коллеги-медники, радостно пожимая руки и хлопая по спине. В этот момент к Гисахису, которого плечистые люди орудия оттерли в сторону, подошел Васти и вполголоса пригласил на совещание к царю.
– Через четверть часа, прошу не опаздывать, – строго добавил мешеди.
Тем временем Табарна скреплял протокол своей личной печатью – маленьким аметистовым цилиндром с ручкой. Всю боковую поверхность цилиндра занимал сложный рисунок. В центре были выгравированы символы царской власти – двухголовый харас и лев рядом с древом жизни. Всю композицию опоясывал замысловатый геометрический орнамент. Хамурави поочередно подносил царю таблички с записью заседания, Табарна прокатывал по каждой цилиндриком, и на еще не затвердевшей глине получался четкий оттиск рисунка.
Вскоре Гисахис уже входил в кабинет царя, расположенный за парадной горницей.
Открывая дверь, он услышал слова мешеди, обращенные к Табарне:
– Это вполне мог быть медник.
Они понял, что подозрения Васти не рассеялись.
– Васти, ты не имеешь права вновь обвинять Алаксанду, ведь суд царя оправдал его, – вновь вступился он за друга.
Табарна кивнул, но начальник секретной службы не собирался сдаваться.
– Мы не могли обнародовать сведения, связанные с заговором. И медник оправдан лишь в том, что сам не совершал убийства. Но я не исключаю его соучастия, если он замешан в государственной измене.
– Ты думаешь, что Алаксанду может быть участником лаххийского заговора? – в изумлении переспросил Гисахис. – Это полная чушь! У Алаксанду совершенно детский открытый характер, и он не способен ни на какие секретные дела, я ручаюсь за него.
– Он сын чужеземца, не забывай.
– Но его отец не лаххиец, а аххиянин. К тому же он погиб, когда Алаксанду было всего десять лет, а его умершая три года назад мать из уважаемого рода медника Касмила. И сам Алаксанду считает себя принадлежащим к народу хатти, которому он обязан всем, от которого он получил знания и ремесло металлурга.
– Ты не все знаешь, – возразил Васти. – С некоторых пор мы ведем слежку за медниками. Кто-то из них замешан в тайных поставках хафальки. По имеющимся данным заказ на большую партию металла поступил от племени кутиев. Вероятно, они надеются, что сумеют сами изготовить из него оружие для войны с хатамтийцами, так как считают себя обиженными при дележе земель Каламского царства. Установлено также, что согласие на поставку товара ими уже получено. Посредниками выступают несколько купцов небольшого города Каниша, имена которых нам известны.
– И есть доказательства, что с этим связан именно Алаксанду? – нахмурившись, спросил Гисахис.
– Полной уверенности нет, вся цепочка пока не раскрыта, – неохотно признал мешеди. – Агент, ведущий слежку за медниками, не видел лица человека, к которому приходил связной. Но это либо Алаксанду, либо Куванна, медница которого расположена по соседству.
«Только контрабанды еще не хватало», – мрачно подумал Гисахис.
Вывоз из страны хафальки был строго-настрого запрещен за исключением небольших партий, по специальному разрешению царя направлявшихся правителям тех стран, с которыми Табарна поддерживал союзнические отношения. Но, поскольку оружие, изготовленное из него, давало серьезное преимущество в бою, некоторые ремесленники соблазнялись возможностью получить большие деньги. Хафальки стоил в десять раз дороже золота, так что службе безопасности приходилось время от времени пресекать попытки тайного вывоза этого самого ценного в мире металла.
Примечания к главе 9
1. Лахмант (хат.) – слоновая кость.
Глава 10
– Железо стоило в десять раз дороже золота, а вывоз его за пределы страны был запрещен, чем объясняются частые попытки контрабанды этого самого ценного в то время металла, – Лыков пристально посмотрел на своего собеседника.
– Это общеизвестно. Не понимаю, что вы хотите этим сказать, – несколько раздраженно отреагировал академик Полынин, пожилой седовласый человек в очках, в научных кругах считавшийся непререкаемым авторитетом в области металлографии.
– На мой взгляд, такая популярность железа в странах Передней и Малой Азии еще в доиндоевропейский период свидетельствует о том, что хатты владели секретом изготовления высокопрочной стали, который затем был утрачен, – несколько смущенно пояснил свою мысль Лыков.
Разговор со столичными учеными спонтанно завязался в обеденный перерыв в столовой Историко-археологического института после первого этапа повторной экспертизы кинжала, найденного на Старо-Вочийском городище. Лыков, который присутствовал при проведении анализов и слышал выводы экспертов, чувствовал необыкновенное воодушевление.
– Ну-у, батенька, куда хватили, – скептически протянул Полынин. – Абсолютно фантастическая версия, ни на чем не основанная. Безусловно, сырцовую сталь хатты умели делать, никто с этим не спорит, и оружие из нее было прочнее, чем бронзовое. Но качество стали полностью соответствует существовавшим на тот период технологиям.
– Но как вы тогда объясните данные вашего же исследования, подтвердившего, что найденный кинжал из стали очень высокого качества, которое и сегодня не дает ни одна технология, изготовлен не позже 2000 года до нашей эры?
Академик пожал плечами.
– Проведен лишь первый этап экспертизы. Микроструктурное исследование показало, что изделие изготовлено из стали технологией свободной ручной ковки из цельнометаллической заготовки и что оно подверглось закаливанию. Металл хорошо прокован, что демонстрирует чрезвычайно высокий уровень кузнечной техники. Что же касается времени изготовления… – Полынин чуть помедлил. – Скажу так: проведенный нами сегодня изотопный анализ не опровергает ранее полученный коллегами в ходе сравнительно-стратиграфического исследования результат. Но, во-первых, я бы поостерегся безоговорочно ориентироваться при определении возраста кинжала на глубину залегания и найденные рядом органические артефакты, датированные с помощью радиоуглеродного метода. Этот метод, как широко известно, дает весьма серьезные ошибки, до нескольких сотен лет, а слои могильника могли претерпеть как естественные, так и искусственные трансформации.
– А как же изотопный анализ?
– Но он не позволяет определить точный возраст металлического изделия. Так что окончательные выводы делать преждевременно.
– Зачем же тогда было проводить это исследование? – недовольно пробурчал Лыков.
– Все существующие методы археохронологии отличаются известной неточностью, – сухо ответил академик. – Поэтому при определении возраста объектов применяют несколько различных видов анализа. Если это правило нарушить, результат будет выглядеть спорным в глазах специалистов.
– Наш отдел металлов рекомендует палеомагнитный анализ, – вмешался Комов, которому не терпелось внести свою лепту в дискуссию. – Мы считаем, что в этом случае исследователь практически застрахован от ошибок.
Полынин поморщился:
– Володя, ты, как всегда, перебарщиваешь. Определение возраста по остаточной намагниченности, которое называют археомагнитным, или палеомагнитным датированием, тоже не безупречно. Материалы, содержащие железо, действительно сохраняют то магнитное поле, в условиях которого они в свое время подверглись нагреванию. Однако, по моему мнению, для получения более-менее достоверных данных по этому методу недостаточно микрошлифа, а нужен вырезанный из изделия стандартный образец для исследования в специальной лаборатории, что в данном случае, разумеется, невозможно ввиду культурной и научной ценности объекта.
– Так какой же метод самый лучший? – в лоб спросил Сергей, чувствуя, что теряется в этом наукообразном словесном потоке.
Академик переглянулся с Комовым, после чего тот чуть смущенно начал:
– Э-э, видишь ли, металлические изделия вообще плохо поддаются датировке…
– На сегодняшний день, – решительно прервал его Полынин, – к сожалению, для металлов не разработан такой метод, который позволял бы с достаточной степенью надежности устанавливать абсолютный возраст изделия. Так что придется довольствоваться тем, что мы имеем, – академик с некоторой иронией развел руками, – учитывая, что каждый из существующих методов датирования не застрахован от получения неверной даты вследствие случайности, небрежности или влияния нераспознанных искажающих факторов. И во всяком случае, чтобы делать столь далеко идущие выводы, подобные высказанным вами, – Полынин строго посмотрел на Сергея поверх очков, – необходимо дождаться окончания всего комплекса работ. А теперь я должен проститься, меня ждут в администрации.
Оставшись одни, приятели помолчали, потом Комов напрямик спросил:
– Слушай, откуда у тебя эта странная идея, словно взятая из фантастического романа, о каком-то неведомом секрете хаттов? С чего ты взял, что в сыродутном горне можно выплавлять сталь, превосходящую по качеству получаемую сегодня в электродуговых печах? Ведь это бред какой-то, Сергей!
Лыков несколько секунд колебался, затем, решившись, заговорил быстро и горячо:
– Это не идея, скорее интуитивное ощущение. Но, уверяю тебя, оно основано на фактах. Во-первых, найденный кинжал явно не местного производства. По технике изготовления он сходен с орудиями из раскопов Хаттусы [1] и Каниша [2]. Во-вторых, сегодня многими учеными признано, что именно хатты – народ, живший в богатой железной рудой Восточной Анатолии и имевший свою государственность, во всяком случае до начала второго тысячелетия, первым научился получать железо и придавать металлу упругость, перемежая горячую ковку с закаливанием водой. Клинописные тексты позволяют утверждать, что технология изготовления железа хранилась в строгом секрете и вывоз металла был под контролем государства…
– Подожди, – прервал его Комов. – С железом все понятно. Но из этого вовсе не следует, что хатты умели делать сверхпрочную сталь.
– Дай договорить, я как раз к этому подхожу. Почему хатты окружили железо такой секретностью? Ведь это довольно мягкий металл. Недаром среди многочисленных археологических находок железного оружия найдено немного. Зато есть топоры, мечи, кинжалы, наконечники стрел – из стали. Я предполагаю, что, когда в письменных источниках упоминается hap/walki – слово, которое мы переводим как железо, речь может идти не только о железе, но и о стали. Мне кажется, хатты не делали различия между ними, видимо, полагая, что это один металл, и называли то и другое одним словом. Точнее, сталь они называли железом очага, что, вероятно, как-то связано с технологией ее изготовления. Если принять мою гипотезу, становится понятно, почему эту технологию хатты держали в секрете. Ведь иметь оружие из стали, когда соседние народы использовали лишь бронзу или медь, ты понимаешь, что это значило для страны.
– Да-а, круто ты завернул, – задумчиво протянул Комов, – но…
– Я знаю, что ты скажешь, – опередил Сергей приятеля. – Согласен, большинство находок – орудия из сырцовой стали, отличающейся неравномерным распределением и низким содержанием углерода. Но иногда попадаются и такие загадки, как наш кинжал. Помнишь, несколько лет назад было сенсационное сообщение о стальном клинке, найденном в Иордании, кажется в Пелле, который сегодня считается древнейшим оружием из стали? Там тоже были проблемы с датировкой из-за высокого качества стали. И я, к сожалению, не знаю, удалось ли в итоге экспертам прийти к согласию. Слышал, что называлась середина II тысячелетия до нашей эры, но были предположения и о более ранней дате. Кстати, как ты думаешь, можно рассчитывать получить в результате всех ваших опытов точное время изготовления кинжала?
– Ты же слышал, что сказал Полынин. И учти, даже если все методы подтвердят четырехтысячелетний возраст, это не значит, что научный мир тут же примет эту датировку. Ведь это означало бы переворот в науке, а маститые ученые редко меняют сложившиеся взгляды. Скажут, что вкралась ошибка, какой-нибудь нераспознанный фактор, оказавший дополнительное воздействие на металл, и все. Не поверят, – добавил Комов для убедительности. – Насчет клинка из Пеллы, не помню, чем дело кончилось, надо бы проверить. А в данном случае есть лишь единичная находка и больше ничего, что подтверждало бы твою версию.
– Есть еще загадочная кража хаттской таблички с технологией изготовления железа.
– Но здесь нет никакой связи, – удивился Комов.
– Как же нет, Владимир, я ее прямо нутром чувствую, – снова разгорячился Сергей. – Ты подумай, насколько важно для кого-то было заполучить ее, если он пошел на убийство.
– Да-а, события тут у вас как в детективе, – протянул Комов. – Но если честно, я думаю, ты накручиваешь. Какая тут может быть связь с твоими смелыми гипотезами относительно хаттских секретов? Неужели ты думаешь, что кому-то еще пришла в голову идея, что там описана технология получения не железа, а какой-то сверхпрочной стали? Тем более что текст, как ты сказал, не дешифрован. Нет, Сергей, все гораздо прозаичнее, уж ты мне верь. Табличку вашу украли потому, что началась мода на такие вещи. Месяц назад в Чикагском музее был похожий случай. Тоже табличку с хаттской клинописью чуть не свистнули, в последний момент удалось задержать преступника. А на прошлой неделе, почти одновременно с вашей кражей, была такая же попытка в Британском музее. Там тоже это дело пресекли, правда, вора не поймали.
– В Британском музее пытались украсть тоже хаттскую табличку? – насторожился Лыков.
– Вроде бы да, точно не знаю. Краем уха слышал, а в подробности не вникал.
– Володя, будь другом, найти мне всю информацию, какую сможешь достать, об этих случаях.
– Хорошо, как только вернусь в Москву, сразу займусь. А что ты задумал? – с любопытством спросил Комов.
Но Лыков ответил уклончиво:
– Тут есть что-то, надо разобраться. Скажи лучше, если датировка кинжала подтвердится, чем ты как специалист объяснишь качество стали?
– Ну, – неохотно процедил Комов, – кельты же применяли такой способ: закапывали готовые изделия в землю, а через тридцать лет, когда ржа выедала слабые участки, они шли в перековку, и получалось высококачественное оружие. Может быть, и здесь было применено что-то подобное.
– Боюсь, каменистая почва анатолийского плато вряд ли пригодна для таких целей, – скептически заметил Лыков.
– Во всяком случае эта версия менее фантастична, чем твоя, – огрызнулся Комов.
Выйдя на улицу после разговора, Лыков испытывал двойственное чувство.
С одной стороны, ему было несколько стыдно за свою откровенность:
«Словно мальчишке, вдруг захотелось похвастаться перед приятелем, что и мы тут в провинции не лыком шиты, имеем свои идеи».
С другой стороны, Сергей был рад, что высказался, поскольку это позволило ему получить важную информацию. Его сильно взволновало известие о кражах хаттских табличек в других музеях. Он чувствовал, что все эти кражи направляла одна рука и что этому человеку известно нечто, о чем никто другой пока не догадывается. Размышляя над тем, как доказать, что кражи табличек имеют отношение к его версии о секретной хаттской технологии, Лыков брел по городу, не замечая, куда идет. Он очнулся только, больно ударившись о зонтик, торчащий из-под мышки полной дамы, которая внезапно остановилась перед витриной магазина и на которую он, задумавшись, налетел. Извинившись перед женщиной, не удостоившей его ответом, Лыков машинально перевел взгляд на витрину, ставшую причиной недоразумения, и к своему удивлению прямо перед собой за стеклом увидел Андрея Шубина. Подняв глаза, он прочел вывеску, это был антикварный магазин. Забыв на время о древней тайне хаттов, Лыков, в котором вновь проснулся азарт сыщика, сосредоточился на загадке сегодняшней. В данном случае его интересовало, что рядовой музейный работник с мизерной зарплатой может делать в магазине, предназначенном для весьма состоятельных граждан. Пользуясь тем, что Андрей стоял боком к окну и, по всей видимости, его не заметил, Лыков вошел внутрь и, стараясь не привлекать к себе внимания, попытался подобраться поближе к нему. Тот как раз повернулся спиной, разговаривая с низкорослым худощавым парнем, возможно, администратором или оценщиком, Сергей в таких вещах не разбирался. Прячась за представительной фигурой мужчины в шикарном костюме, который направился в ту сторону, он подошел к ним совсем близко, так что мог слышать разговор. Беседа уже подходила к концу. Насколько Сергей смог понять из обрывочных фраз, Андрей предлагал для продажи какую-то уникальную вещь большой ценности. Но о какой конкретно вещи шла речь, понять было нельзя, так как говорившие ее не называли, предпочитая оперировать словом «товар». В этот момент представитель магазина назначил дату для, как он выразился, демонстрации товара, и Андрей стал прощаться. Лыков едва успел увернуться от нежелательной встречи, спрятавшись за высокий застекленный стеллаж с редкими книгами, зачем-то выставленный на середину зала. Когда Андрей вышел на улицу, историк некоторое время колебался, решая, что предпринять: пойти за ним в надежде, что тот встретится с кем-нибудь еще, или попробовать разузнать что-нибудь о нем у служащих магазина. В конце концов он решил, что вести слежку все равно не умеет, а обнаруживать себя ему не хотелось, поэтому он огляделся вокруг в поисках какого-нибудь не слишком высокомерного продавца, от которого мог бы получить нужную информацию.
– Могу я вам помочь? – вдруг услышал Сергей рядом мелодичный голос.
Он обернулся и увидел улыбающуюся тоненькую девушку в униформе с копной вьющихся волос и большими черными глазами, смотревшими доброжелательно, даже сочувственно. Очевидно, заметив его растерянное топтание на месте, она решила, что он покупатель-новичок, который нуждается в руководстве.
– Надеюсь, что сможете, – улыбнулся в ответ Лыков. – Хотя мой вопрос может показаться вам необычным, даже некорректным. Дело в том, что я сейчас случайно увидел, как из вашего магазина вышел один мой знакомый… – он замялся, стараясь на ходу придумать что-нибудь правдоподобное, – жених моей племянницы. И я, будучи человеком старомодным, подумал: надо выяснить, не из тех ли он «жучков», что отираются вокруг комиссионок и антикварных магазинов, занимаясь незаконными операциями. Все-таки племянница, знаете ли. Не хотелось бы породниться с таким типом. А прямо у него, сами понимаете, не спросишь. Обидеть можно человека, может быть, он зашел первый раз в жизни присмотреть свадебный подарок. Вы не припомните? Высокий брюнет в модных очках-хамелеонах, черной куртке и черных джинсах. Он только что здесь был, разговаривал вон с тем служащим, – Сергей кивнул на недавнего собеседника Андрея, который в дальнем углу зала умильно шептал что-то на ухо увешанной бриллиантами пожилой даме, указывая рукой на старинные напольные часы.
– Я бы не назвала его служащим, – усмехнулась девушка. – Это наш директор. А жениха вашей племянницы я знаю. Могу вас успокоить. Он не «жучок», как вы выразились, а научный работник и один из наших давних клиентов. Часто предлагает нам интересные старинные вещи.
– Откуда же у научного работника могут быть старинные вещи? Это выглядит странным, – продолжал играть свою роль Сергей.
– Ему много антиквариата досталось от бабушки. Она у него дворянского происхождения, – объяснила его собеседница. – Во всяком случае, он так говорит, – неожиданно добавила она и пытливо посмотрела в глаза Лыкову. – Что-нибудь не так?
– Не знаю, – Сергей постарался выглядеть искренним. – Наверное, нехорошо быть таким подозрительным, но все же позвольте еще один вопрос: он только продает или еще и покупает?
– По-моему, что-то покупал недавно, – девушка задумалась. – Но что, не знаю, я в книжном отделе работаю, надо спросить в ювелирном. Может быть, подарок для вашей племянницы? – добавила она, как Сергею показалось, слегка насмешливо.
– Думаю, не стоит беспокоить ваших коллег, – ответил он поспешно.
Ему вовсе не улыбалось привлекать к своей персоне внимание всего магазина, чтобы Андрею передали, что кто-то наводил о нем справки. Простившись со своей любезной собеседницей, он поторопился покинуть магазин. На улице начинало темнеть, и Лыков, собиравшийся после экспертизы еще заскочить в музей, понял, что его деятельность сыщика-любителя доела рабочий день. Он стал соображать, на чем ему добираться до дома. Его «москвич» с утра барахлил, поэтому Сергей, боявшийся опоздать к началу исследования, не стал с ним возиться и воспользовался общественным транспортом. Сейчас, одиноко стоя на автобусной остановке, он сильно об этом сожалел, с завистью глядя на проезжавшие мимо автомобили. К тому же, несмотря на теплые солнечные дни, утром и вечером в это время года уже довольно холодно, и Сергей с тоской подумал о своей кожаной куртке, чувствуя, что замерзает в тонком джинсовом костюме.
Вдруг рядом с ним затормозили черные «жигули», и Лыков услышал знакомый голос Костина:
– Добрый вечер, Серей Владимирович. Садитесь.
Лыков не заставил себя упрашивать и залез в машину:
– А отчего вы не на служебной, у вас выходной?
– Да какой там выходной, просто наша старушка сегодня в ремонте.
– Спасибо, что остановились, а то боюсь, я бы проторчал здесь неизвестно сколько. Я даже не знаю, как ходят эти автобусы.
– Как было не остановиться? Вы шикарно смотрелись на фоне переливающейся огнями вывески «Антиквар». Признаться, я удивился, увидев вас в таком месте. Вижу, вы не только глиняными табличками интересуетесь.
Лыков смутился. Неожиданно роли поменялись. Он сам оказался на месте Андрея, а следователь играл сейчас его роль.
– Да я, собственно, тут случайно оказался. Это довольно трудно объяснить.
– Может, все же попробуете?
Вздохнув, Сергей подумал про себя, что сегодня получился какой-то день откровений. Но деваться было некуда, и он, вначале довольно скованно, стал рассказывать о найденном им в витрине кусочке черной кожи, о своих расчетах времени преступлений и списках подозреваемых, а также о предпринятых им шагах, в том числе просьбе к Нукоеву обеспечить охрану Кати. Майор, который вел машину с осторожной лихостью, выдававшей в нем опытного водителя, слушал очень внимательно, не перебивая.
А когда Лыков, выдохшись, замолчал, коротко дал оценку его действиям.
– Нет ничего страшнее для расследования, чем если кто-то начинает играть в частного сыщика.
– Разве я вам помешал?
– Еще как. Во-первых, вы утаили улику.
– Я не нарочно. Честно говоря, я просто забыл из-за убийства тети Клары.
Костин безжалостно продолжал:
– Во-вторых, своими расспросами вы спугнули возможных соучастников в антикварном магазине. В-третьих, вы не имели права увозить Катю из дома, не поставив нас в известность. Хорошо, что Нукоев сразу сообщил.
– Но Кате грозила опасность. Неужели вы этого не понимаете?
– А вы, кандидат исторических наук, неужели не понимаете, что своими топорными действиями предупреждаете преступника о ловушках? Мы планировали, установив за домом наблюдение, перевезти внучку убитой в безопасное место, но незаметно для окружающих, чтобы преступник не знал, что ее нет в доме, а вы все испортили.
Лыков подавленно молчал. Незаметно для себя войдя в роль сыщика, он считал свои действия продуманными и тонкими. Но сейчас, оценив их глазами профессионала, он видел сплошную череду глупостей, простительных в лучшем случае шестикласснику.
– Значит, я сорвал слежку за домом? Никогда себе не прощу. Уверен, что преступник должен был там объявиться!
– Вы правы, – вдруг сменил гнев на милость следователь. – Он и объявился.
– Что?!
– Преступник или сообщник. Я ведь не сказал, что мы сняли наблюдение.
– Расскажите, когда это произошло? Вы взяли его?
– К сожалению, нет, – в свою очередь смутился Костин. – Наши ребята оказались слишком далеко. Но мы знаем, что в половине третьего той ночи, когда вы увезли Катю к подруге, в дом кто-то приходил. И мы знаем, что это была женщина.
– Не может быть!
Примечания к главе 10
1. Хаттусса – столица Хеттского царства в Малой Азии (территория совр. Турции, в 150 км к востоку от Анкары); городище расположено около совр. деревни Богазкале (ранее Богазкей); в третьем тыс. до н.э. город носил название Хаттуш и был столицей Хаттского царства.
2. Каниш – город в Малой Азии, расположенный юго-восточнее Хаттусы; городище находится близ совр. села Кюльтепе в 20 км от города Кайсери.
Глава 11
– Не может быть?! Так ты говоришь, это была женщина? – Гисахис изумленно взглянул на Алаксанду.
Тот кивнул:
– Да. В тот вечер, когда я относил серьги царевне, я видел возле моего дома женщину.
– Расскажи, – потребовал Гисахис.
Они сидели в крошечной горнице Алаксанду на следующий день после суда у Царских ворот. Хозяин усадил Гисахиса в единственное в доме кресло из бука с высокой спинкой и сиденьем, покрытым синей шерстяной тканью с нашитыми кожаными флажками. Подлокотники и скамеечка-подножка кресла были украшены геометрическим медным орнаментом, напоминавшим о том, что это жилище металлурга. Сам Алаксанду устроился на стуле с низкой спинкой и плетеным сиденьем. На небольшом складном столике стояли кувшин красного лощения с виноградным вином, пузатый жбан с сикером – ячменным пивом и два тонких кубка из красной глины, вылепленных в форме вытянутой чашечки цветка. На плоских тарелках лежали пшеничные лепешки и круглый овечий сыр. Сначала разговор не клеился. Оба еще не пришли в себя после только что завершившейся скорбной погребальной церемонии. Печальный ритуал, на котором присутствовала вся община, начался на рассвете и закончился уже после полудня. Юная царевна упокоилась в богатой каменной гробнице под балдахином из финикийского кедра с золотой обкладкой. В конце церемонии к Гисахису подошел Алаксанду и пригласил зайти к нему домой.
– Я должен тебе кое-что рассказать, – шепнул он.
Гисахис сдержанно кивнул. За все время длительного ритуала в святилище он не шелохнулся, конкурируя неподвижностью со стоящими в своих нишах статуями богов. Лишь сухой блеск глаз и смертельная бледность лица выдавали скрывающиеся за внешним спокойствием сильные чувства. Даже войдя в дом Алаксанду, находившийся в самом конце улицы медников, он душой еще оставался у Чистой горы рядом с усыпальницей Кутти. Неожиданные слова Алаксанду вернули его к действительности.
– Только постарайся по порядку и не пропуская деталей, – напомнил он другу, зная его манеру перескакивать с одного на другое.
– Я вернулся из дворца, сказать по правде, немного взбудораженный, – несколько смущенно начал Алаксанду. – Ты же знаешь, Кутти любит… любила пошутить, я никогда не знал, что отвечать. Вот и в тот раз, когда я стал отдавать серьги царевне, она уронила ленту для волос. И как-то получилось, что мы одновременно нагнулись, чтобы поднять ее, и чуть-чуть стукнулись лбами. Я, конечно, стал извиняться, а она засмеялась и сказала: жаль, что некому крикнуть «тилли-тилли-тесто». Ну, помнишь детскую дразнилку: если мальчик и девочка стукаются лбами, все сразу начинают кричать: «тилли-тилли-тесто – жених и невеста». Я растерялся и забормотал, что мне, мол, пора. И когда шел домой, сгорал от стыда из-за своей неуклюжести. Царевна еще на прощанье поглядела на меня, как мне показалось, с грустной какой-то усмешкой. Конечно, я никого не видел и не слышал, а Куванна стал обвинять меня, – Алаксанду по-детски обиженно надул губы.
Помолчав, он добавил:
– Честно говоря, я до сих пор не понимаю, зачем она так пошутила. Хотела подразнить меня?
– Возможно. Кутти была очень жизнерадостной, – ответил Гисахис.
Его голос звучал подавленно, но Алаксанду, увлеченный своим повествованием, этого не заметил.
– Ну вот, – продолжал он, – войдя в дом, я зажег светильник и раздул уголья в очаге, чтобы разогреть фасолевую похлебку, а потом поднялся на крышу. Я был взволнован, пусть, думаю, прохладный вечерний воздух остудит голову, а то лезут всякие мысли… о Зинар, о том, что нам делать. Отец запер ее. Ты ведь знаешь?
– Знаю, – Гисахис посмотрел на деревянную лестницу, откуда можно было подняться на плоскую крышу, обычно используемую хаттами для сушки зерна, фруктов и овощей. – Продолжай.
– Мой дом крайний на улице, и с крыши через пустырь хорошо виден спуск к гавани. Тут луна как раз вышла из-за туч, и стало довольно светло. Я смотрел на реку, любовался блеском воды, как вдруг краем глаза ощутил слева внизу какое-то движение и в лунном свете увидел за кустами тамариска уходящую женщину. Она шла по пустырю в сторону спуска.
– Как она выглядела?
– Не знаю, я же видел ее со спины.
– Во что она была одета?
– Она была с головой закутана в длинное покрывало.
– Это не могла быть дворцовая женщина?
– По одежде не похоже. Они носят тюрбан, ты ведь знаешь, такой из узких полос ткани, одна их которых скручивается жгутом вокруг лба.
– Ну, одежду можно и поменять, – задумчиво сказал Гисахис. – А как она себя вела? Шла быстро или неторопливо, боялась, что ее заметят или нет, может быть, оглядывалась?
– Она явно торопилась и один раз оглянулась… – Алаксанду внезапно оборвал фразу, будто споткнувшись.
– И что?
– И скрылась за деревьями возле тропинки, ведущей к гавани, а я спустился вниз.
– Похоже, она и подбросила кинжал к твоему дому. Жаль, что ты не рассмотрел ее получше.
– Я ведь тогда не придал этому значения, голова была занята другим, – помолчав, Алаксанду неожиданно добавил. – Возможно, вечером я буду знать больше. Тогда я зайду к тебе.
Гисахис насторожился.
Он пристально посмотрел на друга и твердо сказал:
– Алакс, не играй с огнем. Если ты что-то знаешь, скажи мне сейчас.
– Нет, я не знаю, – Алаксанду замялся. – Просто, вспоминая тот момент, когда она обернулась и в свете луны блеснули глаза, я сейчас вдруг подумал… Мне почудилось что-то знакомое. Но я могу ошибаться.
– Скажи мне. Надо, чтобы я знал, кого ты подозреваешь. Пойми, опасно держать такие сведения при себе. Преступник жесток как злой дух Уае, и если уж он пошел на убийство дочери царя, то не остановится ни перед чем, почувствовав угрозу разоблачения. Или надо говорить – она? Не могу поверить, что женщина способна совершить такое чудовищное злодеяние.
– Я тоже, – задумчиво откликнулся Алаксанду, слушавший с рассеянным видом. – Конечно, это не женщина…
После разговора с Алаксанду, разбередившем его рану, Гисахис, который все время после убийства Кутти находился в чудовищном напряжении, стараясь не выдать своих чувств, понял, что больше не в состоянии изображать хладнокровие. Он не мог позволить себе обнаружить свою скорбь, подобно отцу царевны, и сейчас ему просто необходимо было побыть одному, чтобы успокоиться. Гисахис знал, что доступ на половину царевны запрещен, но он сказал стражникам, что ему необходимо уточнить некоторые детали, связанные с расследованием убийства, и его пропустили. Внутри стояла мертвая тишина. Немного постояв посреди горницы, Гисахис открыл дверь в опочивальню и, чуть поколебавшись, вошел. Некоторое время он как завороженный смотрел на то место, где лежала умирающая Кутти. Все его существо пронзила страшная боль, как в тот момент, когда он вслед за царем вошел в комнату и увидел девушку, которую любил больше всего на свете, истекающую кровью. Он опустился на колени, вспоминая последний взгляд Кутти. Умирая, она посмотрела на него и прошептала: «уточка…».
«Что это – бессмыслица, рожденная в глубине угасающего сознания, или царевна пыталась сказать мне нечто важное?» – подумал он.
Гисахис закрыл глаза, мучительно пытаясь разгадать тайну последнего слова царевны. Тишина нависала над ним, как покрывало, непроницаемое для времени. Прошли мгновения или часы, он не знал. Наконец, тяжело вздохнув, писец открыл глаза и увидел в круглом зеркале, висящем над туалетным столиком, свое искаженное от боли лицо. А из глубины зеркала на него удивленно смотрел Васти. Гисахис вздрогнул, рывком поднялся с пола и, обернувшись, встретился взглядом с уже не отраженным начальником секретной службы.
– Что ты здесь делаешь? – спросил мешеди.
– Я…пытаюсь… – после неловкой паузы заговорил Гисахис, стараясь не выдать своего смущения, – пытаюсь найти разгадку, что означало последнее произнесенное царевной слово.
– Помню, ты говорил. Она сказала «уточка», так?
– Да, и это очень странно.
– Не стоит искать смысла в предсмертном бреду.
– Но ее взгляд был осмысленным. Думаю, она хотела сказать мне что-то важное.
– Сознание умирающего человека помутнено. Просто это было последнее, что она видела, поэтому она машинально произнесла это слово, – Васти указал на раму зеркала, бортик которой украшало рельефное изображение четырех уточек.
– Она сказала не «уточки», а «уточка», – возразил Гисахис.
– Ну, знаешь, это уж слишком: требовать, чтобы заколотый кинжалом человек соблюдал правила грамматики!
– Дело не в грамматике. Давай восстановим события. Кутти позвала меня, чтобы рассказать о каком-то случае, показавшемся ей странным. Она что-то видела в центральном дворе именно в тот момент, когда твой агент рассказывал выдуманную историю про убийство Эшара, – Гисахис задумчиво потер лоб. – После покушения на отца она вспоминает и посылает за мной. Но ничего не успевает рассказать, так как меня срочно вызывают к царю. Причем по ее мнению, то, что она видела, «не важно, просто не положено». Но оказалось, это настолько важно для кого-то, что через полчаса мы находим ее умирающей, и последнее произнесенное ею слово – «уточка». Не логично ли предположить, что она перед смертью пыталась сказать мне то, что не успела раньше?
– Логично, – согласился Васти, внимательно слушавший монолог Гисахиса. – Проблема лишь в том, что это слово никак не может быть связано с виденным ею в центральном дворе. Никаких уточек там не было и быть не могло. Ты же знаешь, что приводить скот и птицу разрешено лишь в южный двор, туда, где бойня и кухня.
– Это не совсем так. Ты забыл про жертвенных животных, а святилище находится в северном дворе.
– Помещение для заклания жертв расположено за святилищем и имеет отдельный вход с улицы, не сообщающийся с внутренним двором. Тебе это прекрасно известно, – парировал Васти.
– Так ведь Кутти и сказала – «не положено». Вот и пища для размышлений. В центральном дворе было что-то неположенное, как-то связанное с «уточкой». Что это может быть? – начал вслух размышлять Гисахис. – Допустим, лаххийским резидентом является один из людей святилища. Он мог, услышав об убийстве Эшара, всполошиться и выйти в центральный двор с заколотой для принесения в жертву уткой, чтобы узнать подробности у Велку. Или, например, если главарь кто-то из людей стола, он мог бросить поднос с жареной уткой на дороге и пойти слушать купца…
– Никаких подносов с жареными утками не было, – охладил разгулявшуюся фантазию писца Васти. – Мы затеяли подготовку к пурулли для создания антуража, но готовить еду к празднику еще рано. К тому же блюда с жареным мясом и птицей постоянно носят через центральный двор из кухни. Нельзя сказать, что это не положено.
– Ставить на землю не положено.
– Их не было, – повторил мешеди.
– Но что-то должно было быть! – в отчаянии воскликнул Гисахис. – Прошу тебя, Васти, опроси своих людей. Возможно, кто-то из них заметил то же, что и Кутти, но, как и она сначала, не придал этому значения.
– Спросить, не видел ли кто-нибудь из них утку – живую или мертвую? Ладно, хотя… – начальник секретной службы слегка поморщился, – боюсь, такой вопрос не прибавит мне авторитета у подчиненных.
– Значит, ты считаешь, что речь идет именно о резиденте? – помолчав, спросил он Гисахиса.
– Убежден, – твердо ответил тот.
– Почему?
– Все на это указывает. Я так представляю себе ход событий. Хапати догнала меня в толпе людей дворца, обсуждающих покушение. Было так тесно, что, повернувшись, я чуть не столкнул в фонтан кого-то, подошедшего слишком близко. Она говорила громко, так что несмотря на шум ее могли слышать многие. Думаю, шпион тоже был там. Он услышал, что царевна собирается рассказать мне о странном случае в центральном дворе, насторожился и последовал за мной.
– Но вратарники никого не видели.
– Очевидно, что главарь – один из людей дворца, поэтому он наверняка воспользовался черным ходом. Он идет в южный двор, входит в дверь, ведущую в ткацкую мастерскую. Она до самой ночи не закрывается, так как через нее ходят работницы, да и Хапати постоянно бегала по заданию царевны или поболтать со служанками. Шпион ничем не рискует, поскольку работницы уже в своей комнате, вход в которую в дальнем конце мастерской. Он проходит в коридор, подкрадывается к горнице царевны и подслушивает наш разговор. Это было несложно, тем более что дверь служанка, выбежав, оставила приоткрытой. Из сказанного он понимает, что ему грозит разоблачение. Он в панике, но тут прибегает вестник. Услышав его шаги, преступник прячется в гардеробной, которая как раз напротив. Я, выходя из комнаты царевны, заметил край его одежды и подумал, что это Хапати, которую царевна считала любительницей подслушивать. Шпион, вероятно, намеревался убить царевну сразу после моего ухода, но в это время вернулась служанка, а следом за ней пришел Алаксанду, который принес серьги. Но царевна снова отсылает Хапати, а Алаксанду, как он мне рассказал сегодня, почти сразу ушел. Царевна остается одна, и злодей убивает ее, – голос Гисахиса дрогнул.
– Но как ты объяснишь тот факт, что Кутти, увидев в своей опочивальне мужчину, не позвала на помощь? – спросил Васти. – По крайне мере она могла ударить в тапи. Вратарники всегда слышали, когда она это делала.
– Думаю, она не заметила, как он вошел, если сидела перед зеркалом. Ведь сегодня я не знал о твоем присутствии в комнате, пока не увидел твое отражение. Дверь открывается бесшумно, и, сидя перед зеркалом, Кутти не замечала убийцу, пока тот не подошел вплотную. Тогда она увидела его в зеркале, но было уже поздно.
– Почему ты так уверен, что она сидела перед зеркалом?
– Это следует из того, как она лежала на ковре, когда мы нашли ее. Возможно, после ухода Алаксанду она взяла со стоящего на столе блюдца серьги и пошла с ними в опочивальню, где села перед зеркалом, чтобы надеть их или убрать в ларец. Увидев в зеркале подкравшегося убийцу с занесенным кинжалом в руках, она вскочила. Но в этот момент он нанес удар, и она упала навзничь, опрокинув стул.
Некоторое время мешеди размышлял, с его лица не сходило скептическое выражение:
– Все-таки ты меня не убедил. Служанка, отправленная царевной на кухню, выбегала, как ты сам сказал, тем же путем, каким, по-твоему, проник убийца. Она бы обязательно его встретила и подняла шум.
– Услышав топот ее босых ног, шпион легко мог спрятаться за высокими рамами ткацких станков с натянутыми нитями. Кстати, надо еще раз расспросить ее. Мне кажется, она чего-то недоговаривает.
Васти вдруг побагровел и зло выругался:
– В том-то и дело. Проклятая девчонка куда-то запропастилась!
– Что?! Но я видел ее утром на церемонии погребения.
– Да уж, трудно было не увидеть, особенно не услышать – ревела, как онагр [1]. А после полудня мои ребята не смогли ее найти. Собственно, я из-за этого и пришел. Думал, может, она все-таки сюда вернулась. Хотя ее пока перевели в то крыло дворца, где живут женщины, обслуживающие покои царя, – Васти кивнул в сторону тронного зала. – Но после обряда она туда не заходила.
Гисахис нахмурился. В голове мелькнула какая-то мысль, связанная со служанкой, но тут же исчезла.
– А зачем она тебе понадобилась? – спросил он.
– Надо разобраться с кинжалами. Я хотел, чтобы Хапати еще раз рассказала все, что ей известно о кинжале, предназначенном для маганского царя. Он был у царевны и исчез.
– Когда мы с государем были здесь, я видел на столике открытый футляр, – Гисахис повернулся к зеркалу. – Он был пуст. Но тогда было не до него. Кстати, не понимаю, как попал этот кинжал к царевне. Ведь она так испугалась, увидев его, даже упала в обморок. Помнишь?
– Именно поэтому и попал. Табарна хотел запереть его в сокровищницу, пока не отошлет в Маган с новой экспедицией, но Кутти попросила отдать кинжал ей. Сказала, что так ей будет спокойнее.
– А при чем здесь Хапати?
– Он единственная входила в опочивальню царевны в тот день и видела его. По ее словам, когда она вошла доложить о твоем приходе, Кутти сидела перед зеркалом и смотрела на кинжал, который лежал перед ней на туалетном столике в открытом футляре. Там же он был и когда пришел Алаксанду. А после убийства мы нашли на столике пустой футляр. Кинжал пропал вместе с сережками, которые принес медник. Это две чрезвычайно важные улики, по которым мы найдем убийцу.
– Не будь так уверен, – Гисахис с сомнением покачал головой. – Небольшие по размерам вещи легко спрятать. Ты же не будешь обыскивать весь дворец.
Васти бросил на него быстрый взгляд, но промолчал.
– А что с кинжалом, найденным у дома Алаксанду? – вернулся писец к теме разговора.
– Я пригласил медников для сравнения этого кинжала и отобранного у Хурки при покушении на царя. Если хочешь, можешь присутствовать.
– Благодарю.
– Тогда нам, пожалуй, пора. Давай только все же проверим другие комнаты. Может быть, Хапати где-нибудь в уголке гардеробной плачет о своей госпоже.
Обойдя все помещения и не найдя служанки, они, разочарованные, вышли в центральный двор и направились в апартаменты Васти, где тот приказал собрать медников. Поднявшись на второй этаж, они вошли в небольшую приемную, где их встретил Хапантали, доложивший, что пришли все мастера кроме Алаксанду. Мешеди, покосившись на писца, коротко распорядился послать за ним, затем, толкнув деревянную дверь в соседнюю комнату, пригласил Гисахиса и вошел следом. При его появлении негромкий гул – металлурги вполголоса обсуждали последние события – стих, и Васти сразу приступил к делу. Объяснив задачу, он приказал принести оба кинжала.
– И тот и другой не местного изготовления, – первым вынес вердикт главный медник Хапсвэ.
– Явно чужеземной работы, – согласно закивали другие мастера.
– Почему вы так уверены? – спросил Васти.
– Взгляни сам, клинок длиннее и более узкий, чем принято у нас, – подняв один из кинжалов, стал объяснять Хапсвэ. – Рукоятку мы делаем обычно конической формы с навершием либо круглым из самоцветов, либо в виде львиных голов. А у этих рукоятки простые прямоугольной формы, – он указал на второй кинжал, который вертел в руках Куванна.
– И самое главное доказательство, – Хапсвэ поднес кинжал к свету. – Видите эти зазубринки на лезвии?
Мастера зашумели:
– Это медь.
– Нехорошая медь.
– Да, плохо очищенная.
– Хаттские медники хорошо очищают металл.
– Подождите, подождите, – начальник секретной службы замахал руками, стараясь успокоить металлургов. – Вы можете сказать: эти два кинжала сделаны мастерами одного народа?
– Нет сомнений, – твердо ответил Хапсвэ. – Изготовлены в одной манере, только вот этот предназначался для человека поважнее, – он провел пальцем по украшенной резьбой каменной рукояти одного из кинжалов.
– Именно этим кинжалом была заколота царевна, – задумчиво протянул Васти. – Так. Второй вопрос. Можете ли вы определить, что это за народ?
– Сложно, – Хапсвэ помолчал. – Я, во всяком случае, точно могу сказать лишь то, что это не каламский мастер: они делают клинок чуть изогнутым книзу, не хурритский: у них рукоятка обычно имеет расширение у лезвия, и не маганский: у тех вообще клинок другой формы, у рукоятки узкий, а после небольшого выступа с утолщением.
– До сих пор нам не встречалось оружие такого стиля, – поддержал главного медника Куванна.
– Единственное, что мы все, думаю, смело можем утверждать, – Хапсвэ обвел взглядом столпившихся вокруг мастеров, – этот народ еще не умеет как следует обращаться с металлами.
Гисахис, вначале внимательно следивший за беседой, последние слова слушал уже вполуха. Его вдруг охватило волнение. Он вспомнил, что Алаксанду обещал вечером зайти к нему, а сам почему-то не явился даже на собрание. Он не успел додумать свою мысль, как в комнату заглянул Хапантали и выразительно посмотрел на мешеди, который, поняв сигнал, быстро вышел, плотно закрыв за собой дверь. Но вскоре она вновь приоткрылась, и Васти позвал Гисахиса.
– Думаю, тебе лучше пойти с нами, – ничего не объясняя, мрачно сказал он.
Гисахис, охваченный тяжелым предчувствием, молча последовал за начальником секретной службы и его помощником. Внизу к ним присоединились четверо людей жезла, и вся процессия направилась к западным воротам. Когда они вышли на улицу медников, у Гисахиса уже не оставалось сомнений, что они идут к дому Алаксанду. К этому времени стемнело, поэтому, лишь подойдя вплотную к аккуратно побеленному двухэтажному зданию с кладкой из обожженного кирпича, он увидел у входа двух стражников.
– Что случилось? – сдавленным голосом спросил он у Васти.
– Войдем, – коротко сказал тот.
Они прошли через сени, где в темноте на каменной подставке едва виднелась ситула – кувшин для омовения ног, и открыли дверь в горницу. В комнате горел стоящий на столе маленький светильник, и в его неровном пламени Гисахис увидел своего друга. Алаксанду сидел, уронив голову на стол. Он был мертв. Прикоснувшись к его плечу, Гисахис ощутил остывающее тепло. На столе, за которым они сидели сегодня днем, стоял тот же керамический кувшин, а перед Алаксанду, почти касаясь его разбросанных в беспорядке черных волос, – кубок с темно-красным вином. Он был наполовину пуст.
Примечания к главе 11
1. Онагр – дикий осел.
Глава 12
Над наполовину пустым бокалом с темно-красным вином вился тоненький дымок сигареты. Лыков задумчиво курил, сидя за столиком маленького уютного кафе, расположенного недалеко от музея. Сегодня у него выдался тяжелый день: с утра две лекции и заседание ученого совета в институте, потом утомительно долгая экскурсия по всей экспозиции музея для группы высокопоставленных чиновников из центра, провести которую директор почему-то поручил ему, а не Андрею, как обычно. Из-за плотного графика Лыков не смог присутствовать на очередном этапе экспертизы, и они с Владимиром договорились в семь вечера встретиться здесь. Московский приятель Сергея тоже выглядел уставшим, поэтому они недолго посидели за бутылкой красного вина, запивая им очень вкусно приготовленное мясо, после чего Комов ушел к себе в гостиницу, не сообщив Сергею ничего нового. По его словам, примененный ими сегодня археомагнитный метод показал, как он выразился, «полную чушь», и на завтра назначен повторный анализ. Оставшись один, Лыков вновь вернулся мыслями к вчерашнему разговору с Костиным. У него не выходили из ума слова о том, что в дом Кати приходила женщина. Он вновь перебирал в памяти последовавший за этим поразившим его сообщением диалог.
;
– Но женщина не могла убить тетю Клару. Ведь ваш эксперт сказал, что она умерла после первого удара.
– Если удар был нанесен тяжелым предметом или жертва, допустим, стояла на коленях, то и женщина вполне могла поразить сразу насмерть.
– Признаться, это полностью разрушает мою версию.
– А кого вы подозревали?
– Ну, пожалуй, больше других Андрея.
– Вы что же, обнаружили какие-то улики?
– Если честно, только косвенные. У него есть черная кожаная куртка, а в витрине я нашел клочок черной кожи. Кстати, Андрей вообще одевается очень модно, что, полагаю, довольно дорого.
– Но не доказывает причастности к преступлению.
– Конечно, это я к слову, ведь такие вещи тоже характеризуют человека. Был один разговор после кражи, в котором меня смутило настойчивое стремление Андрея априори возложить вину на охранников. Потом, кроме него разговор Клары Миктатовны в приемной слышал только Валера, который не имел возможности перерезать сигнализационный провод: во вторник его не было в музее. И самое главное, Андрей предлагал директору антикварного магазина купить у него некую уникальную вещь.
– Вы слышали, на какой день назначена встреча?
– На пятницу, в четыре часа.
– Понятно. Я надеюсь, вы не собираетесь устроить засаду?
– Я надеюсь, это собираетесь сделать вы, – не удержавшись, съязвил Сергей.
– Из всего перечисленного вами уликой может служить только обрывок кожи, – не ответил на колкость следователь. – Кстати, думаю, будет лучше, если вы передадите его мне прямо сейчас. Или он у вас дома?
– Нет, здесь, я забыл про него, так и таскаю с собой, – Лыков вытащил из внутреннего кармана джинсовой куртки помятый конверт и протянул его Костину.
– Кроме того, – майор аккуратно положил конверт на переднюю панель автомобиля, – вас неправильно информировали. Как показал дежуривший во вторник охранник, сын директора заходил во вторник в музей.
– А вы уверены, что на слова охранника можно положиться? Кто в тот день дежурил?
– Баков, – ответил майор и бросил быстрый взгляд на Сергея.
«Это становится интересным, – подумал тот, – опять Баков».
А вслух сказал:
– Но почему же никто из нас не видел его?
– Потому что вы, пользуясь отсутствием начальства, ушли в кафе, как это у вас, кажется, принято, – в свою очередь съязвил Костин.
Лыков смутился. Это, действительно, была старая традиция. Когда директор уезжал на несколько дней, сотрудники позволяли себе расслабиться и, как правило, на следующий день после его отъезда заваливались в обеденный перерыв в кафе на той же улице, где устраивали небольшой и вполне невинный сабантуй часа на два.
– Баков показал, что Валерий Кичин пришел около часа дня, – продолжал майор.– Объяснив охраннику свой приход в отсутствие отца тем, что забыл в его кабинете тетрадь с конспектами лекций, он прошел в коридор, а минут через пять, по словам Бакова, не больше, вернулся и, сказав, что нашел тетрадку, покинул здание.
Лыков медленно допил вино и напряг воображение, пытаясь представить себе мотив, который мог бы побудить этого представителя, как сейчас принято говорить, «золотой молодежи» пойти на кражу, а потом и на убийство в музее, возглавляющемся его собственным отцом. Но его фантазии не хватило.
Тогда он задал себе вопрос попроще:
«Имел ли он реальную возможность совершить эти преступления? Прежде всего, сигнализация. Мы ушли в кафе около часа, а вернулись около трех. Мог ли Валера знать, что мы именно в этот день и в это время уйдем из музея?»
Немного подумав, Лыков решил, что мог. Это, собственно, и не скрывалось. Уходили сотрудники с молчаливого разрешения Мирры Георгиевны, которая сама участия ни в каких тусовках никогда не принимала, но снисходила к слабости коллег. И директору Вера наверняка докладывала, как и обо всем, что делалось в музее в его отсутствие.
«Значит, если Валера знал о дне установки нового сейфа, а его отец, скорее всего, говорил об этом дома, он вполне мог составить план действий заранее, – рассуждал Сергей. – Незадолго до обеденного времени он появляется поблизости от музея, но старается не привлекать к себе внимания. Дождавшись, пока мы зайдем в кафе, которое находится через дорогу, он входит в музей. Сказав охраннику про забытую в кабинете отца тетрадь, он, разумеется, туда не пошел. Там Мирра Георгиевна наблюдает за рабочими. На самом деле, войдя в коридор и оказавшись вне видимости охранника, Валера идет прямо к залу древней истории, открывает дверь дубликатом ключа, заранее сделанным им или сообщником, входит и, перерезав провод сигнализации, накрывает его муляжом, тоже заранее приготовленным, чтобы повреждение не было случайно обнаружено раньше времени. На это понадобилось наверняка не больше пяти минут. После чего, как и сказал охранник, он уходит. Просто!»
Лыков удовлетворенно откинулся на спинку стула, но спустя минуту нахмурился. В этой версии было одно слабое место. Дверь в зал открывали отмычкой, а не ключом. Смог бы Валера воспользоваться отмычкой? Лыков не знал, просто это или сложно.
«Надо спросить у следователя, – подумал он. – Для Валеры снять слепки с ключей было бы проще, во всяком случае проще, чем для кого-либо другого».
Историк помнил, что Вера как-то обмолвилась после поломки старого сейфа, что директор увез хранившиеся там ключи домой: в целях безопасности, как выразилась его преданная секретарша. Так что если бы вором был Валера, у него не было необходимости возиться с отмычкой. Но есть и другой вариант. Баков лжет, утверждая, что Валера приходил во вторник, чтобы направить следствие по ложному следу. В пользу этой версии говорило следующее: кроме охранника его никто не видел.
Сергей вспомнил язвительное замечание Костина, но сейчас у него нашелся ответ:
«Кафе находится почти напротив музея, и мы сидели за столиком у окна. Если бы Валера проходил по улице, кто-нибудь из нас обязательно увидел бы его».
Потом есть еще женщина, которая была в доме Кати. Если сообщница преступника женщина, это скорее наводит на мысль об Андрее или Бакове, взрослых мужчинах, чем о девятнадцатилетнем Валере. У него если и есть подружка, то ровесница, которая вряд ли способна на столь изощренные выдумки. Заранее перерезать сигнализационный провод и накрыть искусно изготовленным муляжом, чтобы никто даже случайно не обнаружил, – здесь чувствуется опытная рука очень умного человека, каковым Сергей ни в коей мере Валеру не считал. Да и Баков, по мнению Лыкова, едва ли годился на роль гиганта мысли. Беседа с ним оставила у него ощущение исключительного простодушия парня.
«Если это не так, значит, он превосходный актер», – сказал себе историк. – Остаются Андрей и таинственная женщина. Не она ли мозг всей операции или, может быть, за ней стоит преступная группа? А если учесть похожие кражи за рубежом, о которых упомянул Комов, – международная преступная группа».
Лыков почувствовал, как у него неприятно заныло под ложечкой.
«Если масштабы таковы, то шансы раскрыть преступников и вернуть похищенную табличку представляются нулевыми. Нашим органам такие акулы не по зубам. Они и с местными воришками не слишком справляются, куда уж там на международную арену», – уныло подумал он.
;
За размышлениями Сергей совсем забыл о времени. Он курил сигарету за сигаретой. Его взгляд, устремленный на входную дверь, рассеянно скользил по редким в это позднее время посетителям. Неожиданно, когда дверь в очередной раз открылась, в поле его зрения оказалась знакомая фигура, в которой он узнал Мирру Георгиевну. Надо признаться, с немалым удивлением. Он знал, что она не любительница кафе, ресторанов и прочих людных и шумных мест. Тем не менее это была она собственной персоной – в длинном кожаном пальто с маленьким черным ридикюлем и большой дорожной сумкой. Сделав несколько неуверенных шагов, она остановилась и растерянно огляделась. Лыков помахал ей рукой и поднялся, приглашая за свой столик.
– Вот не ожидал увидеть вас здесь, вы ведь известная отшельница, – шутливо говорил он, пока Мирра Георгиевна с облегчением усаживалась напротив. – Да вы не уезжать ли собрались? – добавил он с сомнением, глядя, как она шумно пристраивает рядом свой багаж.
– Да нет, такая неприятность, – протирая запотевшие очки носовым платком, досадливо поморщилась завфондом. – Хотела сестре персики отправить, с проводником, как обычно. Я всегда отправляю с девятичасовым, это удобно. Приехала заранее, сорок минут простояла на вокзале, и вдруг объявляют: поезд на Москву задерживается на час. А я уже так замерзла. Думаю, надо пойти куда-нибудь погреться, иначе околею.
– Жаль, что вы не догадались зайти в здание вокзала. Там тоже есть кафешка, чтобы не ходить с тяжестью, – Лыков кивнул на сумку.
– Да я зашла, но там столько народу, – Мирра Георгиевна замялась. – Я как-то скованно себя чувствую, когда людно. Тогда я вспомнила, Вера как-то говорила, что это кафе тоже работает допоздна, и решила дойти, тут ведь недалеко.
Лыков кивнул: железнодорожный вокзал находился через улицу.
– Неужели на улице так похолодало, что не спасает даже кожаное пальто? – спросил он, внимательно разглядывая тонкую кожу матового черного цвета. – Кстати, я вас ни разу в нем не видел.
– А я его позавчера только купила. Думала, оно теплое, а оказалось на рыбьем меху, продрогла, как в летнем платье. Вот что значит на старости лет погнаться за модой, – усмехнулась собеседница Сергея.
– Ну что вы, какие ваши годы, – вежливо пошутил Лыков и, не слушая возражений Мирры Георгиевны, заказал коньяк.
– Вам надо согреться, а потом я подвезу вас на машине.
Подъехав к вокзалу, Лыков галантно донес тяжелую сумку коллеги до платформы и стал прощаться, как вдруг перед ними, словно ниоткуда, вырос Костин.
– Можно поинтересоваться, куда вы собрались? – поздоровавшись, спросил он.
Сергей посмотрел на Мирру Георгиевну, которая покраснела как школьница и явно растерялась.
– Видите ли, мы, конечно, знаем, что передавать посылки родным с проводником не положено, – взял он инициативу в свои руки. – Но вы же понимаете, что в жизни люди делают именно так. Надеюсь, вы не сочтете это преступлением?
– Зависит от содержимого посылки, – холодновато ответил Костин.
– Да персики, – наконец обрела дар речи Мирра Георгиевна. – Сестре отправляю, она в Москве живет.
– А вы что же, тоже родственник? – обратился майор к Лыкову.
Пришлось долго и нудно объяснять ситуацию. Следователь слушал с непроницаемым выражением лица и, когда Сергей умолк, неопределенно хмыкнул.
Поверил ли он в случайную встречу, осталось неизвестным, потому что, не вдаваясь в дальнейшие детали, он повернулся к завфондом и сказал чрезвычайно мягким голосом:
– Персики, говорите? Могу я взглянуть?
Лицо Мирры Георгиевны стало пунцовым. Она гневно свернула очками на следователя. Казалось, язвительные слова вот-вот сорвутся с ее губ, но усилием воли она сдержалась и, нагнувшись, молча начала открывать сумку.
– Благодарю вас, – вежливо сказал Костин и, присев на корточки, как ни в чем ни бывало заглянул в сумку, после чего стал профессионально ловко прощупывать борта и дно.
– Все в порядке. Прошу простить за беспокойство, – отстраненно произнес он через три минуты, поднимаясь.
Как раз в этот момент прибыл поезд, со всех сторон повалили встречающие и отъезжающие с чемоданами и баулами, и майор растворился в этой сутолоке так же внезапно, как и появился. Лыков подождал, пока Мирра Георгиевна, все еще розовая от возмущения, договорится со знакомым проводником, и настоял, что отвезет ее домой. Он видел, что подозрения следователя глубоко оскорбили ее. У нее до сих пор дрожали руки, и лицо неподвижностью походило на маску. Но, будучи по натуре человеком прямым, долго сдерживать эмоции она не могла, и, пока они ехали, Сергей узнал много интересного о работе правоохранительных органов вообще и следователя Костина в частности. Он рассеянно слушал, усмехаясь на наиболее едкие реплики, и думал о своем. Вдруг в речи его раздосадованной коллеги появилось нечто новое, и он насторожился.
– Неужели этот мальчишка воображает, что найдет преступника, обыскивая авоськи всех подряд сотрудников музея?
– Нам следует помнить, что для него мы все чужие и все одинаково находимся под подозрением, – примирительно сказал Лыков.
– Подозревать тоже надо с умом, а этот малый не видит, что у него перед носом. Например, Белла… – завфондом осеклась.
– Да? – подбодрил ее историк.
Мирра Георгиевна секунду колебалась, потом сказала, понизив голос:
– В тот вечер, когда убили уборщицу, я кое-что видела.
– Что же?
– Когда я вечером около семи зашла в дамскую комнату, возле умывальника стояла Белла и смывала с правой руки кровь. Увидев меня, она вздрогнула.
Сергей от неожиданности оторвал взгляд от дороги и уставился на завфондом, которая сидела, сурово качая головой:
– И вы до сих пор молчали? Но почему?!
– Видите ли, Белла объяснила мне, что случайно поранила руку маникюрными ножницами, когда подстригала сломанный ноготь. Я тогда поверила.
– А сейчас?
– А сейчас ума не приложу, что и думать.
– Вы случайно не знаете, есть ли у Беллы черная куртка? – нахмурившись, спросил Лыков, плавно останавливая машину.
– Не знаю, – рассеянно ответила Мирра Георгиевна, нервно натягивая на руки черные лайковые перчатки, хотя Сергей подъехал к самому подъезду трехэтажного блочного дома, в котором была ее квартира.
Возвращаясь домой, Сергей переваривал сказанное.
«Действительно ли здесь что-то есть? Если не исключается, что преступление совершено женщиной, значит, это одна из тех, кого я вижу каждый день, – вновь и вновь возвращался он к мысли, к которой никак не мог привыкнуть. – Следователь сказал, что женщина могла убить с первого удара, если уборщица стояла на коленях. Такое возможно. Она могла вытаскивать что-нибудь или нагнулась. Или если удар нанесли тяжелым предметом. Каким? Костин признал, что орудие убийства пока найти не удалось».
Лыков вспомнил, что говорил по этому поводу следователь:
– Тяжелый предмет с округлыми краями без острых углов, типа гипсовых копий, что хранятся у вас в подсобке.
– Так это одна из них? Вы нашли, чем ее убили?
– К сожалению, пока не нашли. Все подходящие предметы в подсобке мы проверили, следов крови не обнаружено.
– Но ведь преступник мог смыть кровь, туалет находится рядом.
– Можно смыть видимые следы, но все равно останутся микрочастицы. Наш эксперт говорит, что в подсобном помещении орудия убийства нет.
– Значит, преступник унес его с собой?
– Похоже, так.
– Он мог вынести его из музея?
– Думаю, вряд ли. Только если это было что-то такое, что кажется абсолютно обычным.
На следующий день Лыков зашел в подсобку и стал внимательно разглядывать заваленные всякой всячиной узкие металлические стеллажи. Полки покрывал густой слой пыли, хотя кое-где виднелись темные пятна – следы недавних прикосновений.
«Оперативники осматривали, – догадался Лыков. – И ничего не нашли».
Он медленно обводил глазами полку за полкой: архив, который он сам не так давно перерыл в поисках нужной папки, гипсовая голова кариатиды, свернутые в трубочку географические карты, алебастровая копия статуэтки, изображающей богиню-мать Кубабу, бронзовый топор с рифлеными насечками, какими пользовались хетты. Лыков вспомнил, какую он произвел сенсацию полгода назад, когда директор приобрел его для музея у одного «дикого археолога» за очень приличную сумму. И какое разочарование они испытали, когда выяснилось, что это всего лишь искусная подделка. Сергей наклонился – пыль вокруг топорища была стерта. Он вынул из кармана носовой платок, осторожно поднял длинный брусок, похожий на ладонь с оттопыренным большим пальцем, и перевернул. Тыльная сторона была абсолютно чистой.
Сергей разочарованно вздохнул:
«Значит, убийца использовал в качестве оружия что-то из других помещений музея. Принести его извне он не мог, потому что узнал о грозящей ему опасности, только услышав разговор тети Клары с Верой. Но что это может быть?»
Он вышел в коридор, и, поколебавшись несколько секунд, направился в приемную директора.
Вера сосредоточенно печатала какой-то текст. Увидев Лыкова, она вопросительно посмотрела на него:
– Вы к Виктору Васильевичу? У него посетитель. Вы подождете?
Лыков машинально кивнул.
«Так что же преступник мог использовать как орудие убийства?» – размышлял он, пока его взгляд рассеянно скользил по просторной комнате.
Приемная директора была обставлена дорого, но, на взгляд Сергея, довольно безвкусно. Два кресла светло-коричневого цвета не гармонировали с тяжелым столом из мореного дуба, за которым сидела Вера, и еще менее сочетались с высоким книжным шкафом красного дерева, стоявшим у стены, примыкающей к кабинету. Противоположную стену закрывал разросшийся фикус в большом горшке, имитирующем антикварную керамику. Ветви фикуса почти закрывали одно из кресел.
«Как раз в нем сидел Валера, когда Клара Миктатовна зашла в приемную в тот день», – припомнил Лыков.
Что-то мелькнуло в уме, он подошел к книжному шкафу и стал внимательно рассматривать его содержимое. На полках, как сейчас модно, без стекол поблескивали позолоченными корешками солидные тома, стояла изящная китайская ваза, несколько фигурок языческих богов из слоновой кости, яшмы и обсидиана, бронзовая статуэтка оленя и другие подарки музею от археологов, высокопоставленных гостей и зарубежных делегаций. В глубине одной из полок темнел буро-серый образец магнетита, подаренный бывшим однокашником Виктора Васильевича, начальником геологической партии.
«Магнетит помимо того, что это самая богатая железная руда, еще и один из наиболее тяжелых минералов, – зазвучал в голове Сергея голос геолога, объяснявшего музейным работникам ценность этого непрезентабельного на вид подарка. – Образец размером с яблоко весит полтора килограмма».
А экземпляр, что лежал сейчас перед Сергеем, был крупнее и походил не на яблоко, а скорее на грушу. Главным образом из-за своей необычной формы он и оказался среди сувениров, неприметный на фоне стоящего рядом подсвечника из оникса.
Пока Лыков раздумывал, как бы ему, не привлекая внимания, рассмотреть минерал поближе, на столе у Веры раздался звонок и послышался искаженный динамиком голос директора:
– Вера, зайдите ко мне.
Секретарь вскочила, взяла блокнот и ручку и вошла в кабинет. Воспользовавшись удобным случаем, Лыков мгновенно выхватил из кармана носовой платок, поднял минерал с полки и, повернув тыльной стороной к свету, стал вглядываться в буро-ржавую поверхность.
Глава 13
Буро-ржавая поверхность минерала, в который, повернув его к свету, вглядывался Гисахис, была абсолютно чистой. Тем не менее писец продолжал рассматривать этот кусок руды странной грушевидной формы, словно ожидая получить от него ответ на вопрос о том, что же здесь произошло.
Он стоял совершенно неподвижно до тех пор, пока его не окликнул Васти:
– Чего ты уставился на этот камень?
– Это не камень, а руда хафальки, и очень хорошая, насколько я могу судить.
– Ну и что? Сейчас не до нее.
– Я не понимаю, как она здесь оказалась.
– Ну ты даешь, Гисахис! Это же дом металлурга!
– Вот именно. Все медники знают, что внести в дом руду – значит, навлечь на себя гнев бога-кузнеца Хасамила. Уверен, Алаксанду никогда бы не этого не сделал.
Мешеди равнодушно пожал плечами, его этот вопрос явно не занимал. Они стояли в маленькой горнице Алаксанду на следующее утро после обнаружения тела. Всю ночь жилище медника охраняли люди жезла, а с восходом солнца подчиненные Васти тщательно обыскали дом. Так заинтересовавший Гисахиса обломок руды хафальки был найден в полотняной торбе Алаксанду, валявшейся в сенях у входа в горницу. Больше ничего интересного обнаружить не удалось, и сейчас они ждали прихода Вашара, считавшегося лучшим специалистом по ядам. Мысль об отравлении возникла у них еще вчера, едва они увидели лицо мертвого Алаксанду. Оно было синюшного цвета, кое-где на теле виднелись маленькие красные точки, все члены свела сильнейшая судорога. По словам начальника секретной службы, он видел подобные симптомы у человека, отравленного змеиным ядом. Гисахис с болью взглянул на своего мертвого друга, тело которого лежало в центре комнаты на тростниковой циновке, и тяжело вздохнул.
– Но как его могли отравить? – задал он вопрос вслух. – Насколько я понимаю, яд обычно подсыпают в пищу или питье, а в данном случае…
– В данном случае, я бы сказал, все очевидно, – Васти показал рукой на стол, на котором стоял кувшин с вином и наполовину пустой бокал.
– Ты хочешь сказать, яд был в вине?
– Конечно.
– Это совершенно невозможно, – отрицательно покачал головой Гисахис. – Алаксанду из хмельных напитков пил только сикер.
– Откуда же в его доме вино?
– Он всегда держал хорошее виноградное вино для гостей.
– Думаю, ты ошибаешься, – снисходительно возразил мешеди. – Медник мог на людях делать вид, а один…
Гисахис вспыхнул:
– Я не позволю порочить имя моего друга! Алаксанду был самым честным из людей. Он никогда никого не обманывал, он был просто не способен на это. Запрет пить вино внушила ему мать, последняя из рода знаменитого медника Касмила. Скорее даже не запрет, а заповедь. По родовому преданию, прикоснувшийся к вину теряет мастерство металлурга. Алаксанду не мог нарушить это табу.
– Ладно-ладно, не горячись, – стал успокаивать его Васти. – Это была всего лишь гипотеза. Будем считать, что она не подтвердилась. Надеюсь, жрец внесет ясность. А вот и он, наконец-то.
В дом неторопливо и важно вступил Вашар. Он только что закончил утренний обряд умовения богов и наполнил комнату ароматом дорогих благовоний.
Бегло осмотрев тело, главный жрец уверенно заявил:
– Отравление ядом «черной вдовы».
– Кого? – хором переспросили Васти и Гисахис.
– Самки маленького черного паучка [1], очень ядовитого, – пояснил Вашар, видя их удивление.
– Никогда не встречал таких, – проворчал Васти.
– В наших краях и не встретишь. К счастью для нас: яд «черной вдовы» в пятнадцать раз сильнее яда бородатой змеи. Эти пауки водятся в Каламе, в основном на берегах водоемов.
– Значит, кто-то привез сюда такого паука и держал у себя, пока?.. Но я не понимаю, как он мог сделать так, чтобы тот укусил Алаксанду? – на лице Гисахиса было написано недоумение.
– Совсем не обязательно держать живого паука, – усмехнулся жрец.– В плотно закрытом сосуде этот яд долго сохраняет отравляющие свойства.
– Его могли подмешать в вино? – спросил Васти, покосившись на писца.
– Исключено, – замотал головой Вашар. – В воде и вине он не растворяется, оседает на дне.
– Та-а-ак, – протянул начальник секретной службы. – Отсюда возникают два вопроса: каким образом медник получил дозу яда и где убийца его взял?
– Ну, на первый вопрос отвечать я не возьмусь, это твоя компетенция. Что касается: где взял… Добыча этого яда – дело трудное и крайне опасное, учитывая ядовитость пауков, однако в Каламе есть люди, которые этим занимаются, как правило, на продажу. Так что при желании достать его можно. Раньше достаточно было просто сделать заказ купцу, торгующему с каламцами. Ну, теперь во время разрухи, думаю, сложнее.
– Ты так спокойно говоришь о заказе яда, как будто речь идет о каких-нибудь финиках, – возмутился Гисахис.
Жрец снова усмехнулся.
– Видишь ли, яды могут не только убивать, но и лечить. В крошечных дозах яд «черной вдовы» бывает полезен, так что его имеет любой уважающий себя знахарь. Особенно хорошо он помогает при онемении конечностей. Обычно его в ничтожно малой концентрации добавляют в масло сисиямы [2], и этим составом натирают больное место. Тут важно не ошибиться в дозировке, – он повернулся к мешеди. – Надеюсь, ты не станешь подозревать всех, кто его имеет? – Вашар выпятил грудь. – Он есть даже у меня. Я всегда держу в святилище горшочек с этим составом, чтобы натирать левую руку, которая у меня немеет при сильной усталости. Конечно, очень небольшой запас.
– И, э-э, твой запас, он сейчас на месте? – стараясь быть деликатным, мягко спросил Васти.
– Разумеется, на месте! – негодующе фыркнул жрец. – Можешь прислать своих людей, я покажу им. А сейчас мне пора к царю.
Гордо задрав голову с плотно сидящей на ней высокой цилиндрической шапкой, он резко развернулся и вышел. Васти и Гисахис переглянулись.
– У него был мотив, – первым решился озвучить возникшую у обоих мысль писец. – Зинар любила Алаксанду, а он хотел выдать дочь за Тамаса.
– И у него была возможность, – добавил мешеди.
– Правда, он сам рассказал нам, что Алаксанду был отравлен именно этим ядом, и не стал скрывать, что у него есть запас, – задумчиво продолжал Гисахис. – Это в его пользу.
– Старый прием, – пожал плечами начальник секретной службы. – Стараясь отвести от себя подозрения, преступники часто так делают.
– Думаешь? – недоверчиво пробормотал Гисахис. – Может быть. Но мне все же кажется, надо потихоньку проверить, кто еще имеет доступ к ядам в святилище.
– Непременно проверим.
В горницу заглянул Хапантали.
– Там у дома собрались медники, хотят проститься с погибшим, – доложил он. – Пустить?
Васти кивнул и вышел через противоположную дверь во внутренний двор. Гисахис остался в горнице, в которую один за другим входили металлурги с мрачными лицами. Главный медник подошел к Гисахису и положил руку ему на плечо. Они молча обменялись взглядами. Они понимали друг друга. Хапсвэ тоже любил Алаксанду, к которому относился как к сыну.
– Знаешь, я вчера видел его, – вдруг тихо сказал Хапсвэ. – Он выглядел очень странно. Жаль, что я не подошел к нему тогда. Честно говоря, я подумал, что он пьян.
– Почему ты так решил? Ты же знаешь, Алаксанду не пил вина, – нахмурился Гисахис.
– Да, но, после такого потрясения… Ведь он чудом избежал колеса. Никто бы не осудил его. Он шел к дому по тропинке от гавани очень неуверенной походкой, шатаясь, тяжело дышал, глаза покраснели. Что еще я мог подумать?
– Во сколько это было?
– В шестом часу пополудни.
– Он был один?
– Да.
– А ты не обратил внимания, чуть раньше никто не проходил тем же путем от гавани, может быть, к дворцу?
– Кажется, проходил кто-то из людей дворца.
– Кто?!
– Я не рассмотрел, был слишком далеко. А что?
– Алаксанду был отравлен, – чуть поколебавшись, сказал Гисахис. – И из сказанного тобой следует, что это сделал человек, с которым он встретился у реки.
– Отравлен?! – Хапсвэ был потрясен. – Это установлено?
– Да. Вашар был здесь. Понимаешь теперь, как важно выяснить, с кем он встречался? Постарайся припомнить что-нибудь о том человеке. В чем он был?
– В обычной для людей дворца накидке и головной повязке.
– Обычной для людей дворца низшего разряда?
– Нет, среднего.
– Значит, это мог быть кто-то из кравчих, стольников, жезлоносцев, тысячников…
– Любой из них, – согласился Хапсвэ.
– Этот человек был здесь вчера, – в голосе Гисахиса звучала уверенность.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что он постарался представить дело так, что Алаксанду пришел домой, налил в бокал вина из кувшина, стоящего на столе, отпил из него и умер.
– Чтобы мы подумали, что было отравлено вино, в то время как…
– В то время как он отравил Алаксанду во время встречи с ним где-то рядом с гаванью.
– Откуда ты знаешь, что именно там?
– Ты видел Алаксанду на тропинке, ведущей вниз, к гавани. А при обыске в его торбе нашли вот это, – Гисахис показал главному меднику кусок руды, который держал в руке.
– Руда хафальки? Здесь?! Алаксанду внес ее в дом?!
– Да, и теперь я понимаю, почему.
– Это немыслимо! – Хапсвэ недоверчиво затряс головой. – Ни один металлург в здравом рассудке не совершит такого кощунства!
– Вот именно – в здравом рассудке, – кивнул Гисахис. – Представь себе: Алаксанду встречается с неизвестным, которого подозревает в убийстве царевны. Тот, видимо, отрицает. При этом ему каким-то образом удается отравить Алаксанду.
– Но как? Алаксанду не стал бы пить или есть с человеком, которого, как ты говоришь, он подозревал в таком страшном злодеянии.
– Да, я пока не могу ответить на этот вопрос, – лицо Гисахиса исказилось от мучительного напряжения. – Но, мне кажется, моя догадка верна, потому что она подтверждается фактами. Думаю, преступник уговорил моего друга встретиться еще раз позже, возможно, пообещав представить доказательства своей невиновности или назвать имя настоящего убийцы. Алаксанду вполне мог поверить, он был очень доверчив. Когда он возвращался домой, яд начал действовать, отсюда неуверенная походка и признаки, которые ты заметил. Алаксанду сумел с трудом добраться до дома и сел на стул, надеясь, что ему станет лучше. Но тут силы оставили его, он упал головой на стол и умер.
– А как появилась в его доме руда?
– Этот обломок Алаксанду мог найти только возле гавани, где руду перегружают с судов на повозки. Он, наверное, упал во время перегрузки и закатился куда-нибудь. Думаю, Алаксанду пришел на встречу раньше убийцы и, ожидая его, ходил взад-вперед в волнении. Тогда-то, видимо, он и обнаружил кусок ценной руды и положил в свою торбу, чтобы отнести в мастерскую. Мы оба знаем, как ответственно Алаксанду относился к своей профессии.
– Это правда, – грустно подтвердил Хапсвэ. – Какого мастера мы потеряли! Лучшего мастера страны Хатти!
– И какого человека, – с горечью добавил Гисахис. – Такой чистой души я не встречал.
Помолчав, он продолжил свою мысль:
– Я уверен, что Алаксанду сначала хотел зайти в мастерскую, но, видимо, ему стало так плохо по дороге, что просто не хватило сил дойти до медницы, которая находится в самом начале улицы. Или от яда сознание помутилось, и он забыл о том, что у него в торбе.
– Мы должны найти убийцу, – твердо сказал Хапсвэ и громко обратился к мастерам, окружавшим тело Алаксанду. – Друзья! Никто из вас не видел вчера вечером кого-нибудь из людей дворца на нашей улице, может быть, рядом с этим домом? Это очень важно!
– Я видел женщину, выходящую отсюда, – немедленно откликнулся Куванна, – но не дворцовую, на ней не было тюрбана.
– А в чем она была? – спросил Гисахис.
– С головой закутана в длинную накидку, как ходят наши женщины, – Куванна замялся. – Я тогда решил, что это Зинар.
– Зинар никогда не вошла бы в дом мужчины, – возмутился Хапсвэ.
– Отец держит ее взаперти со вчерашнего дня, – напомнил Гисахис.
– Да, теперь я это знаю, – Куванна пожал плечами. – Но тогда не представляю, кто это мог быть.
– Думаю, это был переодетый мужчина, – писец оглядел пораженных его словами мастеров. – Тот же, что убил царевну. И наш священный долг найти и покарать злодея.
– Ты прав, мы должны сделать это, – раздался жесткий голос неслышно подошедшего Васти.
Помолчав, он обратился к присутствующим:
– Ну что, простились? Можно уносить его?
– Подождите! – Гисахис подошел к мертвому Алаксанду и опустился на пол.
– Прощай, друг, – прошептал он, в последний раз оглядывая изогнутое в предсмертной муке тело юноши.
Неожиданно его взгляд привлекла маленькая темная точка на правой руке Алаксанду, чуть выше запястья, которая заметно отличалась от выступившей всюду на теле красной сыпи. Кожа вокруг нее опухла и побледнела. Некоторое время Гисахис внимательно разглядывал ее, затем резко встал. Его губы были крепко сжаты, в глазах появился странный сухой блеск.
Тем временем Васти, который, оказывается, слышал весь предшествующий разговор, взял в оборот Куванну:
– Так ты говоришь, видел выходящую из дома Алаксанду женщину? Когда?
– Около половины седьмого пополудни, как раз начало темнеть.
– Вот как. Значит, ты должен был находиться неподалеку. А что ты здесь делал?
Куванна вдруг побледнел:
– Ну, я, это… возвращался домой.
– Откуда? – продолжал спрашивать мешеди вкрадчиво.
– Из дворца.
– Через южные ворота?
– Да.
– Странно. Твой дом находится ближе к началу улицы. Тебе было бы удобнее воспользоваться западными воротами.
– Да, но... – Куванна выглядел растерянным. – Я был, это… на оружейном складе в южном дворе и решил, что здесь будет ближе, чем через центральный двор.
– А зачем ты ходил на оружейный склад? – еще более мягким голосом поинтересовался глава секретной службы.
– Э-э, я… я подумал, может быть, надо еще что-нибудь починить. Поступил приказ от Хапрассуна срочно привести оружие в порядок, – голос Куванны зазвучал несколько увереннее, и Васти перестал сверлить его взглядом.
– Ну хорошо, это все… пока, – усмехнулся он.
Медник поспешил ретироваться, за ним потянулись остальные металлурги, а из внутреннего двора в горницу деловито вошли четверо людей хесты [3], чтобы доставить тело в дом костей для подготовки к погребению. Покинув дом вместе с мастерами, Гисахис стремительным шагом направился во дворец. Однако, войдя через западные ворота, он повернул не направо к канцелярии, а налево, к северному дворику, где был вход в главное святилище. Он нашел Вашара в нижнем храме на гранитной лестнице, ведущей к небольшому бассейну с родниковой водой под низким коробчатым сводом, где находился жертвенник подземного бога Лельвани. При виде писца Вашар нахмурился.
– Зачем ты нарушаешь покой богов? – недовольным тоном заговорил он. – Хочешь навлечь на нас еще больший гнев?
– Прости, мне казалось, что время обряда еще не наступило.
– Не наступило, – неохотно признал жрец. – Я иду заменить хайкалли, старые совсем выцвели, – он махнул рукой, в которой держал три ленты – красную, белую и синюю.
– Понимаю. Когда закончишь, сможешь уделить мне немного времени?
– Ладно, подожди наверху.
Гисахис поднялся по каменным ступенькам в небольшую комнату с глубоким окном, выходящим на северный двор. Повернувшись к окну спиной и заложив руки за спину, он задумался, машинально разглядывая стену с искусно вырезанным рельефом, изображающим бога Грозы в виде быка, стоящего на высоком постаменте, в окружении богов гор. Вся композиция была заключена в большую четырехугольную раму, почти доходящую до пола.
Вскоре к писцу подошел главный жрец:
– Ну, чего ты хочешь?
– Расскажи мне о симптомах отравления ядом «черной вдовы», – попросил Гисахис.
– А что именно тебя интересует?
– Ну, например, очень больно, когда этот паук кусает?
– Нет, сначала человек почти не чувствует боли. Боль появляется спустя четверть часа, причем острая. Она разливается по всему телу, человек обливается потом, ощущает головокружение, слабость, нарушается походка. Через полчаса лицо синеет, на коже выступает красная сыпь, руки и ноги сводят судороги. Ну, словом, все, что мы видели в случае смерти медника.
– На теле остается след?
– Почти ничего. Сначала появляется маленькое красное пятнышко, но оно быстро бледнеет, остается лишь небольшая опухлость.
– Через какое время наступает смерть?
– Как правило, спустя час, максимум два.
– А может человек умереть, если его укололи иглой, которую обмакнули в этот яд?
Вашар удивленно посмотрел на Гисахиса:
– Иглой? Почему тебе пришла в голову эта мысль?
– Нужно учесть все возможности, – уклончиво ответил писец.
– Ну, думаю, да.
– Благодарю. Это все, что я хотел узнать.
Гисахис вышел в притвор и направился было к воротам, ведущим наружу, но в это время в святилище появился Васти со своим помощником Хапантали. С интересом взглянув на писца, начальник секретной службы подчеркнуто почтительно обратился к вышедшему навстречу главному жрецу с просьбой показать место хранения ядов. Тот, презрительно фыркнув, пригласил их в комнату, из которой только что вышел. Гисахис, взглядом попросив разрешения у Васти, который коротко кивнул, последовал за ними. Вашар подошел к стене с рельефом бога Грозы и сделал едва уловимое движение ногой, нажав на один из камней пола, прилегающих к стене. Неожиданно плита с композицией бесшумно отъехала в сторону, открыв взгляду присутствующих темное овальное отверстие. Вашар взял в левую руку светильник и, сделав приглашающий жест, первым стал спускаться по каменным ступенькам. Узкая лестница, круто уходящая вниз, сделав два оборота, быстро закончилась, и вся процессия оказалась в маленьком помещении со стенами из обожженного кирпича. Справа в стене была небольшая ниша. Жрец зажег от своего стоящий в ней круглый светильник, и стало видно, что пол крошечной квадратной комнатки почти полностью заставлен высокими глиняными кувшинами.
– Благовония, – пояснил Вашар.
– А здесь что? – спросил Васти, указывая на стоящий прямо напротив входа кирпичный стол, украшенный рельефным орнаментом.
На нем аккуратными рядами стояли маленькие керамические горшочки с плотно притертыми крышками, к которым были прикреплены разноцветные матерчатые флажки.
– То, что вы ищете, – яды. Вот это, – Вашар поднял горшочек с желтым флажком, – яд бородатой змеи. Здесь, – он указал на красный флажок, – яд из семян горького миндаля. Синим цветом я пометил яд иглобрюха.
– Это еще что за зверь? – проворчал Васти.
– Рыба. Водится на небольших глубинах в море Мелуххи.
– Не знал, что бывает ядовитая рыба, – удивился мешеди.
– У некоторых пород рыб во время нереста отдельные части организма содержат сильнейшие яды, – снисходительно объяснил жрец.
– А каким цветом ты пометил яд «черной вдовы», не черным ли? – вмешался в разговор Гисахис, заметив черный флажок.
– Угадал, здесь… – начал было Вашар и вдруг осекся.
Сразу потеряв всю свою вальяжность, он ошарашенно смотрел на веревку с черным флажком, лежавшую в небольшом промежутке между сосудами, явно на месте отсутствующего горшочка. На лице Васти появилось хищное выражение.
– Кто еще кроме тебя знает об этом хранилище? – быстро спросил он.
– Никто. То есть о его существовании знают все люди святилища, но о потайном входе никто не должен был знать, – на лбу жреца выступила испарина.
– Что ты говоришь?! Ты понимаешь, что это означает?
Примечания к главе 13
1. «Черная вдова» – так называли в Шумеро-Аккадском царстве каракурта.
2. Сисияма – олива.
3. Хеста (хат.) – букв. дом костей, у хаттов помещение для подготовки к погребальному обряду.
Глава 14
– Ты понимаешь, что говоришь? Ведь это означает, что серьезные ученые готовы пожертвовать своей репутацией в научном мире, отказываясь признавать результаты собственной экспертизы!
– Главным образом из-за репутации в научном мире, как ты высокопарно выразился, такое решение и было принято, – с грустной усмешкой прокомментировал Комов эмоциональную реплику приятеля.
Затем, отвечая на непонимающий взгляд Лыкова, начал объяснять подробно:
– Видишь ли, столичный колорит накладывает свой отпечаток на жизнь ученых. Здесь много соблазнительных возможностей – поучаствовать в важных международных встречах, симпозиумах, поработать в институтах и университетах за рубежом. Все это не только отвлекает от собственно научной работы, но и заставляет вести себя осторожно в смысле новых идей, сообразуя свои изыскания с тем, как это будет воспринято иностранными коллегами.
– Ты хочешь сказать, что все наши видные ученые конъюнктурщики?
– Зачем так грубо? – поморщился Владимир. – Я дал упрощенную схему. На самом деле здесь очень тонкий момент. Эта зараза проникает в душу незаметно, как болезнь, которая становится видна спустя длительное время после того, как организм ею отравлен. У кого-то сопротивляемость больше, у кого-то меньше. В данном случае я бы не стал примитивизировать поведение Полынина. Думаю, он, с одной стороны, действительно не уверен, что нет ошибки...
– Но ведь три разных метода показали одно и то же!
– Ну и что? Для таких временных периодов, как три-четыре и больше тысячелетий назад полной уверенности никогда нет, сколько методов ни применяй, ведь они все несовершенны. Тем более для металла. Но ты не дослушал. С другой стороны, мне кажется, Полынин, может быть даже подсознательно, опасается навлечь на себя шквал насмешек со стороны зарубежных коллег-ученых. А такая перспектива, я бы сказал, неизбежна, если бы комиссия решилась датировать кинжал концом третьего тысячелетия. Я ведь тебе уже говорил, в настоящее время общепризнанно, что качественную сталь человечество научилось получать не раньше первого тысячелетия до нашей эры. Это подтверждается археологическими данными, а самое древнее орудие, имеющее характеристики, близкие к современной стали, – кирка с горы Адир – датируется двенадцатым веком до нашей эры. Я не беру в расчет кинжал из Пеллы, раз там возникли разногласия насчет времени изготовления. Отсюда мораль: надо быть безумцем, чтобы заявить всему научному миру, что они ошибаются минимум на восемь столетий, основываясь на единственном образце. Полынин не из тех, кто лезет на рожон. Тем более это же не его идея о таинственной технологии хаттов. Зачем ему-то рисковать?
– Если бы ты был прав, мы бы до сих пор думали, что Солнце вращается вокруг Земли. Копернику никто бы не поверил, не желая рисковать своей научной репутацией.
– Ты забываешь о судьбе Галилея, – сухо заметил Комов.
Затем, взглянув на расстроенного Лыкова, хлопнул его по плечу.
– Да ты не грусти, может быть, все еще образуется. В Москве будут опубликованы результаты проведенных исследований, начнется дискуссия, так что еще не вечер. А информацию по кражам из музеев я тебе добуду. Займусь этим сразу же как вернемся, – попытался он приободрить Сергея.
Проводив московского приятеля, Лыков вернулся в музей, хотя было уже почти шесть вечера. Крайне возмущенный непрофессиональным, на его взгляд, поведением московской комиссии, на которую возлагалось столько надежд, он сразу прошел в свой кабинет. Общаться ни с кем не хотелось, думать тоже. Сергей закурил и некоторое время сидел в кресле, пустыми глазами глядя на куст инжира, разросшийся под окном. Вдруг в дверь постучали, и в комнату заглянула Вера.
– Хорошо, что вы пришли, – деловито сказала она. – Из полиции прислали повестку. Вам следует явиться в управление завтра к восьми часам утра.
– Мне? Почему мне?
– Нас всех вызывают, – пояснила Вера. – Даже Виктора Васильевича, представляете?! – с негодованием фыркнула секретарша, кладя на стол повестку.
Она коротко извещала, что Лыков Сергей Владимирович приглашается в управление внутренних дел для уточнения свидетельских показаний по делу о краже музейного экспоната инвентарный номер 255.
Сергей, вздохнув, засунул бумагу в карман пиджака.
«Что там Костин еще придумал? – лениво подумал он.
Ему вспомнился вчерашний вечер, и перед глазами возникла расстроенная Мирра Георгиевна, в волнении натягивающая на руки тонкие черные перчатки. Неожиданно он вскочил и заметался по кабинету. Его вдруг поразила мысль, которая раньше не приходила ему в голову. Что если тот крошечный кусочек кожи вовсе не от одежды вора, в чем он себя убедил, а от перчаток? Ведь оперативники не обнаружили на стекле отпечатков пальцев. Работников музея – потому что уборщица в пятницу вечером, как обычно, вытерла все витрины. А вора – потому что тот был в перчатках. Возможно, вынимая вырезанное стеклорезом стекло, он повредил одну из них острым краем.
«Значит все мои подозрения были построены на песке, – с горечью признался себе Сергей. – Надо начинать все сначала. Искать человека, у которого есть черные кожаные перчатки. Но как? Сейчас вечера еще не слишком холодные и люди ходят без перчаток. Да и не обязательно, что вор ежедневно носит именно такие, он мог надеть их специально, а потом выкинуть».
Лыков приуныл.
«Прав майор, сыщик из меня никудышный», – подумал он грустно.
«Кстати, странно, что Мирра Георгиевна была так взволнована подозрениями следователя, – снова вернулся он мыслями к вчерашним событиям. – Подумаешь, обыскали сумку! Вот уж никогда не сказал бы, что она окажется столь чувствительной особой. А что если она солгала, сказав, что купила пальто в понедельник? И в среду она ушла из музея последней, – Лыков потер лоб. – У нее была возможность убить тетю Клару, которая обычно работала до восьми. И то, что она первая обнаружила труп, тоже подозрительно, ведь известно, что главным свидетелем часто выступает именно убийца».
Сергей несколько приободрился, чувствуя, что перед ним новая версия.
«Может быть, рассказать об этом Костину завтра? – подумал он. – Раз уж все равно буду передавать ему улику».
Он открыл верхний ящик стола и вынул завернутый в носовой платок образец магнетита, который утром потихоньку утащил из приемной, пока Вера была у директора.
«Если, конечно, это улика, – он еще раз внимательно осмотрел минерал, стараясь не дотрагиваться до него пальцами. – И против кого? Против Валеры?»
Поразмыслив, он вынужден был признать, что магнетит мог взять любой из сотрудников музея.
«Минерал с виду очень неброский, да и лежал он в глубине полки, так что его временного исчезновения никто бы не заметил, даже если убийца вернул его на место не в день преступления, а на следующее утро. Интересно, кстати, что первой на работу пришла опять-таки Мирра Георгиевна», – историк тяжело вздохнул, чувствуя, что запутался.
Получалось, что возможность убить уборщицу была почти у каждого из его коллег, но мотива для кражи, которая стала причиной убийства, он по-прежнему не видел. На следующее утро ровно в восемь Лыков постучался в кабинет следователя. Встреча была крайне недолгой и, как показалось Сергею, носила чисто формальный характер. Костин положил перед ним листок с записью их первой беседы на следующий день после обнаружения кражи и спросил, подтверждает ли он свои показания. Лыков внимательно прочел протокол и ответил положительно. Ему показалось, что его реакция была ожидаема: майор сидел со скучающим видом, посматривая в окно. Так и не выяснив для себя цели, которую преследовал Костин этим вызовом, он в свою очередь попросил его проверить на предмет следов крови образец магнетита, рассказав, где его обнаружил.
– Я брал носовым платком, чтобы случайно не стереть отпечатки пальцев, – предупредил Сергей, выкладывая на стол свой трофей.
– Похвальная осторожность, правда, в данном случае напрасная, – несколько насмешливо ответил Костин, наклоняясь к минералу.
– Почему же напрасная?
– На камнях отпечатков пальцев не остается, к сожалению. А за помощь спасибо, хотя было бы лучше, если бы вы просто сообщили нам, а камень оставили на месте.
– Не вижу разницы. Тем более если отпечатков быть не может.
– Ну-у, вы не видите, – рассеянно протянул следователь, внимательно разглядывая тыльную сторону минерала.
– Снова даете мне понять, что я лезу не в свое дело? – ершисто спросил Лыков.
– А разве это ваше дело?
– Как посмотреть, – Сергей на минуту задумался, потом заговорил очень серьезно. – Мне кажется, мы, историки, в чем-то похожи на детективов. Задача следователя – воссоздать происшедшие события, собирая по крохам следы, оставленные людьми, которые были в данном месте в данное время. Но ведь историк, задача которого состоит в реконструкции жизни людей прошлых эпох, тоже делает это не в последнюю очередь на основании материальных следов, оставленных жившими в эти эпохи людьми. Причем среди применяемых нами методов из разных наук – археологии, физики, биологии, геологии – есть и заимствованные из криминалистики. Правда, до сих пор я занимался древнейшими периодами, но почему бы мне не попытаться воссоздать события из современной истории, тем более что они касаются меня лично?
– Ну что ж, будем сотрудничать, – бодро откликнулся Костин, заинтересованно выслушав взволнованный монолог Лыкова. – Давайте только договоримся – без самодеятельности. Вы, прежде чем что-либо предпринимать, будете советоваться со мной. А я в свою очередь обещаю держать вас в курсе расследования. В рамках дозволенного, разумеется.
– И много у вас дозволено? – скептически спросил Сергей. – Вот, например, могу я узнать, что вы собираетесь предпринять по поводу назначенной на сегодня встречи Андрея с директором антикварного магазина?
– Можете. Мы установили наблюдение за магазином. Во время встречи с Шубиным к директору зайдет наш сотрудник – специалист по антиквариату. Директор магазина его хорошо знает, он у них частый гость, так что его визит не вызовет подозрений.
– А если вашего сотрудника не пустят к директору во время самой встречи?
Костин снисходительно посмотрел на историка:
– Думаю, мы справимся с этой проблемой.
Покинув управление, Лыков сел в свою машину и только включил зажигание, как к воротам подкатил шикарный директорский «мерседес». Сергей усмехнулся, вспомнив вчерашнее возмущение преданной Веры тем, что Виктора Васильевича тоже вызвали как простого служащего. Однако к его удивлению из машины в модных темных очках и черной куртке вышел Валера Кичин.
– Вот тебе и сотрудничество, – грустно сказал себе историк. – Майор даже не обмолвился, что сын директора тоже вызван.
Вздохнув, он отправился на работу.
Следователь в это время беседовал с очередным посетителем:
– Значит, вы утверждаете, что во вторник девятого сентября заходили в музей на несколько минут, чтобы забрать забытую вами тетрадь с конспектами?
– Да.
– И это было около часа дня?
– Совершенно верно.
– Но заведующая фондохранилищем показала, что вы не заходили в кабине. А охраннику вы сказали, что идете за тетрадью в кабинет отца. Как вы объясните это противоречие?
– Очень просто. Я думал, что в пятницу забыл тетрадь в кабинете папы, где я его ждал, чтобы поехать вместе домой. Но, войдя в приемную, сразу увидел ее лежащей на столе секретаря. Видно, отец в понедельник перед отъездом в командировку ее нашел и положил на стол Вере, чтобы она передала мне. Так что повод заходить в кабинет отпал сам собой. Тем более я слышал оттуда стук и не хотел мешать рабочим.
– Не хотели мешать рабочим. Следовательно, вы знали, что в это время шла установка нового сейфа?
– Конечно. Папа не раз жаловался, как трудно найти приличную фирму.
– Хорошо. Но как быть с показаниями секретаря, которая утверждает, что директор не давал ей распоряжений насчет вашей тетради и она не видела ее на своем столе?
Задавая этот вопрос, Костин не смотрел на своего визитера. Его рассеянный взгляд поверх головы Валеры был устремлен на стоящий у противоположной стены высокий книжный шкаф, за темными стеклами которого виднелись полки, тесно заставленные книгами по юриспруденции и криминалистике. Тем не менее он прекрасно видел лицо сидящего напротив посетителя, отражающееся в огромной застекленной карте города, висевшей за спиной следователя. Нехитрый прием, который, однако, давал неплохие результаты. Вот и сейчас майор заметил, что Валера, до этого сидевший в свободной раскованной позе, несколько напрягся.
– Ну, не знаю, может, она забыла.
– Сотрудники утверждают, что секретарь очень ответственно относится к поручениям директора.
– Э-э, я не настаиваю, может, папа и не поручал ей. Собственно, я у него не спрашивал. И вообще не понимаю, какое отношение к делу имеет моя тетрадь? – Валера бросил пытливый взгляд на Костина
Следователь пожал плечами.
– В случае расхождений в показаниях свидетелей мы обязаны эти моменты прояснить, – равнодушно ответил он, лениво вертя в руках авторучку. – Обычное дело.
– Возможно, отец просто положил тетрадь на стол, зная, что я за ней вернусь, чтобы я не искал в кабинете, а мне сказать позабыл. Он часто бывает рассеянным, у него же столько дел, – неуверенно предположил Валера:
– А почему он не захватил ее домой? Это ведь было бы самым простым решением, не правда ли?
– А-аа, действительно, вот и ответ, – неожиданно обрадовался сын директора. – Конечно! Он собирался ее захватить в понедельник вечером и положил на стол в приемной. Потом что-то его отвлекло, и он забыл.
– Ну что ж, – добродушно сказал Костин, поднимаясь. – Вполне разумное объяснение. Благодарю вас. Это все.
Проводив молодого человека, майор несколько минут молча курил, глядя в окно. Затем раздался осторожный стук в дверь, и в кабинет неуверенной походкой вошла Белла Коробова. Следователь попросил ее, так же как и остальных, подтвердить свои показания, записанные после кражи, потом задал несколько ничего не значащих вопросов и поблагодарил за содействие. От него не укрылся еле заметный облегченный вздох Беллы, когда она поднималась со стула после окончания их короткой беседы. Он недоумевающе поднял бровь: молодая женщина явно нервничала. Но имеет ли это отношение к преступлениям или у нее просто повышенная чувствительность? Костин не забыл ее обморок при виде трупа уборщицы.
«Да, тут есть о чем поразмышлять, – подумал он. – Но мотив?»
Так ничего для себя и не решив, он покачал головой и пригласил следующего свидетеля. Мирра Георгиевна вошла походкой кавалерственной дамы, всем своим видом давая понять, что она выше беспочвенных подозрений всяких глупых мальчишек. Коротко подтвердив свои прежние показания, она покинула кабинет, все так же преисполненная холодного величия, подобно Снежной королеве. Зато стремительно влетевший несколько минут спустя после ее ухода директор музея просто полыхал от негодования.
– Что вы себе позволяете? – с порога напустился он на Костина. – Вы устроили моему сыну, почти ребенку, настоящий допрос. Это безобразие, и я буду жаловаться…
– Это ваше право, – с невозмутимым видом ответил тот. – Я просто выполняю свою работу. Ваш сын был в музее именно в те часы, когда кто-то повредил сигнализацию, и мой долг получить его свидетельские показания, так же как и всех остальных, кто находился в музее в это время.
Виктор Васильевич сел и вытер платком красное от гнева лицо.
– Я бы просил вас оказать помощь следствию, прояснив кое-какие детали, – примирительно заговорил Костин, дав ему время успокоиться. – Полагаю, скорейшее обнаружение преступников – наша общая задача?
– Разумеется. Я готов ответить на любые вопросы.
– В таком случае, не могли бы вы объяснить противоречие между словами вашего сына, который заявил, что взял свою тетрадь со стола в приемной, куда вы якобы ее положили, и утверждением секретаря, что она никакого распоряжения относительно тетради не получала и на своем столе ее не видела?
– Ну и что? Разве вы не допускаете, что Вера могла забыть? – все еще запальчиво ответил Кичин.
– Минутку. Так вы просили ее передать тетрадь или нет?
– Нет, не просил, я собирался сам захватить ее домой, да забыл.
Костину показалось, что какую-то долю секунды директор музея колебался, прежде чем ответить.
– Хорошо. Еще один вопрос. Как получилось, что в то время когда монтировали сейф, вашего секретаря не было на месте? Завфондом сказала, что вы ее услали с каким-то поручением, но с каким, она не знает.
– Да, – несколько смущенный, Виктор Васильевич снова промокнул лоб платком. – Видите ли, мой сын выиграл конкурс, объявленный Чикагским археологическим обществом, – в его голосе зазвучала гордость. – На следующей неделе он едет в США на месяц, будет слушать лекции в Чикагском университете. А с английским у него не очень. Поэтому я попросил Веру съездить в магазин за лингафонным курсом.
Следователь хмыкнул:
– Разве не вашему сыну следовало это сделать?
– Да, конечно. Но, видите ли, у мальчика занятия в институте, да еще мы пригласили репетитора по английскому, чтобы экстерном.
– Значит, это сын попросил вас дать поручение секретарю?
– Да.
– Когда это было?
– В понедельник. Он зашел ко мне такой расстроенный, сказал, у него завтра очень важный семинар, который никак нельзя пропустить, а репетитор рекомендовал срочно приобрести этот курс. Ну, вот, я и попросил…
– Понятно. Благодарю, вы мне очень помогли.
Проводив директора музея, который к концу разговора окончательно взял себя в руки и вновь обрел свойственную ему вальяжность, следователь принял еще трех музейных работников – Андрея Шубина, бухгалтера и секретаря директора. Быстро отпустив пришедшую последней Веру, Костин с нетерпением помчался в лабораторию, но оказалось, что информация, которую он ждал, будет готова еще не скоро.
– Приходи вечером, не раньше семи, – недовольно пробурчал эксперт, высокий толстяк в густо испачканном реактивами некогда белом халате и в очках с сильными диоптриями, после чего бесцеремонно велел Костину выметаться и не мешать работать.
Вздохнув, майор вернулся в свой кабинет и занялся текучкой. Время тянулось томительно, тем более что вечером должно было прийти еще одно крайне важное для него сообщение. Оно появилось в шестом часу в виде элегантно одетого холеного мужчины с модной бородкой и роскошной шевелюрой.
– Ну что? – нетерпеливо спросил Костин вошедшего.
– Можно сказать ничего, – лениво ответил тот, разваливаясь в кресле, стоявшем у книжного шкафа.
– Точнее, – потребовал следователь, закуривая и предлагая сигарету своему гостю.
– Андрей Шубин принес в антикварный магазин для оценки очень красивую икону восемнадцатого века, в позолоченном окладе. Я даже навскидку, без экспертизы могу сказать, что икона имеет культурную ценность и достойна быть помещенной в музей. Но с точки зрения закона все чисто: икона досталась от бабушки, он человек неверующий, поэтому решил продать. Вот и все.
– Значит, здесь пусто.
– Абсолютно.
– Ну что ж, – философски изрек Костин, затягиваясь, – остается набраться терпения и ждать, что принесет вечер.
Глава 15
– Подождем, что принесет вечер. Наберись терпения, – на губах Васти появилась столь загадочная улыбка, что Гисахис посмотрел на него с удивлением.
– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. Что должно произойти вечером?
– Повторяю, наберись терпения.
Писец пожал плечами. Терпения с начальником секретной службы требовалось, действительно, много. Позавчера, после того как обнаружилась пропажа яда из святилища, Васти показал себя во всем блеске. Гисахис впервые видел, как он проводит допрос. Главный жрец был напуган до смерти.
;
– Ты соображаешь, что говоришь?! – в голосе мешеди звенел металл. – Значит, мы должны судить тебя!
– Нет-нет, я не виновен! – в страхе вскричал Вашар. – Кто-нибудь подсмотрел, как я вхожу. Кто-нибудь из людей дворца.
– Чепуха. Святилище не проходной двор. Признавайся, кому ты говорил о потайном входе?
– Никому, – голос Вашара звучал неуверенно. – Но я вспоминаю… Это случилось одну луну назад, когда внезапно заболел подметальщик святилища старый Хулуканни.
– Да, я помню. Через десять дней он умер.
– Но мы думали, что он поправится, поэтому, пока он болел, я договорился с Антухсой, чтобы он присылал убирать Хурки. Мы же не знали тогда, что он вражеский лазутчик. Ну вот, хотя я всегда открываю потайной ход перед самым обрядом, когда в святилище запрещается находиться посторонним, однажды, открывая вход в хранилище, я вдруг услышал сзади какой-то звук. Я обернулся. Никого не было, но все же я закрыл потайную дверь и проверил все соседние помещения. Всюду было пусто, однако, выйдя во двор, я наткнулся на Хурки, который как раз входил в ворота. При этом он тяжело дышал. Я еще спросил, что с ним. Боялся, вдруг он тоже заболел, это же может оказаться предвестником мора…
– И что он сказал? – нетерпеливо прервал мешеди.
– Ну, он объяснил, что, мол, бежал, потому что боялся опоздать на уборку.
– Какая же может быть уборка перед началом ритуала?
– То-то и оно. Я тогда не придал его словам значения. Он выглядел таким растерянным, да и вообще я всегда считал его придурковатым. Но теперь думаю, он мог подсматривать за мной, а потом выскочить наружу и притвориться, что только вошел.
– Но откуда он мог наблюдать за твоими пассами? Тут же совершенно негде спрятаться, – Васти оглядел почти пустую комнату.
– В святилище есть неизвестный посторонним коридор, ведущий в обход жертвенника в центральный зал. В его стенах сделаны узенькие прорези, через которые можно увидеть, что происходит в соседних помещениях, в том числе и в этой комнате.
– Коридор тоже потайной?
– Нет, о нем знают все люди святилища, но пользоваться им имею право только я.
– А в чем его назначение?
– Вообще-то это секрет… – замялся было Вашар, но, встретившись взглядом с мешеди, быстро продолжил, – но, думаю, я могу вам довериться. Коридор позволяет главному жрецу во время ритуала внезапно появляться среди народа. Это очень эффектно и производит сильное впечатление.
– И почему ты думаешь, что Хурки о нем знал?
– Потому что он там тоже убирал.
Васти недоверчиво фыркнул:
– Все это шито белыми нитками.
– Но ты легко можешь это проверить, – тихо сказал Гисахис. – Спроси у Хурки. Теперь ему нет смысла скрывать, если это он взял яд.
Глава секретной службы взглянул на хмурящегося писца и неохотно прекратил допрос.
– Ладно, – проворчал он. – Попытаюсь потрясти Хурки. Он, правда, упрям как онагр. Немного из него до сих пор удалось выжать. В отличие от Заши. Тот мелет без умолку, только полезной информации и на полсикля не наберешь.
Мешеди сурово посмотрел на белого как мел Вашара:
– Имей в виду, это твой единственный шанс избежать колеса.
;
Вчера Гисахис не виделся с Васти, так как почти весь день провел на торжественном приеме, который Табарна давал в честь прибытия нового посла из Мелуххи. Поэтому сегодня он сразу после обряда избавления страны Хатти от бед, проведенного утром по приказу царя, подошел к мешеди, который тоже присутствовал на ритуале, и напрямик спросил его, что тот собирается предпринять для поимки убийцы. Получив загадочный ответ насчет вечера, он некоторое время постоял в раздумье, потом, так и не догадавшись, что Васти имел в виду, пошел в канцелярию. Быстро покончив с рутинной работой, заключающейся в разборе почты, привезенной гонцами из соседних стран, Гисахис решил сам заняться поисками преступника, укравшего жизни двух самых дорогих для него людей. Но только он сосредоточился, обдумывая план действий, как прибежал вестник с поручением царя. Табарна велел Гисахису переписать имена всех переселенцев из Ура и занести их в учетные ведомости хаппиры, а заодно проконтролировать, как идет строительство домов для них.
– Обряд, – доложил мальчик, – уже начался.
Гисахису пришлось поторопиться. Спустившись от Львиных ворот к подножию горы, и перейдя мост через ров, охранявшийся четырьмя людьми жезла, он повернул направо на улицу строителей и зашагал по усыпанной крупным гравием дороге к лесу. Густой смешанный лес, основную часть которого составляли буки, чинары, грабы и каштаны, некогда начинавшийся сразу у подножия горы, под натиском людей постепенно отступал, и между ним и окраиной города образовалась большая площадка, используемая для складирования бревен и проведения обрядов перед началом лесозаготовок. В центре этой площадки Гисахис и нашел семейство Серуха в полном составе. Они стояли отдельной группой, с интересом наблюдая за непонятным для них действом. Ритуал был в самом разгаре: вокруг жертвенника стояли серебряные сосуды с чистой водой, вином и маслом сисиямы, в бронзовой чаше дымились воскурения.
Два жреца в белых одеждах и высоких цилиндрических шапках стояли с воздетыми к небу руками по обеим сторонам жертвенника и поочередно декламировали:
– Бог Солнца и бог Грозы сказали нашими устами, что теперь время строить новые дома.
– В темную землю пусть уйдет плохой лес, плохие бревна, плохой остов и плохой потолок. А благой лес, благие бревна, благой остов и благой потолок пусть боги дадут нам.
– О милостивый бог Солнца и могущественный бог Грозы, вручите нам эти деревья, и мы срубим их.
– Теперь вы, деревья, идите сюда вверх на гору из вашей страны! Бог Солнца и бог Грозы вас вручили нам.
– О деревья, вы под небесами зеленеете. Лев под вами ложился спать, леопард под вами ложился спать, а медведь взбирался на вас. Бог Грозы, отец наш, зло отвел от вас.
– Для вас мы совершаем обряд и для вас говорим заклятие. Что у вас на сердце, то вы и откройте. Если забота, отдайте ее, если зло, то повинитесь в нем.
– И так с вами случится, что мы в сердце ваше поместим олово и хафальки.
Серух в круглой войлочной шапке с отворотом, закутанный в полосатый субатум[1], стоял впереди остальных членов семьи и внимательно слушал жрецов.
Заметив подошедшего Гисахиса, он наклонился к нему и тихо спросил:
– Зачем они разговаривают с деревьями?
– Чтобы души деревьев не стали враждебны к людям, когда их срубят. Иначе хорошего дома не построишь, боги леса обрушат его.
Седобородый Серух посмотрел на писца с недоумением.
Немного поколебавшись, он осторожно сказал:
– Я обратил внимание, что у вас очень много богов, гораздо больше, чем даже у каламцев.
Гисахис с интересом взглянул на старца:
– В твоих устах это звучит осуждающе. А ты разве не веришь в каламских богов?
– Наше племя верит в единственного настоящего Бога, невидимого и всемогущего, Создателя мира.
– Мы тоже почитаем отца богов Ану, но ведь есть и другие боги. Они сотворили людей, чтобы те им служили.
Серух погладил окладистую бороду и с сомнением покачал головой.
– Ты производишь впечатление умного человека, – он посмотрел прямо в глаза Гисахису из-под густых бровей. – Неужели ты веришь, что ваши золотые и серебряные статуи, сделанные вашими же мастерами, могут думать, чувствовать, тем более как-то влиять на жизнь человека?
– Нет, ты не понял. Мы не поклоняемся статуям. Боги невидимы и бессмертны. Где они живут, мы не знаем. Но, когда совершается обряд, бог входит в свой образ и через посредство своей статуи, водруженной в храме, общается с нами.
– Вот как, – Серух задумался, продолжая поглаживать бороду.
– А как вы поклоняетесь вашему невидимому Богу? – в свою очередь с любопытством спросил Гисахис. – Ведь если неизвестно, где Бог находится в данный момент, куда приносить Ему жертвы?
– Бог всюду и всегда, – коротко ответил глава аккадского рода.
– Но как Он себя проявляет?
– Скрыл Себя Бог, знающий сущность. А проявляет Он себя и через окружающий мир, посылает солнце и наводит дождь в свои времена, и говорит с душой человека, поэтому глуп тот, кто пренебрегает советами сердца.
Гисахис некоторое время обдумывал слова аккадца, потом пожал плечами:
– С твоим Богом трудно общаться. Опасно полагаться на советы сердца. Чтобы услышать в своей душе голос Бога, нужно быть мудрым, а таких людей на земле мало.
– Создается мудрость знанием. Бог знает того, кто творит для Него, и помогает ему услышать Свой голос. Избегает ошибок тот, кто идет вместе с Богом.
Писец взглянул на невозмутимого Серуха и задумчиво сказал:
– А знаешь, мне нравится твой Бог. Но скажи, что ты думаешь о наших трагических событиях?
Серух тяжело вздохнул:
– Воистину земля перевернулась подобно гончарному кругу. Нигде не скроешься от напастей и бед. Куда ни придешь, всюду горе и слезы отчаяния. Люди забыли, что грех отца переходит на сына. Если бы человек помнил, что жизнь предков вплетается, благодатно или зловеще, в жизнь детей, преступлений не было бы.
– Может быть, у убийцы нет детей и ему не о ком беспокоиться.
– Остаются дела после смерти каждого человека, кладут их в вечности рядом с ним. Глуп тот, кто пренебрегает этим. А тот, кто прожил жизнь, не делая греха, будет подобен Богу, свободно шагающему как Владыка вечности.
– Значит нам надо искать человека, который не верит в богов? Я правильно тебя понял?
Серух усмехнулся в бороду:
– Что ж, можно и так сказать, хотя это очень упрощенное толкование моих слов.
– Нам сейчас не до высоких материй, – хмуро парировал Гисахис. – Тем не менее благодарю за совет.
Ритуал тем временем подходил к концу, жрецы уже призывали бога ремесленников:
– Бог-кузнец Хасамил, приди! Возьми с собой гвозди из хафальки и молот из хафальки! Возьми с собой клещи из хафальки! Поставь в доме благой очаг!
– В основание дома плохой камень не будет положен! Камень, торчащий с краю и приносящий несчастья, не будет положен!
По окончании обряда Гисахис передал Серуху приказ царя. Глава рода сказал обступившим его членам семьи несколько слов на своем языке, после чего они выстроились в шеренгу и каждый из них по очереди подходил к усевшемуся на край большой кучи бревен писцу и называл свое имя, которое Гисахис вписывал в принесенную с собой табличку. Когда он наконец закончил, с башни объявили шесть часов пополудни, и писец поспешил в обратный путь, чтобы вернуться засветло. Подходя к дворцу, он обратил внимание на необычно большое число охраняющих. Вместо двух вратарников у стены расположилось полдюжины воинов с боевыми топорами за поясом. Внутри тоже было полно вооруженных людей, у каждой двери стояли не меньше четырех людей палицы. Гисахис встревожился. Он направился было к покоям царя, но у входа в северный двор ему преградил путь один из людей жезла.
– В чем дело? – нахмурившись, спросил писец.
– По приказу царя проводится обыск во всех помещениях дворца. Каждый должен оставаться на своем месте. Входить и выходить из комнат запрещается, – отчеканил тот.
«Так вот что имел в виду мешеди, говоря о вечере, – подумал Гисахис, поворачивая к канцелярии. – Все-таки он решил обыскать весь дворец. Интересно, удастся ли ему что-нибудь найти?»
Придя к себе, он зажег маленький светильник на столе и стал обдумывать, как же обнаружить убийцу. Возвращаясь мыслями ко дню суда у Царских ворот, он вдруг вспомнил одну деталь. Хапати, давая показания, тараторила по своему обыкновению, взгляд ее хитрых глаз-буравчиков перебегал с лица царя на Каума, который вел процесс. Но, когда Гисахис спросил, не задержалась ли она, отправляясь на кухню по распоряжению госпожи, служанка, прежде чем ответить, неожиданно метнула быстрый взгляд в сторону людей дворца, плотной толпой обступавших трон.
«Ее взгляд определенно предназначался лишь одному из них, – сказал себе Гисахис. – Убийце. Значит, она все-таки видела его. Может быть, когда он, нанеся смертельный удар, выбежал из мастерской? Нет, скорее, выйдя из горницы царевны в коридор, она заметила его в гардеробной, где он спрятался. Но почему она не сказала об этом? И куда она запропастилась? Испугалась и сбежала? Вряд ли. Родных у нее нет. Так где же она скрывается? Прошло уже три дня».
Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появился Васти. Взглянув на его лицо, Гисахис понял, что у него плохие новости.
– Что? – коротко спросил он.
– Мы нашли ее, служанку царевны, – мрачно ответил мешеди. – Она мертва.
– Где она?
– В южном дворе, на складе, где хранятся ткани.
– Я могу взглянуть?
– Да. Собственно, я за тем и пришел. Хочу просить тебя помочь нам. Третье убийство за пять дней, – Васти удрученно покачал головой. – Честно говоря, я на грани отчаяния. Царь требует немедленно найти преступника, а у меня почти ничего нет.
Пока они шли к складу, Гисахис поинтересовался у начальника секретной службы, почему он решил устроить обыск вечером:
– Мне казалось, при дневном освещении шансов найти пропавшие серьги и кинжал было бы больше.
– С одной стороны, ты прав, – неохотно признал Васти. – Но я и так еле уговорил царя, а днем в халентуве все кипит, у царя то прием, то ритуал, то совещание. Вечером проще, к этому времени большинство людей дворца возвращается в свои комнаты.
Склад, где обнаружили тело служанки, примыкал к ткацкой мастерской, с которой соединялся небольшой деревянной дверью. Срочно вызванный к месту происшествия заведующий дворцовым складским хозяйством Калух клялся, что обычно она заперта и открывается лишь при приемке готовой продукции.
– Как правило, ткачихи сдают очередную порцию тканей каждые три луны, – заметно волнуясь, добавил он, со страхом глядя на Васти.
– Но мои люди нашли дверь незапертой, – сурово ответил мешеди. – Когда в последний раз ты проверял замок?
– Э-э… собственно, мои подчиненные докладывают мне каждый вечер.
– Я спросил, когда ты проверял в последний раз? – Васти выделил слово «ты».
Калух побледнел:
– Ну, на этом складе, наверное, луны две назад. Здесь же только ткани. Ты сам всегда приказывал уделять особое внимание оружейному складу. Там я лично каждый вечер проверяю все замки и запоры.
– Ясно, – начальник секретной службы махнул рукой, давая понять, что Калух больше не нужен.
Тот с видимым облегчением быстро удалился.
– А вторая дверь, выходящая непосредственно во двор, тоже была открыта? – спросил Гисахис, входя внутрь вслед за мешеди.
– Нет, она заперта.
Писец оглядел тесное квадратное помещение, сейчас ярко освещенное множеством светильников, расставленных на внушительных размеров ларях с тканями разных сортов. На одном из них, крайнем справа, крышка была откинута. Гисахис подошел ближе и заглянул. Маленькая служанка лежала на боку, скорчившись, поверх рулонов синей шерстяной ткани, испачканных кровью, в заскорузлой крови была и полотняная туника Хапати.
– Как ты думаешь, давно она мертва? – спросил Васти, тоже наклонившись над ларем.
– Двое суток прошло точно, – Гисахис коснулся руки служанки. – Видишь, тело закоченело. Зивария говорил мне, что с третьих суток окоченение трупа начинает проходить, все члены постепенно расслабляются. Но здесь довольно низкая температура, что замедляет все процессы, поэтому, полагаю, она могла быть убита и три дня назад, сразу после погребального обряда, когда ее видели в последний раз.
– Ты уверен, что не позже?
– Думаю, да, потому что иначе она бы объявилась, хотя бы на трапезе.
– Она могла спрятаться.
– Зачем?
– А может, она убила царевну в припадке безумия, а потом испугалась содеянного и…
– Зарезала сама себя? Абсолютно неправдоподобно, – Гисахис отрицательно покачал головой.
– Ты так думаешь? А что ты скажешь на это? – Васти взял с крышки соседнего ларя небольшой сверток.
– Что это?
Мешеди откинул край полотна, и Гисахис ахнул: перед ним лежали кинжал с золотой рукояткой и золотые серьги с подвесками из лазурита с жемчужинами.
– Учитывая эту находку, не столь уж неправдоподобно, не так ли?
– Где их нашли?
– Лежали рядом с телом, вот здесь, – Васти ткнул пальцем прямо перед лицом Хапати.
– Можно? – Гисахис взял в руки кинжал и внимательно осмотрел со всех сторон, потом то же проделал с каждой сережкой, после чего повернулся к мешеди.
– Жаль тебя огорчать, но версия с самоубийством отпадает.
– Почему?
– Посмотри, в том месте, где, как ты показал, лежали кинжал и серьги, ткань пропитана кровью, а они совершенно чистые. Это значит, что их положили сюда уже после того как кровь высохла, то есть спустя какое-то время после гибели Хапати. В противном случае и кинжал и серьги были бы испачканы кровью. Да и чем она, по-твоему, зарезалась, если лезвие кинжала чистое?
– Вот этим ножом, взятым с кухни, – Васти развернул еще один полотняный сверток, в котором лежал простой бронзовый кухонный нож, покрытый засохшей кровью.
– Зачем такие сложности, если у нее, по твоей версии, был кинжал? И потом, – Гисахис укоризненно взглянул на мешеди, – что же она, по-твоему, залезла в ларь, ударила себя ножом, а потом аккуратно закрыла за собой крышку? Нет, Васти, ее убили. И единственная причина, по которой ее могли убить, в том, что она знала преступника и решила потребовать денег за молчание, тем самым подписав себе смертный приговор.
– Так ты считаешь, она видела убийцу царевны?
– Да. Помнишь, я еще сказал тебе: мне кажется, она что-то недоговаривает?
– Помню, хотя и не понимаю, с чего ты это взял.
– Когда служанка рассказывала о своих действиях в день убийства, я обратил внимание на некоторую странность в ее поведении. К сожалению, я тогда не придал этому значения, был слишком потрясен. Но сейчас я отчетливо вспоминаю, что несмотря на все причитания и слезы вид у нее был весьма довольный и в хитром взгляде мелькало даже тайное чувство превосходства.
Говоря, Гисахис сделал несколько шагов в сторону, чтобы дать возможность двум людям жезла, подошедшим с большой циновкой, вытащить тело. Когда они вместе с мешеди склонились над ларем, писец вдруг заметил, как в углу что-то тускло блеснуло. Наклонившись, он протянул руку между ларем и стеной и через мгновение выпрямился, держа в ладони маленький металлический брусочек.
– Как я и говорил – шантаж! – воскликнул он, показывая обернувшемуся Васти мину серебра.
– Не за одну же мину она согласилась молчать, – глава секретной службы стал озираться кругом. – Если ты прав, здесь должны быть еще деньги.
– Не обязательно. Убийца мог забрать их. Наверное, он их принес, как мы всегда носим, в мешочке, и они рассыпались во время борьбы, а после убийства служанки он собрал все монеты кроме этой, закатившейся в угол.
– С чего ты взял, что была борьба?
– А ты взгляни на ее лицо, – Гисахис кивнул на тело Хапати, которое положили на циновку рядом с ларем.
На лице служанки застыло выражение удивления и злобы.
– Да-а, выглядит она, откровенно говоря, скверно. Но удар нанесен прямо в сердце. Вряд ли она после этого была способна бороться с убийцей, – Васти взглянул на писца.
– Думаю, он ударил ее, когда она пересчитывала деньги и потеряла бдительность, – Гисахис присел на корточки рядом с телом. – Действительно, прямо в сердце. Но врачеватель Мелит как-то говорил мне, что ранение сердца не всегда вызывает моментальную смерть. При проникающих ранах способность к действиям может сохраняться некоторое время.
Говоря, писец наклонился к правой руке служанки, судорожно сжатой в кулак.
– Смотри! – он осторожно вытянул из-под ногтя ее среднего пальца черный волос.
– Что ж, ты прав, – признал Васти. – Она вцепилась ему в волосы. Жаль только, что это вряд ли это нам поможет, почти у всех людей дворца черные волосы.
– Но не у всех курчавые черные волосы, – Гисахис поднес к свету завившийся в кольцо волосок.
– Это уже кое-что, – согласился мешеди.
– Нужно проверить всех, у кого вьющиеся волосы и кто в момент обыска находился в южном дворе, – убежденно сказал Гисахис.
– Так ты полагаешь, улики подбросили сегодня? – оживился Васти.
– Не просто сегодня, а когда стало известно о повальном обыске, – уточнил писец. – Преступник, очевидно, прятал украденные после убийства кинжал и серьги в своей комнате, а когда понял, что их обязательно обнаружат, под каким-то предлогом явился в южный двор и через мастерскую проник на склад, ключ от которого, насколько я понимаю, у него есть.
– Он решил, что когда мы найдем вещи рядом с телом служанки, обвиним ее в краже, а то и в убийстве?
– Точно.
– Да, преступник очень хитрый человек, все рассчитал.
Примечания к главе 15
1. Субатум – одежда в Шумеро-Аккадском царстве: длинное полотнище, которым обертывались, перебрасывая ткань через плечо или левую руку.
Глава 16
– Он все рассчитал. Преступник, должно быть, очень хитрый человек, – задумчиво заметил Лыков, подливая вина в бокал своему гостю.
Александр Костин, удобно устроившийся с сигаретой в глубоком кресле, затянулся и согласно кивнул. Совершенно неожиданно для Сергея следователь нагрянул к нему в девять часов вечера, чтобы, как он выразился, «сверить часы». Правда, сначала беседа носила отвлеченный характер, оба делились соображениями относительно психологии преступников. Лыков не выдержал первым.
– А Мирра Георгиевна сегодня вам ничего нового не рассказала? – осторожно спросил он своего гостя.
– Нет. А что она должна была рассказать? – метнул на него цепкий взгляд Костин.
– Не знаю, могу ли я…
– Не только можете, должны, – твердо сказал следователь.
– Позавчера, после того как вы обыскали ее сумку на вокзале, она была так возмущена.
– Не сомневаюсь, – усмехнулся майор.
– Я не решился оставить ее в таком состоянии и отвез домой. Так вот по дороге она мне рассказала, что в вечер убийства тети Клары, около семи застала в туалете Беллу смывающей с правой руки кровь. Увидев завфондом, та смутилась и сказала, что порезалась маникюрными ножницами.
Это сообщение однако не вызвало у Костина той реакции, на которую Сергей рассчитывал.
– Думаю, так и было, – равнодушно заметил он.
– То есть вы не допускаете мысли…
– Нет.
– Почему?
– Потому что я знаю, кто убийца.
Лыков недоверчиво взглянул на следователя.
– И давно вам это известно? – скептически поинтересовался он.
– Недавно, точнее, с семи часов сегодняшнего вечера.
– Вот как? Вы арестовали его?
– Пока нет. Сначала понаблюдаем за ним, возможно, он выведет нас на заказчика кражи. Если, конечно, есть заказчик.
– Значит, вы тоже полагаете, что убийство тети Клары связано с кражей?
– Я бы сказал, не просто связано, а вызвано кражей.
– Рад, что ход наших мыслей совпадает, – Лыков помолчал, потом неуверенно спросил. – Вы не назовете мне его?
– Вообще-то не положено. Но раз уж мы сотрудничаем... Только без передачи кому бы то ни было. Договорились?
– Обещаю.
– Это Валерий Кичин.
У Сергея вырвался возглас досады:
– А! Значит, все-таки он!
– Вы тоже его подозревали?
– Да. Но в итоге решил, что он недостаточно умен, чтобы так продуманно и оригинально организовать кражу. Вы уверены, что не ошиблись?
– Уверен. Видите ли, сегодняшний вызов в управление был, откровенно говоря, ловушкой, – Костин усмехнулся. – Мне не очень-то нужны были подтверждения прежних показаний. Просто, пока посетитель сидел в кабинете, эксперт брал соскребы с оставленной в гардеробе верхней одежды тех, кто носит пальто или куртку из черной кожи.
– Вот оно что! – присвистнул Сергей. – А я-то недоумевал, зачем вам эта тягомотина, на вас же нагоняющая скуку.
– Заметили, что мне скучно? Плохо, – нахмурился следователь. – Двойка мне. Так вот, – продолжил он, – специалисты сравнили взятые образцы с тем клочком кожи, который вы нашли в витрине. Он оказался абсолютно идентичен высококачественной коже, из которой сделана куртка Валерия Кичина. Так что сомнений нет – крал он. Вытаскивая вырезанное стекло витрины, он, очевидно, повредил рукав куртки его острым краем. Что неудивительно, края очень неровные, сразу видно, что работал непрофессионал, не имеющий опыта в обращении со стеклорезом.
– Я предполагал нечто подобное, – задумчиво сказал Лыков. – Но если это Валера, то зачем он открывал дверь в зал отмычкой? Ведь у него была возможность сделать слепки.
– Чтобы запутать нас, создав впечатление, что у вора не было ключа, а значит, это чужак.
– А женщина? Кто она?
– Со временем выясним. Вероятно, сообщница.
– Что ж, должно быть… Позвольте! – Лыкова вдруг поразила одна деталь в рассказе следователя. – Почему вы сказали: «если есть заказчик»? Вы, что, в этом сомневаетесь?
– Надо принять во внимание все варианты. Вариант первый: кто-то вышел на парня, зная, что он как сын директора имеет свободный доступ во все помещения музея, и предложил ему приличную сумму за кражу таблички. Тогда он лишь исполнитель, а организатора надо искать среди особой группы преступников, специализирующихся на музейных кражах. Вариант второй: мальчишка решил воспользоваться ситуацией. Выиграв конкурс, он узнал, что ему предстоит провести месяц в США. Это навело его на мысль, что, стянув один из экспонатов, он продаст его за границей и разбогатеет. Лично я склоняюсь ко второй версии, учитывая, что парень, как вы верно подметили, недалекого ума. Он решил, что его никто не заподозрит, так как он не сотрудник музея.
Сергей нахмурился, что-то в рассуждениях Костина не сходилось:
– Если бы он действовал один, то скорее взял бы красивый кинжал с золотой рукояткой или уникальные скифские золотые серьги с подвесками из лазурита и четырьмя крупными жемчужинами, которые находятся в том же зале. Зачем красть непрезентабельную на вид глиняную табличку? Она имеет ценность лишь для немногих специалистов. Ее не предложишь первому попавшемуся коллекционеру древностей.
Следователь пожал плечами:
– Возможно, вы правы. Но ведь я и сказал, что нужно учитывать все версии. Получив из лаборатории результаты анализа, я распорядился установить круглосуточное наблюдение за объектом и сразу же направил людей к дому Кичиных. Так что если он попытается с кем-то встретиться, это будет зафиксировано. Отслеживая все его контакты, мы выйдем на организатора, если таковой в природе имеется.
– Но с момента кражи прошло две недели. За это время Валера мог уже передать табличку.
– Даже в этом случае, если он работал не один и кто-то направлял его действия, он, по моему мнению, обязательно встретится с этим человеком перед отъездом. Не исключено, что именно Кичин и повезет товар заказчику. Потому что, если есть заказчик, то, скорее всего, это западный коллекционер, не наш.
Лыков кивнул:
– Согласен. А вот организатор, мне кажется, где-то рядом.
– Есть такая вероятность.
– Вы думаете, сообщник кто-то из сотрудников музея?
– Скорее извне. Полагаю, надо искать среди профессиональных музейных воров.
Сергей несколько минут молчал, потом напряженным голосом сказал:
– Но Валера еще так молод. Смог ли бы он решится на убийство? Для такого преступления требуется чудовищная жестокость!
– К сожалению, мы с подобным часто сталкиваемся. Порой молодые люди не имеют никаких моральных устоев, поэтому у них нет иммунитета к присвоению чужого. Начинается обычно с мелочей: там что-то стянул, здесь прибрал к рукам, что плохо лежит. Парню кажется, что это все так, шутки. Но наступает момент, когда он оказывается перед угрозой разоблачения. И вот тут происходит надлом. Сильный человек может устоять перед искушением и принять заслуженную кару, слабый – нет. Он будет вертеться как крыса, стараясь уйти от возмездия, и убьет, не раздумывая.
– Значит, вы считаете, он убил от страха?
– Из показаний трех человек – ваших, секретаря и Шубина – следует, что уборщица после собрания пришла в приемную и спросила, может ли поговорить с директором. И это слышал его сын, который сидел в кресле в дальнем углу. Так?
– Да.
– Логично предположить, что она собиралась сообщить нечто, имеющее отношение к краже.
– Согласен, я тоже об этом думал. Вероятно, она видела вора.
– Может и так, а может быть, нет. Думаю, она могла и не видеть совершившего кражу. Не исключено, что у нее ничего важного и не было. Что она хотела рассказать, мы уже никогда не узнаем. Но парень решил, что она собирается его выдать. Он сидит в кресле, дожидаясь, пока я выйду из кабинета директора, и лихорадочно соображает. Ему известно, что уборщица обычно находится в подсобке до конца рабочего дня, когда она приступает к уборке. Видимо, в этот момент он замечает тяжелый обломок железной руды, лежащий среди других подарков на полке шкафа, стоящего напротив кресла. А может, он обратил на него внимание раньше, от нечего делать рассматривая безделушки.
– Так значит, я был прав: магнетит послужил орудием убийства?
– Да. Вы оказались на высоте. Хотя высохшие следы крови почти не отличаются по цвету от буро-ржавой окраски минерала, но вы угадали: экспертиза однозначно показала, что это кровь убитой. Кстати, убийца даже не дал себе труда смыть следы. Крови было немного, и он после преступления просто положил камень обратно.
– Однако я не понимаю, как он мог убить тетю Клару, когда вокруг было полно народу: вы сидели у его отца, мы все были еще на месте, любой мог выйти в коридор и увидеть его. Да и Вера…
– Так вот слушайте, – прервал историка Костин. – После того как я ушел от директора, а это было без нескольких минут пять, парень зашел в кабинет и попросил отца послать Веру в кафе напротив за пирожными, сказав, что у них сегодня вечеринка в институте и нужно принести угощение.
– Откуда вам известны эти подробности? – удивился Лыков.
– Из опросов свидетелей, откуда же еще, – усмехнулся майор и вернулся к своей истории. – Секретарша убегает выполнять поручение. Директор уходит в заднюю комнату, чтобы переодеться. По средам он после работы занимается в тренажерном зале. Сын говорит ему, что подождет в приемной. На самом деле он, выйдя из кабинета, достает с полки магнетит, прячет его за пазуху, прокрадывается к подсобке и бесшумно входит…
– Вы так уверенно говорите – бесшумно, как будто сами видели, – не удержался от колкости Сергей. – Вы ведь не может быть в этом уверены.
– Как раз в этом я могу быть уверен, – парировал следователь. – Эксперт отметил, что женщину ударили сзади. Возможно, уборщица нагнулась или опустилась на колени спиной к двери, собираясь вытащить из-под нижней полки швабру, которая, кстати, до сих пор там лежит. Нанеся удар, преступник затаскивает тело в чулан, снова прячет орудие убийства и быстро возвращается обратно. Он кладет минерал на место пятном вниз и снова заходит в кабинет. Секретарь показала, что, когда она вернулась, отец и сын вместе выходили в приемную. На все ему потребовалось не больше десяти-пятнадцати минут, так что около половины шестого уборщица была уже мертва. Это время подтверждается и медэкспертизой.
– Но ваш эксперт дал значительно больший промежуток времени, в который могло быть совершено убийство, – напомнил Сергей.
– После вскрытия я получил уточненные данные. Это промежуток между семнадцатью и восемнадцатью часами, не позже.
– Неужели можно так точно сказать?
– Современные методы позволяют определять время смерти с точностью до пятнадцати-двадцати минут. Не всегда, конечно. Но в данном случае сомнений нет.
Лыков какое-то время молчал, анализируя сказанное следователем, затем предположил:
– Из вашей версии следует, что кража была совершена утром в субботу. Иначе с чего бы Валера испугался, когда уборщица попыталась поговорить с директором? Значит, тетя Клара заметила его, когда пришла в музей около половины восьмого за своей садовой лестницей.
– Не обязательно.
– Что необязательно?
– И то и другое. Необязательно, что она видела Кичина. Вот что он ее заметил, это точно. Поэтому-то и запаниковал, когда увидел в приемной. Я считаю, что утром в субботу он покинул музей во время пересменки, когда охранники на несколько минут уходят в комнату за постом. Ему наверняка было известно об этом.
– А кража? Если не утром, то когда, по-вашему, он ее совершил?
– Думаю, ночью. Вечером в пятницу он втайне остался в музее.
– Это невозможно! – Лыков недоверчиво покачал головой. – В тот день дежурил Руслан. Я спрашивал у него, кто заходил. Он среди других назвал Валеру, который забегал к отцу около половины пятого, но, по словам охранника, пробыл не больше пяти минут и ушел. Руслан видел, как тот уходил.
– Он видел, как парень прошел мимо поста охраны и вышел через первую дверь. Но, как вам известно, за ней имеется маленькое помещение с дверью, ведущей на улицу. В этом предбаннике легко можно переждать несколько минут, пока охранник не зайдет в комнату за постом, чтобы выпить чашку чая. По пятницам у них принято устраивать небольшой перекус как раз в четыре тридцать, после закрытия музея для посетителей и до ухода сотрудников. Мне Нукоев говорил. Да вы все об этом знаете, не так ли?
– Верно.
– И сыну директора, который, как мне рассказал сам Виктор Васильевич, с детства привык заходить на работу к отцу чуть ли не ежедневно, наверняка до мельчайших подробностей был известен весь распорядок. Кстати, дети замечают гораздо больше деталей, чем взрослые.
– Хм, да, – Сергей задумался, затем вновь возразил. – И все же ваша гипотеза спорна. Даже если бы он проскользнул обратно, незамеченный охранником, кто-нибудь из нас увидел бы его.
– Не думаю. Пятница короткий день, посетители покидают музей в четыре, через час уходят сотрудники, а директор, как я понял, уезжает без четверти пять, потому что по пятницам играет в теннис. Преступник мог спрятаться, допустим, в туалете или в зале заседаний, где полно укрытий – трибуна, стенные шкафы, да хотя бы длинные плотные шторы на окнах. Дождавшись, пока все уйдут, он прокрадывается к приемной, открывает ее сделанным заранее им или сообщником дубликатом ключа и запирается в отцовском кабинете до ночи.
Костин помолчал, потом добавил:
– Между прочим, Баков вспомнил, что в то дежурство около двух часов ночи слышал какое-то потрескивание, но не придал этому значения.
– Странно, – изумился Лыков. – Как это не придал значения? Почему?
– Он сказал, – в голосе следователя зазвучала легкая ехидца, – подумал, это ветки деревьев скрипят от ветра, ночь была ветреная.
– А на самом деле…
– На самом деле, конечно, это был классический звук стеклореза.
– Да-а, наших охранников не назовешь большими профессионалами, – Сергей даже сморщился от досады.
– Это еще мягко сказано, – подхватил Костин. – Ведь если бы он оказался посообразительнее, мог бы предотвратить кражу, а значит, и убийство.
Было уже за полночь, когда Сергей проводил своего гостя. Ошеломленный обрушившимся на него потоком информации, он никак не мог успокоиться и продолжал прокручивать в уме, теперь уже зная виновного, оставшиеся не проясненными детали.
«Стало быть, в субботу полвосьмого тетя Клара пришла в музей, чтобы Руслан подвез ей лестницу. Пока у него принимал дежурство Баков, она направилась в подсобку. Валера, который после кражи отсиживался в кабинете отца, как раз в это время, услышав разговор охранников и зная, что они оба в своей комнатушке, вышел из приемной. И здесь я не согласен с Костиным, считающим, что он увидел тетю Клару, а она его нет. Уверен, было наоборот: уборщица, выглянув из подсобки в ожидании Руслана, увидела, как Валера проскользнул в холл. Скорее всего, она увидела его со спины, как я и предполагал, а он ее тогда не заметил. Об этом говорит тот факт, что он чувствовал себя в полной безопасности до роковой встречи в приемной».
Лыков чувствовал необыкновенное воодушевление.
«Раз преступник известен, появилась надежда вернуть украденную табличку, – думал он. – Она все еще здесь, если следователь прав в своем предположении, что ее попытается вывезти сам Валера. Его отъезд намечен на следующую среду, так что время есть».
Чтобы справится с нахлынувшим волнением, Сергей решил отвлечься и стал разбирать поступившую за последние недели почту. Он старался быть в курсе текущих мировых событий в сфере своих профессиональных интересов и выписывал несколько научных журналов по археологии и востоковедению на английском языке. Из-за трагических событий в музее он уже полмесяца не притрагивался к периодике, сваливая ее в кучу на письменный стол, поэтому сейчас с жадным интересом перелистывал страницы, быстро пробегая глазами статьи и складывая в отдельную стопку издания с заинтересовавшими его материалами, чтобы потом прочесть внимательно. В очередном выпуске американского журнала Arheological Studies его внимание привлекла маленькая заметка, в которой мимоходом упоминалось о том, что пять месяцев назад впервые удалось полностью дешифровать текст на хаттском языке. Это стало возможным благодаря уникальной находке, сделанной археологической экспедицией Чикагского университета во время последних раскопок на севере Анатолии. Тогда американскими археологами была обнаружена глиняная табличка, содержащая хаттскую клинопись с переводом на шумерский язык. А поскольку шумерский язык изучен достаточно хорошо, дешифровка хаттского текста не составила особого труда. Лыков перечитал сообщение еще раз и потянулся за сигаретой. Его лоб покрылся испариной, а сердце бешено заколотилось.
«Так, очень интересно, – сказал он себе, тщетно стараясь успокоиться. – Значит, что мы имеем? Пять месяцев назад американские археологи находят табличку с неким текстом на хаттском языке. Причем впервые за всю историю раскопок в Малой Азии хаттский текст переведен на шумерский язык, что позволяет его полностью прочесть. Но при этом ни здесь, ни в одном другом издании о содержании этого текста ни слова не сказано, коротко говорится только о самом факте дешифровки. Это выглядит крайне странно. Обычно публикации вновь найденных древних текстов мгновенно облетают весь научный мир. А дальше еще интереснее. Спустя три месяца после этого в разных музеях мира начинаются попытки очень странных краж: воры интересуются только глиняными табличками с хаттской клинописью и ничем другим! Кстати, где же Комов с обещанными материалами? – с досадой прервал он свои размышления. – Надо позвонить ему завтра».
Сергей в волнении прошелся по комнате, затем снова уселся за стол:
«Итак, призвав на помощь логику, можно без натяжки предположить, что налицо причинно-следственная связь, и серия краж вызвана непосредственно той информацией, которая содержится в дешифрованном тексте. Так о чем же в нем говорится?»
Несколько минут он сидел неподвижно, потом, решительно тряхнув головой, сказал сам себе вслух:
– Именно так. Ничего другого быть просто не может.
Он взял со стола журнал и, глядя на поразившее его сообщение, торжественно продекламировал:
– До дня, когда цари минувшего вернутся,
Чтобы узнать, что с их страною сталось,
Печать останется на этом роге,
Он будет распечатан лишь тогда!
Глава 17
– Он будет распечатан лишь тогда,
Когда цари минувшего вернутся,
Чтобы узнать, что с их страною сталось.
– Очень красивые стихи, – сказал Гисахис, внимательно выслушав протяжную декламацию Зиварии. – Ты сам сочинил?
– Это ты сочиняешь, а я открываю истины, живущие в вечности, – в скрипучем голосе прорицателя прозвучала явная нотка недовольства, и писец с досадой подумал, что неудачно начал разговор.
Впрочем, говорить с Зиварией всегда было делом непростым, поэтому, вздохнув, он перешел прямо к делу:
– Я хочу спросить тебя кое о чем. Можно?
– Вижу мать бога, плачущую и рыдающую, потому что она сражена.
– Да, речь пойдет о трагических событиях последних дней.
– Поймайте волка голыми руками
И во дворец его доставьте тут же,
Чтобы судить его судом законным…
– Зивария, послушай, – нетерпеливо прервал тягучую речь прорицателя Гисахис. – Мы все знаем, что ты предпочитаешь выражаться притчами и иносказаниями, но, согласись, ситуация чрезвычайная. Царская дочь убита, погиб лучший медник страны, и убийства продолжаются.
– Тот, из-за которого погибают царевны, человек крови, совсем близко.
– Это нам известно. Более того, мы знаем, что это мужчина с черными курчавыми волосами из людей дворца среднего разряда. Скорее всего, молодой, потому что он переодевался в женское платье и его никто не заподозрил. Но все равно под это описание подходит не один человек, а времени у нас нет. Он может совершить еще преступления, пока мы его вычислим. И это опасность, которая угрожает всей стране. Надеюсь, ты не забыл о готовящемся лаххийском вторжении? Мне кажется, ты мог бы помочь. Ты ведь знаешь, кто убийца, не так ли?
– Ты не понимаешь, оттого говоришь неразумно, – старец устало посмотрел на писца выцветшими глазами. – Я ничего не знаю. Знают истину боги, которые говорят моими устами. А язык богов настолько не похож на человеческий, что мысли богов на языке людей кажутся странными и неясными. И с этим ничего не поделаешь.
– Вот как, – Гисахис выглядел разочарованным. – Значит ты произносишь фразы, смысла которых сам не понимаешь. Кому нужны такие предсказания?
– Мудрому достаточно и малейшего намека богов, а глупцу на каком языке ни говори, он не воспользуется советом.
Гисахис несколько мгновений пристально смотрел на прорицателя, потом кивнул:
– Мы должны догадаться, опираясь на твои подсказки. Понимаю. Ну что ж, благодарю.
Выйдя из жилища Зиварии, находящегося в самом конце улицы людей богов, писец быстро направился к дворцу, однако проходя мимо внушительных размеров дома Вашара, невольно замедлил шаг.
Все двери двухэтажного строения были плотно закрыты, но из внутреннего двора доносилась тихая мелодия и печальная протяжная песня:
– Почему же ты все умоляешь,
И текут у тебя потоки слез из чистых глаз…
Гисахис не видел Зинар со дня суда у Царских ворот. Вашар даже не позволил ей присутствовать на погребении Алаксанду, которое состоялось сегодня утром. И сейчас, услышав ее нежный мелодичный голос, в котором звучало нестерпимое страдание, Гисахис почувствовал, что должен встретиться с ней. Ему хотелось поддержать девушку, как-то облегчить ее печаль, разделив горе от потери любимого человека. Он как никто понимал ее чувства, потому что и сам испытывал то же после гибели Кутти. Он постучал в ворота и назвал свое имя подошедшему слуге. Тот немедленно открыл дверь несмотря на то, что, как доложил он Гисахису, впустив его, самого Вашара не было дома. Но, поскольку Гисахис был учителем Зинар, которая с семилетнего возраста изучала хаттскую грамматику и каламский язык, считавшийся международным, ему было позволено общаться с дочерью жреца даже в отсутствие отца. Войдя в просторный внутренний двор, писец нашел Зинар, похудевшую и бледную, с темными кругами под глазами, сидящей на низеньком стульчике из бука с плетеным сиденьем и расписной спинкой. Увидев Гисахиса, она прислонила к стене высокую арфу из дерева, обложенного серебром, и поднялась ему навстречу. На ее щеках появился слабый румянец. Мать Зинар умерла, когда ей едва исполнилось три года, близких подруг у нее не было, и она с детства привыкла видеть в Гисахисе не только наставника, но и друга. Он молча пожал протянутые к нему руки девушки. Они без слов понимали друг друга.
– Я не смогла даже проститься с ним, – наконец едва выговорила Зинар срывающимся голосом.
– Ничего, девочка, потерпи, – постарался успокоить ее Гисахис. – Думаю, скоро гнев твоего отца утихнет, и мы с тобой вместе пойдем к его гробнице. А душа его и сейчас рядом с нами, правда?
– Да, я тоже это чувствую. Он все время со мной, такой же нежный, как в тот день после погребения царевны, когда я в последний раз видела его.
Гисахис грустно кивнул:
– Во время печального обряда…
– Нет, я виделась с ним уже после похорон, – неожиданно возразила Зинар.
– Что? Когда?!
– Где-то после четырех часов пополудни. Отец как раз ушел в святилище готовиться к вечернему обряду кормления богов.
– Но я слышал, что отец никуда не выпускает тебя из дома, – писец посмотрел на Зинар с некоторым испугом. – Ты не фантазируешь?
– Нет-нет, – девушка грустно улыбнулась. – Я не помешалась, не бойся. Алаксанду ведь такой выдумщик... был. Он перебросил через ограду ветку мирта, что было нашим условным знаком. Я догадалась и поднялась на крышу, а Алаксанду подошел к обратной стороне дома, где он примыкает к ограде, и мы с ним поговорили. Только, к сожалению недолго, потому что он спешил. Он сказал, что собирается встретиться с человеком, которого обличит как убийцу царевны.
– Он назвал место встречи? Или, может быть, время?
– Возле гавани в пять часов пополудни.
– Так, – Гисахис напряженно сдвинул брови.
Помолчав, он осторожно спросил девушку:
– Зинар, постарайся вспомнить как можно точнее, что говорил об этом человеке Алаксанду. Он описал его?
– Нет, только сказал странную фразу, что это решит все проблемы. Я не поняла, что он имел в виду.
– Решит все проблемы? – Гисахис в недоумении нахмурился, потом, взглянув на девушку, смотревшую на него с робкой надеждой, ласково погладил ее по руке. – Крепись, Зинар. Горе не вечно, все переменится. Я верю, боги Хатти смилостивятся над тобой и ты будешь в радости, а злых людей бог Грозы унесет в потоке.
Нежно улыбнувшись недоверчиво качающей головой Зинар, он пообещал уговорить Вашара не держать ее больше взаперти и, попрощавшись, поспешил во дворец, так как с башни объявили два часа пополудни, а на это время у него была назначена встреча с Васти. Мешеди уже ждал его, в нетерпении расхаживая по кабинету, стены которого были заставлены тесными рядами полок с полным собранием хаттских законов, записанных на одинаковых длинных прямоугольных табличках из желтой глины.
– Ну, удалось узнать что-нибудь путное от Зиварии? – вместо приветствия спросил он у вошедшего писца.
– И да и нет, – ответил Гисахис и, отвечая на недоумевающий взгляд Васти, пояснил. – Он, конечно, не знает, кто убийца, но дал понять, что, если мы правильно истолкуем намеки богов, которые содержатся в его предсказаниях, это даст нам ключ.
Глава секретной службы саркастически фыркнул:
– По-моему, бесполезная трата времени. В его словах не содержится ничего кроме старческого брюзжания, и в его намеках нет смысла.
– Думаю, ты не прав, – Гисахис уселся напротив Васти, положив сцепленные руки на квадратный буковый стол с разложенными на нем письменными принадлежностями. – Прорицатель изъясняется иносказаниями, которые кажутся не связанными с действительностью, но в их основе лежат реальные факты. Чтобы эти факты увидеть, надо сопоставить сказанное Зиварией с теми данными, которые у нас имеются.
– Не очень-то понимаю, как это можно сделать, – проворчал мешеди. – Но, если хочешь, давай попробуем, хуже не будет.
Гисахис помолчал, стараясь сосредоточиться, потом медленно заговорил:
– Мы должны собрать воедино все, что нам известно. Начнем с тайного совещания у царя. Зивария тогда произнес несколько загадочных предсказаний, помнишь?
– Он что-то говорил о гибели войска.
– Да. Когда месяц умрет, целое войско падет. И дальше: бог Тару покарает людей чудовищного преступления. Последнее предложение понятно.
– Неужели? – насмешливо спросил Васти.
– Ну, конечно. Тару – бог времени. Значит, по прошествии какого-то времени преступник получит по заслугам…
– Ну, знаешь, – возмущенно прервал его глава секретной службы, – это и я могу предсказать, для этого не нужно быть оракулом!
– Подожди. Потом Зивария говорил, что в чашу царя наливают зло, и произнес неизвестное слово на чужом языке – акутара. А сегодня он сказал так: поймайте волка голыми руками.
– Белиберда какая-то! – Васти пожал плечами. – Неужели ты серьезно думаешь, что из этого можно извлечь что-то полезное?
– Не торопись. Давай теперь вспомним все, что нам известно об убийствах, по порядку. Первое, Кутти заметила нечто, указывающее на лаххийского резидента, как-то связанное с «уточкой». Кстати, твои люди ничего не заметили?
– Никаких уток в центральном дворе не было, – коротко доложил Васти. – Я всех опросил.
– Ладно, оставим пока. Дальше. После покушения на царя Кутти вспомнила, что показалось ей странным, «не положено», как она сказала. Выходя из горницы царевны, я заметил, что в гардеробной мелькнул край ткани из небеленого льна. Такие накидки носят люди дворца среднего разряда и личные слуги царя и царевны, поэтому я решил, что это туника Хапати. На самом деле это была накидка шпиона. Служанка, бегая туда-сюда, в какой-то момент его увидела и после убийства царевны решила потребовать денег. Я склонен думать, что убийца назначил ей встречу после погребальной церемонии в святилище, когда процессия направилась через мост к Чистой горе, где находятся усыпальницы всех хаттских правителей.
– Почему именно тогда?
– Для преступника это был самый удобный момент. В процессии людей много, кто где находится не уследишь, просто ускользнуть незамеченным. А во дворце никого не оставалось кроме охранников, дежурящих снаружи.
– Ошибаешься, в это время повара готовили поминальную трапезу.
– Они были заняты на кухне и на бойне. Сам двор пустовал, и убийце было легко заманить служанку в ткацкую мастерскую, а потом на склад. Возможно, он сказал, что работницы возвращаются.
– Ну что ж, может быть, ты и прав. Но пока ничто из этого никак не перекликается с темными речами Зиварии.
– Постой, еще не все. Шпион переодевается в женское платье и подбрасывает окровавленный кинжал к дому Алаксанду.
– Все-таки я не понимаю, почему ты уверен, что это был переодетый мужчина, а не женщина.
– Потому что Алаксанду в разговоре со мной вспомнил, как при свете луны блеснули знакомые глаза. Он тогда прямо сказал: «Конечно, это не женщина». Если бы я был посообразительнее, я бы уже тогда догадался.
– Ну ладно. Что дальше?
– Дальше мы находим под ногтем мертвой служанки черный курчавый волос. Ты обещал провести расследование: кто из людей дворца с вьющимися волосами был в южном дворе перед обыском. Удалось что-нибудь узнать?
– Мои люди назвали четверых, о ком точно установлено, что они там были в это время: Куванна, Хари, Ципадани и Сува. Ну, двоих последних можно не считать, они там находились по должности – главный повар на кухне, а Ципадани в своей кладовой. Гисахис машинально кивал головой в такт словам мешеди. Вдруг в мозгу яркой вспышкой мелькнуло воспоминание о дне суда у Царских ворот, и он в волнении вскочил со стула. Васти посмотрел на него удивленно.
– Стоп! Помнишь, во время суда Хапати рассказывала, что Кутти, когда пришел Алаксанду, отправила ее в кладовую за розовым маслом, и ей пришлось долго ждать, потому что Ципадани не было на месте?
Васти стукнул кулаком по столу:
– Значит, кладовщик?! Да, он подходит под описание: он сын лаххийского переселенца, молод и у него черные курчавые волосы.
– Правда, он широк в плечах и полноват, – с некоторым сомнением заметил Гисахис, в волнении расхаживая по комнате. – Смог бы он сойти за женщину?
– Ну, насчет полноты той женщины мы ничего не знаем, – пожал плечами мешеди и возбужденно продолжал. – Кладовая находится как раз напротив покоев царевны. Достаточно перейти через двор и пройти черным ходом через ткацкую мастерскую. Да, он мог это сделать…
Неожиданно он тоже встал и потрясенно поглядел на писца.
– Постой, Ципадани упоминал один из моих людей, – глава секретной службы даже сморщился, стараясь вспомнить точнее. – Когда я расспрашивал по твоей просьбе насчет уток, агент Тевасин доложил, что Ципадани слушал сплетни Велку, держа в руке черную гирьку в виде утки. Он обратил на это внимание, потому что кладовщик с кем-то из толпы поцапался и, переругиваясь, все размахивал своей гирей.
– А ты сказал, что ничего не было, – укоризненно заметил Гисахис.
– Но кто же мог подумать, что царевна имела в виду не настоящую утку! – стал оправдываться Васти. – Ну, теперь ему не отвертеться! Извини, я должен дать указания.
И он с торжествующим видом вышел из кабинета.
Гисахис, оставшись один, облегченно вздохнул и направился в канцелярию.
«Наконец-то наши беды закончатся, – думал он. – Теперь, когда шпион известен, он будет обезврежен, а Хапрассун с войском отправится к границам Лаххи».
Однако, придя к себе, писец почувствовал, что радостное настроение постепенно уступает место мучительным сомнениям.
«С какой стати Кутти стала бы заступаться за кладовщика, с которым она никогда не общалась? И как Алаксанду узнал глаза Ципадани, если он его самого мог не узнать, даже встретив на улице при дневном свете? И наконец, – сказал себе писец, – с ним не вяжутся слова Зиварии».
Гисахис сел за стол и в отчаянии обхватил голову руками.
«Мы ошиблись. Надо начинать все сначала, – был вынужден признать он. – Но что же делать? Я не вижу, за что ухватиться».
Просидев так какое-то время, писец вдруг поднял голову и внимательно посмотрел на тростниковую корзину, стоявшую у скамейки.
– Акутара! – отчетливо произнес он вслух и, вскочив, стал судорожно вытаскивать из корзины хранящиеся там таблички с записями на языках разноплеменных соседей хаттов с переводом на хаттский. Он подносил каждую к светильнику, так чтобы свет косо падал на поверхность таблички, быстро просматривая содержащийся в ней текст, и откладывал в сторону.
– Есть! – наконец громко воскликнул он, держа в руках маленькую круглую табличку песочного цвета.
– Хотя это и не лаххийский язык, но, насколько я знаю, лувийский является близкородственным, так что, думаю, подойдет. Экуттара…– Гисахис задумался, перебирая в уме все известные факты, затем кивнул.
– Да, я нашел, – сказал он убежденно и забормотал. – При свете луны блеснули глаза… поймайте волка… решит все проблемы… Все сходится. Эх! – вскрикнул он вдруг с досадой. – А как же «уточка»?! Неужели опять мимо?
На несколько мгновений Гисахис застыл в неподвижности, рассеянно глядя на разбросанные вокруг глиняные таблички, потом, решительно тряхнув головой, шагнул к выходу.
«Не может быть, чтобы я ошибся, – думал он, направляясь к арке, ведущей в южный двор. – Надеюсь, он поможет».
Вскоре писец стоял в тесном помещении, расположенном в стене, отделяющей центральный двор от южного. Здесь временно разместились приглашенные на празднование Нового года акробаты.
Аркамми, руководитель труппы, внимательно выслушал взволнованного Гисахиса и, немного подумав, ответил:
– Да, полагаю, я видел то, что тебя интересует.
Глава 18
– Так вот что вас интересует. Да, полагаю, я кое-что видел, – неохотно сказал, немного подумав, невысокий смуглый парень.
– Слушаю вас, – голос следователя звучал предельно вежливо, но во взгляде читалась безнадежность.
Мрачный, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, Костин сидел в маленьком дощатом домике, до отказа забитом всякой всячиной: от досок для серфинга до развешанных по стенам спасательных жилетов, и пытался выудить хоть какую-то информацию из медлительного и неприветливого хозяина, на лице у которого было ясно написано, что его дело – выдача напрокат снаряжения для морских прогулок и развлечений, а не наблюдение за шатающимся по пляжу народом. Но через полчаса упорство следователя было вознаграждено. Парень наконец заговорил, очевидно, решив, что так быстрее отвяжутся.
– Итак?
– Ну, был здесь вчера один малый, похожий на того, что на фото, – владелец пляжного пункта проката кивнул на фотографию в руке Костина.
– Во сколько он пришел?
– Точно не скажу, где-то в пятом часу.
– Он был один?
– Нет, рядом враскачку топал какой-то мужик.
– Как выглядел этот мужик?
– Ну как, обыкновенно: плотно сбитый, голова бритая, лицо такое, что лучше не подходи.
– Цвет глаз не заметили?
– Не-е-т, я отсюда смотрел-то, а они мимо шли. Старший, правда, зыркнул в мою сторону, но на секунду.
– Он вас увидел?
– Надеюсь, нет, – парень даже поежился. – Я за полуоткрытой дверью сидел, а внутри здесь темновато.
– Как он был одет?
– Не шикарно. Костюм серый мешком, как с чужого плеча.
– Куда они направились?
– Не знаю, я не выходил отсюда, незачем было. Сезон практически закончился, и вчера желающих прокатиться не нашлось.
– Ну что ж, благодарю за помощь, – выйдя наружу, следователь тяжело вздохнул и огляделся.
Оперативники разбрелись по пляжу в поисках улик. Костин присел на край морского велосипеда, лежащего на песке возле пункта проката, закурил и, нахмурившись, стал смотреть на море, в который раз прокручивая в памяти события минувшей ночи.
;
Вернувшись домой после разговора с Лыковым, он лег спать в самом радужном настроении. Преступник был обнаружен, наблюдение за ним установлено, так что конец дела представлялся ему чрезвычайно легким. Но без четверти три его разбудил телефонный звонок. Звонил дежурный, сообщивший, что поступил сигнал от директора музея о пропаже сына.
– Кичин просил немедленно связаться с вами, – добавил он.
– Ничего не понимаю! А от наших людей, ведущих слежку за домом, сигналов не было?
– Нет.
Костин помчался к квартире Кичиных. Его встретили растерянный Виктор Васильевич и мать Валеры, находящаяся в состоянии, близком к истерике. Выяснилось, что их сын вчера вернулся из института в два часа дня, но через час снова ушел, как он сказал, повидаться с приятелем, предупредив мать, что вернется поздно, так как вечером собирается пойти на организованный у них на факультете просмотр кинофильма на английском языке, чтобы попрактиковаться.
– Почему же вы не сообщили раньше? – хмурясь, спросил Костин. – Надеюсь, вы не думали, что фильм идет до двух часов ночи?
– Видите ли, – Кичин, казалось, с трудом подбирал слова. – Валера часто возвращается за полночь. Молодость, знаете ли, – директор неопределенно махнул рукой.
– Тогда почему сегодня вы так встревожились?
– Но к часу он обычно всегда возвращается. Он ведь знает, что мы будем волноваться.
– Может, он просто остался ночевать у приятеля?
– Нет, он бы обязательно позвонил. А потом, когда к двум часам ночи Валера не вернулся, я обзвонил всех его друзей и узнал, что он, оказывается, вечером даже не был на просмотре… – голос Кичина оборвался, и он испуганно посмотрел на следователя.
Костин помрачнел. Значит, вчера к тому времени, когда они получили результаты экспертизы и установили наблюдение за квартирой, парня уже не было дома и оперативники всю ночь сторожили пустоту. Пообщавшись с ними, следователь выяснил, что к Кичиным никто не приходил и вокруг дома никаких подозрительных лиц замечено не было, после чего сразу поехал в управление для организации розыска. Когда он входил в массивное здание УВД, часы в холле показывали двадцать минут пятого. А еще через два часа было обнаружено тело Валеры. Его нашел полседьмого утра сторож одного из санаториев, расположенных на побережье. Труп выбросило волнами на пляж в трех километрах от города. И сейчас опергруппа обшаривала окрестности и опрашивала всех, кто мог находиться вчера неподалеку. Хозяин пляжного пункта проката дал важные показания относительно внешности мужчины, с которым Кичин виделся перед смертью, но следователь прекрасно понимал, что шансов разыскать в городе человека на основании таких скудных примет крайне мало.
;
«Итак, мы вернулись к нулевой отметке», – уныло думал следователь, останавливая машину возле дома, в котором жил Лыков. Открывший ему дверь историк выглядел подавленным.
– Я уже знаю, – мрачно сказал он, приглашая гостя в комнату.
– От кого? – не смог скрыть удивления Костин. – Сегодня же суббота, мы в музей не сообщали.
– Вера только что звонила. Она всегда все узнает первая.
– А ей, интересно, откуда известно?
– Она сказала, что звонила домой Виктору Васильевичу. Должна была ему передать какую-то информацию… Не помню о чем, я был так ошарашен ее словами. Ну надо же такому случиться! И главное именно в тот момент, когда была доказана его виновность!
– Да. Я наказан за гордыню. Обвинял в непрофессионализме ваших охранников, а сам проворонил подозреваемого под самым носом, – сокрушенно проговорил Костин, закуривая.
– Ну, не надо посыпать голову пеплом, – постарался утешить его историк. – Вы ведь узнали о том, что он преступник, в семь вечера, а погиб он, как я понимаю, намного раньше? – Сергей вопросительно взглянул на следователя.
– Ненамного. Его видели живым в начале пятого.
– Вера сказала, что Валера утонул. Это правда?
– Да.
– И что вы думаете: несчастный случай или самоубийство?
– А как по-вашему?
Лыков смущенно потер лоб:
– Если честно, не могу представить себе Валеру, страдающего от угрызений совести, да еще настолько, чтобы покончить с собой.
Следователь хмыкнул:
– Согласен.
– Значит, несчастный случай. Вероятно, разгоряченный, прыгнул в холодную воду? Это очень опасно. Я слышал, даже спортсмен может внезапно умереть при таких обстоятельствах.
– Нет, не подходит, – Костин отрицательно покачал головой.
– Почему?
– То, что вы описали, специалисты называют сухим утоплением из-за того, что при этом возникает рефлекторный спазм голосовой щели, препятствующий проникновению воды в дыхательные пути. И эксперты легко определяют это при вскрытии.
– А что обнаружили ваши эксперты?
– Типичная картина смерти в воде. Здесь сомнений нет, он утонул, и утонул живой.
Лыков с удивлением взглянул на собеседника:
– Разумеется, живой. Какой же еще?
– Это для вас разумеется, – устало огрызнулся Костин. – А мы должны проверить, не было ли уже мертвое тело брошено в воду, чтобы скрыть преступление. Но в данном случае присутствуют все признаки, которые наблюдается, когда человек тонет: альвеолярная эмфизема, разорванные капилляры и все такое прочее.
– Так как же, по вашему мнению, Валера погиб?
– Вчера в три часа дня парень ушел из дома, сказав матери, что собирается увидеться с приятелем. Позже он появляется на загородном пляже, заметим, довольно пустынном в это время года, тем более что дело шло к вечеру, в сопровождении некоего мужчины с бритой головой в сером костюме. Я полагаю, это был сообщник, который с ним и разделался. Но из-за чего? На этот вопрос у меня пока нет ответа. Может быть, Кичин рассказал ему о вчерашнем разговоре со мной, и сообщник догадался, что тот расшифрован?
– Значит, вы предполагаете… – Сергей поставил локти на стол и обхватил голову руками, – убийство?! Я боялся об этом думать.
Следователь кивнул:
– Похоже, так.
– Но почему вы думаете, что человек, с которым его видели на пляже, сообщник? Это мог быть просто знакомый.
Костин пожал плечами:
– Возможно, вы правы и этот человек не имеет отношения к делу. Но все равно мы должны найти его. Пока это единственная зацепка. Не исключено, что он и есть заказчик кражи.
– Теперь вы не сомневаетесь в существовании заказчика? – спросил Лыков, стараясь, чтобы в голосе не слишком явно прозвучало торжество от признания его правоты.
– Теперь нет, – печально ответил следователь. – К сожалению, я прозрел слишком поздно. Я должен был предвидеть такую возможность.
– Не представляю, как можно было это предвидеть, не зная, кто преступник. Вы же не могли установить наблюдение за каждым.
Костин тяжело вздохнул:
– Не мог. Но мне от этого не легче. Ниточка оборвалась. Теперь надо начинать все сначала: устанавливать круг знакомств мальчишки, опрашивать сокурсников, родителей.
– Кстати, как они? – с сочувствием спросил Лыков.– И отец и мать мальчика просто боготворили, что, по моему мнению, ему на пользу не пошло.
– Убиты горем, – коротко ответил майор. – Мать слегла, а отец в состоянии шока и не может пока отвечать на вопросы. Надеюсь, к завтрашнему дню возьмет себя в руки.
Сергей с сомнением покачал головой.
– Боюсь, так скоро он не оправится. Нашего директора, к сожалению, не назовешь сильным человеком, так что на вашем месте я бы на него не рассчитывал, – он помолчал, потом, взглянув на следователя, сказал с некоторым смущением. – Все же я не понимаю, на чем основана ваша уверенность в том, что это убийство, а не несчастный случай.
– В организме Кичина обнаружены следы барбитурата.
– Что такое барбитурат?
– Снотворное, в данном случае люминал.
– Странно. С чего бы ему пить снотворное посреди дня?
– Думаю, он получил дозу без своего ведома. Экспертиза показала наличие следов алкоголя, так что, скорее всего, снотворное подсыпали в вино. Кстати, алкоголь усиливает действие барбитуратов. Возможно, убийца знал об этом.
Лыков несколько минут молча обдумывал сказанное, потом виновато посмотрел на Костина:
– Честно говоря, я не вижу логики. Сначала вы сказали, что Валера утонул. Это означает, раз речь идет об убийстве, что его утопил сообщник. А теперь вы говорите, что его отравили. Но вы сами отвергли возможность того, что в море было брошено уже мертвое тело.
– Я вовсе не утверждал, что его убил яд. Хотя снотворное в этом смысле, конечно, идеально подходит: легко доступно, наркотическое действие проявляется уже через пятнадцать-двадцать минут после приема и быстро переходит в кому. Но смертельная доза люминала составляет не менее ста миллиграмм, а наши медики квалифицировали отравление средней тяжести.
– И что это означает?
– Что доза была меньше смертельной. Отравление барбитуратами в первой стадии похоже на алкогольное опьянение. Я представляю себе картину так. Сообщник предлагает Валере выпить вина и незаметно бросает в стакан пару таблеток люминала. Парень выпивает, сразу сильно пьянеет, появляется спутанность сознания, и убийца без помех ведет его в пустынное место на берегу…
– Но в таком состоянии Валера не стал бы купаться, – возразил Сергей.
– Я и не говорю, что он купался, – проворчал Костин и продолжил излагать свою версию. – Минут через двадцать мальчишка полностью теряет способность сопротивляться, убийца раздевает его и толкает в воду.
– Но зачем убийце такие сложности? Он мог просто столкнуть Валеру в воду, вместо того чтобы раздевать его, теряя время и рискуя, что их кто-нибудь заметит.
– Не скажите, это хитрый ход. Он хотел симулировать естественную смерть.
– А именно?
– То, что вы сначала подумали, и что приходит в голову в первую очередь: молодой человек решил искупаться, вошел в холодную воду и внезапно умер от удушья, вызванного спазмом сосудов. Но преступник сделал три ошибки. Во-первых, он не знал, что при такой смерти клиническая картина совсем иная, о чем я вам уже говорил. Во-вторых, не учел, что производные барбитуровой кислоты сохраняются в трупе в течение нескольких недель, и мы обнаружили следы снотворного. И наконец, он не заметил свидетеля, который видел его на пляже вместе с Валерой.
Лыков закурил очередную сигарету и задумчиво протянул:
– Да-а. Дело принимает новый оборот. Где же искать этого негодяя? Бритая голова и серый костюм не слишком обнадеживающие приметы.
Следователь со вздохом поднялся со стула.
– Трудновато, но будем работать. Есть у меня одна мыслишка. Правда, версия шаткая, основана только на словах свидетеля, – он задумался на несколько секунд, затем встряхнулся. – Ну а начнем с проверки всех рецидивистов, специализирующихся на музейных кражах. Я уже связался с коллегами из антикварного отдела столичного угрозыска. Параллельно наш сотрудник опрашивает местных антикваров.
– Неужели вы всерьез рассчитываете на их помощь? – на лице историка отразилось явное сомнение.
– Конечно. Коллекционеры очень дорожат своей репутацией и не станут покрывать преступника, тем более что речь идет об убийстве. Кстати, я по-прежнему рассчитываю и на вашу помощь, – Костин, прощаясь, внимательно взглянул на Сергея. – Если будут идеи, не стесняйтесь, звоните. Любые идеи.
– Обязательно.
Оставшись один, Лыков некоторое время курил, глядя в окно. Его мысль напряженно работала. Правильно ли он поступил, не поделившись со следователем своими умозаключениями, к которым пришел вчера вечером, прочитав сообщение в американском журнале? Сергей не забыл, с какой скукой тот слушал в их первую встречу его экскурсы в историю народа хатти, и в конце концов заключил, что здесь ему придется действовать одному.
«Костин мне все равно не поверит. Решит, что это не стоящие внимания фантазии выжившего из ума ученого сухаря», – подумал он с обидой.
Сегодняшнее утро он начал со звонка Комову. Тот еще не вставал и, с трудом разбуженный женой, долго ворчал в трубку по поводу некоторых неуемных сумасбродов, которые сами не спят и других будят ни свет ни заря. Однако излив свое негодование, он все-таки перешел к делу и сообщил, что собрал обещанные выдержки из английских и американских газет и вчера переслал их по электронной почте в институт, где преподавал Сергей, на кафедру истории. Первым порывом Лыкова было поехать туда немедленно, но, представив себе нудные объяснения с охранниками, которые в итоге все равно его не пропустят, так как для работы в институте в выходные надо заранее заказывать пропуск, он скрепя сердце смирился с тем, что придется подождать до понедельника. А пока, сняв со шкафа огромную кипу хранящихся там старых журналов по археологии, историк принялся перелистывать их, старательно выискивая информацию о любых раскопках, которые велись в разные годы и в разных странах археологической экспедицией Чикагского университета. В одном из номеров полугодичной давности ему на глаза попалась заметка о новых находках при раскопках в Анатолии, где в начале прошлого века были найдены руины Хаттусы – столицы древнего Хеттского царства. Самая ранняя достоверная дата правления хеттского царя относится к 1740 году до нашей эры. Однако американские археологи на горном склоне в нескольких километрах от хеттского города обнаружили фундаменты многочисленных строений, относящихся к гораздо более раннему периоду – рубежу третьего-второго тысячелетий до нашей эры. Руководитель экспедиции рассказал в интервью журналу, что здания представляли собой деревянные каркасы, заполняемые кирпичами из необожженной глины, хотя нередко встречалась и кладка из обожженных кирпичей. Самым ценным открытием археолог назвал остатки кузницы, в центре которой найден хорошо сохранившийся горн, наполовину заполненный магнитным железняком, переложенным слоями древесного угля. Символично, патетически восклицало издание, что кузницу обнаружил впервые участвующий в экспедиции мистер Фортегут, племянник стального магната Джосая Контерберри, который финансирует раскопки.
Молодой Алекс Фортегут заявил корреспонденту:
– Сыродутный горн древних народов так непохож на современное производство, и странно думать, что четыре тысячи лет назад именно здесь начиналась история стали.
В этом месте Лыков прервал чтение, подпер голову рукой и глубоко задумался, в то время как его невидящий взгляд продолжал машинально скользить по строкам заметки:
«Среди находок интерес ученых также вызвала просторная комната с приподнятым очагом, рядом с которым на седлообразной подставке из глины и кирпича был установлен жернов с таким расчетом, чтобы мука из-под него сыпалась в стоящий на полу глиняный сосуд».
Глава 19
Глиняный сосуд, в который сыпалась мука из-под жернова, установленного на седлообразной подставке, был почти полон. Приподнятый над полом большой очаг нагрел просторную комнату до такой степени, что Васти с двумя агентами, третий час сидевшие в засаде в помещении мельницы, чувствовали себя словно внутри огромной раскаленной печи. Но приходилось терпеть, потому что за исключением температуры мельница идеально подходила для наблюдения. Она располагалась между оружейным складом и кладовой и имела два небольших окошка, одно из которых выходило во двор, а другое наружу. Таким образом, прекрасно просматривались подходы как со двора, так и с улицы медников, параллельно которой за густыми зарослями сисиямы прямо под стеной дворца вилась узенькая тропинка, выводящая к южным воротам. Медники пользовались ею, чтобы срезать дорогу, когда спешили во дворец.
С улицы донесся слабый шорох, и Васти поднял голову.
– Кажется, это с тропинки, – полувопросительно прошептал он, глядя на Хапантали, сидящего ближе всех к наружному окну.
Тот приподнялся и осторожно приник к узкому отверстию.
Некоторое время он напряженно вслушивался в доносящиеся с улицы слабые звуки, затем покачал головой и так же шепотом ответил:
– Это ветер шевелит ветки деревьев. Никого.
– Едва ли они решатся высунуться, пока не стемнеет. Слишком рискованно, – предположил второй помощник мешеди Тевасин.
В это время со двора послышался звук рога, и глашатай с башни зычно объявил шесть часов пополудни.
Васти, сидевший на скамейке рядом с высоким, в человеческий рост, карасом из красноватой глины – сосудом для хранения зерна, облегченно вздохнул:
– Наконец-то, значит скоро стемнеет. Не думаю, что они будут тянуть до ночи. Ведь тогда велика опасность налететь на дозор.
– Но охрана обходит дворец с периодичностью три часа, – возразил Хапантали. – Если знать об этом, вполне можно рассчитать время.
– А может быть, Ципадани нас обманывает, и операция вообще назначена не на сегодня? – неожиданно высказал сомнение Тевасин, несколько смущенно взглянув на своего шефа.
Глава секретной службы пожал плечами:
– Если он обманывает, ему же хуже. Список его преступлений и так длиннее, чем моя рука: заговор, убийства.
– Но ведь он все это отрицает, – осторожно напомнил Тевасин, обменявшись взглядом с Хапантали. – Ципадани признался лишь в пособничестве контрабандистам.
Васти оживился:
– Да, это стало неожиданным подарком. Когда мы его взяли, он так испугался, что сразу раскрыл схему похищения хафальки. Надо отдать должное мерзавцам, они хорошо подготовились. Интересно, кто тот умник, что догадался прорыть подкоп под стену дворца из подвала кладовой?
Хапантали кивнул:
– В самом деле, хитро придумано. Кладовая не так строго охраняется, как оружейный склад, ведь заготовки поступают сюда лишь на короткое время, пока медники не выплавят достаточно металла для очередной партии оружия. И подвал в отличие от складского не выложен кирпичом, так что сделать подкоп довольно легко. А главное, сама кража трудностей не составляет: когда стемнеет, пробрались за кусты, приняли металл, и все дела.
– Удачно получилось, что мы так вовремя взяли Ципадани, – добавил Тевасин. – Судно в Каниш, на котором сообщники собирались улизнуть с заготовками, уходит завтра утром. Не арестуй мы его сегодня, их план мог сработать.
– Вот уж никогда не подумал бы, что Ципадани окажется предателем, – задумчиво проговорил Хапантали. – Он всегда мне казался честным человеком, хотя и недалеким.
– Что значит чужая кровь, – мрачно сказал Васти, нахмурившись.
– А разве он сын лаххийца? – удивленно спросил Хапантали. – Я не знал.
– Ципадани отрицает связь с лаххийским заговором, – повторил Тевасин.
– Ничего, вот разберемся с контрабандой и я за него возьмусь всерьез, – голос мешеди зазвучал жестко. – Он мне все скажет. Плохо то, что надо спешить, – озабоченно прибавил он. – Завтра в полночь начинается ритуал встречи Нового года, а на следующее утро шествие к горе Ан.
– Жаль, что торжества пурулли пройдут так скомкано в этом году, – вздохнул Хапантали, по-детски любивший всякие праздники.
– Да какие уж тут торжества! – с горечью в голосе откликнулся Васти. – Царь сам не свой после гибели дочери. Туго ему приходится. Он, конечно, держится. Правитель не может позволить себе уйти в свое горе, ведь на нем лежит ответственность за судьбу страны.
– Тс-с, – Тевасин бесшумно подошел к окну, выходящему на улицу, и прислушался. – Вот они, – прошептал он и обернулся к шефу. – Какие будут указания?
– Подождем, пока они начнут вызывать кладовщика, – тихо ответил тот.
Трое замерли в напряженном ожидании. С улицы донесся тихий свист, через некоторое время он повторился, и в сгустившихся сумерках за окном мелькнула чья-то тень. Васти резко выпрямился, поднес к губам маленькую тростниковую трубочку, и в воздухе разнесся пронзительный звук галгатури. В тот же момент снаружи послышался топот бегущих ног, бряцание оружия и сдавленные крики – это по условному сигналу начальника секретной службы злоумышленников окружили люди жезла, прятавшиеся в зарослях сисиямы. Через несколько минут все было кончено. В ярком свете факелов перед мешеди с опущенными головами предстали связанные крепкими кожаными ремнями двое бородатых мужчин в войлочных колпаках и запыленных дорожных накидках и высокий плотный человек в одежде медника.
Васти повернулся к нему и укоризненно покачал головой:
– Все-таки ты, Куванна.
Медник поднял голову и растерянно посмотрел на него.
– Сам не знаю, как это получилось, – сказал он сдавленным голосом. – Я и не думал ни о чем таком, но, когда они вышли на меня, – Куванна кивнул на стоящих рядом людей, – и предложили сто мин серебра за помощь в краже небольшого количества хафальки, я не устоял, – медник сокрушенно вздохнул и, понурив голову, тихо добавил. – Это Уае, злой дух попутал.
– Уае виноват, ишь ты! – злобно усмехнулся один из пленников, коренастый бородач в черной накидке из тонкой овечьей шерсти, и, повернувшись к Васти, быстро заговорил, коверкая хаттские слова. – Мы купцы из Каниша и протестуем против нашего задержания. Община нашего города всегда уважительно относилась к стране Хатти и ее законам. Мы позавчера открыто прибыли на судне, которое доставило груз медной руды с рудников Антитавра. Нам сообщили, что некие люди готовы продать партию хафальки, и назвали этого человека как посредника. Мы не знали, что металл краденый.
– Ах, вы не знали?! – вскинулся Куванна и начал кричать, яростно вращая глазами и в волнении стараясь вырваться из пут. – Хотите прикинуться невинными овечками и всю вину свалить на меня?! Не выйдет!
Васти, которому в это время один из его подчиненных что-то тихо говорил на ухо, недовольно поморщился и махнул рукой Хапантали.
– Довольно, прекращаем этот базар. Уведите их. На допросе выясним, кто из них овечка, а кто волк. Так ты говоришь, Гисахис давно меня ищет? – обернулся он к агенту. – И где он?
– В приемной.
Начальник секретной службы быстрым шагом направился к своей резиденции, на ходу давая указания Тевасину, который сопровождал шефа, почтительно держась на шаг сзади.
Едва они вошли в комнату, к Васти бросился взволнованный Гисахис.
– Наконец-то! Я жду тебя пять часов. У меня сообщение чрезвычайной важности! Куда ты запропастился?! Я спрашивал твоих людей, но они отвечали, что не знают!
– Правильно, – усмехнулся Васти. – Что они еще могли отвечать, если я сидел в засаде, выслеживая преступников? Можешь меня поздравить, мы взяли их, причем с поличным! – торжествующе заявил он с довольным видом.
– Поздравляю, – рассеянно сказал Гисахис. – Но я хочу тебе сказать о другом. Ципадани невиновен.
– Да ладно, не волнуйся, он уже сознался, – снисходительно похлопал писца по плечу Васти. – То есть пока он сознался в пособничестве контрабанде хафальки, но, будь покоен, сознается и в остальном.
– Он не шпион!
– Нет? Так мы же с тобой доказали…
– Это была ошибка! – бледный, с сухим блеском в глазах, Гисахис пристально смотрел на мешеди. – Выслушай меня, Васти. Я знаю имя настоящего преступника. Оно станет для тебя неожиданностью, но это правда.
– Ну, давай, выкладывай, что там у тебя, – добродушно сказал глава секретной службы, усаживаясь в кресло и приготовившись слушать.
Он явно пребывал в хорошем настроении после удачно проведенной операции.
– Я говорил с Аркамми…
– Кто это?
– Руководитель акробатов. Он видел то же, что видела Кутти в день своей гибели.
– И что же он видел?
– Уточку.
– Что, еще у кого-то кроме Ципадани была гиря в виде утки?
– Не гиря.
– Да не тяни ты, Гисахис, говори толком, – рассердился Васти. – Что ты ходишь вокруг да около!
– Я хочу, чтобы ты мне поверил, а для этого нужно снова пересмотреть все известные нам факты. Кутти видела какую-то уточку, и это было не положено, как она сказала. Помнишь?
– Ну?
– Так вот. Когда Велку рассказывал о мнимой гибели Эшара, Аркамми тоже подошел поближе, узнать, с чего это вдруг собралась толпа. И сегодня он рассказал мне, что видел тогда стоящий за клумбой с лиловым безвременником очень красивый золотой кувшин в виде двухголовой утки.
Васти с вытянувшимся лицом привстал с кресла:
– Ты хочешь сказать, что кубруши – священный сосуд, используемый только раз в году в ритуале пурулли, стоял на земле?!
– Именно это я и сказал.
– Немыслимо! – мешеди затряс головой. – Да все люди дворца заметили бы такое неслыханное кощунство!
– Нет. По словам Аркамми, кувшин со стороны толпы не был виден, так как его закрывали стебли цветка и корзины, которые побросали люди дворца, слушая сплетни Велку.
– Но это безумие – оставить кубруши в таком людном месте!
– Ну почему же? Шпион знал, что в суматохе люди крайне невнимательны. А потом, – Гисахис пожал плечами, – у него собственно не было выбора. Он нес кубруши с вином в святилище, когда услышал слова Велку о гибели Эшара. Появилась необходимость срочно дать указания Хурки и Заши об изменении даты покушения на царя.
– Он мог сначала отнести кубруши, а потом спокойно пойти на встречу с агентами.
– Исключено, – твердо сказал Гисахис. – Ты забыл, что по правилам сразу после внесения его в святилище начинается обряд приготовления марнувы [1], который длится несколько часов. Поэтому ему ничего не оставалось, как спрятать сосуд среди корзин и кувшинов. Зная по опыту, что Велку любит болтать подолгу, он надеялся, что успеет вернуться к тому времени, когда люди дворца начнут разбирать свою ношу. Но, пока он разговаривал со своими агентами в северном дворе, со стороны угла, где репетировали акробаты, подошел Аркамми. Он увидел кубруши, но не придал этому значения, так как плохо разбирается в обрядах. А потом ты стал разгонять народ, и, когда пространство освободилось, его увидела Кутти, стоявшая за кустом роз севернее фонтана. Поэтому она и сказала: «не положено». Но при этом она не хотела, чтобы нарушитель был наказан, так как хорошо к нему относилась.
Васти вдруг изменился в лице:
– Выходит, лаххийский главарь, безжалостный убийца, которого мы ищем, – Тамас?
– Да.
Мешеди недоверчиво смотрел на писца:
– Он последний, кого я бы заподозрил! Веселый и обаятельный парень, беспечный, на мой взгляд, даже несколько легкомысленный. Не верю! Аркамми мог ошибиться.
– В чем?
– Может быть, он видел не кубруши. На дворцовой кухне есть сосуды, изображающие обычную утку.
Гисахис отрицательно покачал головой:
– Есть и другие улики, указывающие на Тамаса.
– Какие?
– Зивария сказал такую фразу: поймайте волка голыми руками. А у Тамаса, единственного из людей дворца, есть маленькая серебряная фибула[2] в виде головы волка, которой он закалывает на плече край накидки.
Васти скептически фыркнул:
– Обвинять человека в чудовищных преступлениях на основании какой-то булавки! Я бы не решился предъявить суду такую улику.
– Все не так просто, Васти. Перед тем как прийти к тебе, я поговорил с Велку, который хорошо знает обычаи соседних народов. Он рассказал мне, что волк – это тотем лаххийцев. Они ведут свою родословную от волка, как мы от льва. Все их ритуалы заканчиваются словами: «Пусть наш род будет единым, как волчий». А кроме того, я вспомнил… – Гисахис устало потер лоб. – После гибели царевны Тамас некоторое время появлялся без этого своего неизменного атрибута. Я мельком обратил внимание, что он стал закалывать накидку булавкой с круглой золотой головкой, но не придал этому значения. Теперь-то я понимаю, в чем дело.
– В чем?
– Думаю… Это, конечно, гипотеза, но я уверен, что так и было. Когда Тамас, убив царевну и услышав наши шаги, выбегал из комнаты, он обронил фибулу: может быть, ударившись о косяк двери. Мы в суматохе ее не заметили, но позже ее нашла Хапати. Догадаться, кому она принадлежит, было нетрудно. И, улучив момент, возможно после суда у Царских ворот, служанка показывает фибулу Тамасу, давая понять, что все знает. Он обещает ей денег и назначает встречу на следующий день во время погребальной церемонии. Когда процессия направилась к Чистой горе, где находится усыпальница, они встретились в ткацкой мастерской. Он завел ее на склад и убил.
– Но это бездоказательно, Гисахис.
– Не совсем. Через день после погребения Кутти у царя была церемония представления нового посла из Мелуххи. Тамас как главный чашник, разумеется, присутствовал на приеме, и я отчетливо помню, как то тут, то там поблескивала его серебряная волчья голова. Спрашивается, почему фибула исчезла с его платья после гибели царевны и снова появилась на следующий день после убийства Хапати?
– Ну, вообще-то это могло быть совпадение, хотя… – Васти почесал в затылке, – конечно, весьма подозрительное.
– Есть еще кое-что. Помнишь, я рассказывал тебе о словах Алаксанду: как при свете луны блеснули глаза мнимой женщины, подбросившей кинжал к его дому, и он узнал этого человека?
– Да, конечно.
– Так вот, именно Тамаса Алаксанду мог узнать по глазам. Они у него серые – у единственного из людей дворца.
– Да-а, это правда. Хотя, справедливости ради должен заметить, что Тамас не единственный, у кого не типичный для нас, хаттов, цвет глаз. Например, у Хари, да и тебя тоже, голубые глаза.
– Я могу привести еще один аргумент – последний.
– Ну?
– Я нашел перевод слова акутара, сказанного Зиварией на тайном совещании у царя. Акутара на языке чужеземцев означает чашник.
– Вот как! Что ж, признаю: улики довольно весомые, но, согласись, все они косвенные.
– Тебе что, нужно еще одно убийство? – резко сказал Гисахис.
Но Васти, казалось, не слышал его слов.
Он вдруг замер, нахмурившись и невидяще глядя в пол, потом поднял глаза на Гисахиса и спросил напряженным голосом:
– Постой. Ты можешь вспомнить точно, что говорил прорицатель об этом акутара?
– «В чашу царя он наливает зло».
– Что это может значить, как ты думаешь? – во взгляде Васти была тревога.
– Если дословно, то… – на лице Гисахиса появилось то же выражение, и он медленно произнес. – Думаю, речь идет об отравленном напитке.
Их взгляды встретились, и оба как по команде бросились к выходу. На ходу они наскоро согласовали план действий. Писец поспешил к северному дворику, где был вход в покои царя, а Васти с группой людей жезла пересек центральный двор, направляясь к корпусу, в котором жил Тамас.
Предварительно он отрывисто отдал приказ отряду во главе с Хапантали:
– Перекрыть все выходы из кухни!
Примечания к главе 19
1. Марнува – у хаттов священный напиток, используемый в ритуале праздника пурулли.
2. Фибула – металлическая застежка для одежды, одновременно служащая украшением.
Глава 20
– Все выходы из кухни перекрыть, – отрывисто отдал приказ следователь.
– Из камбуза, – поправил его лейтенант морской полиции Олег Серко. – На судах кухня называется камбузом.
– Мне без разницы, как она называется, – проворчал Костин. – Главное, чтобы никто не смог ускользнуть.
– Не сомневайтесь! Мы присматриваем за трапом с того момента, как поступил ваш сигнал, так что с сухогруза никто не уйдет незамеченным. Только вот… – лейтенант замялся.
– Да?
– Мне все-таки не совсем понятно, что вы надеетесь найти, – он смущенно почесал нос. – Все члены команды давно работают на флоте, и никаких нареканий никогда не было. Ни попыток незаконного вывоза валюты, ни контрабанды, ничего такого. У команды этого судна отличная репутация.
– Очень удобно иметь такую репутацию, – хмыкнул следователь, ничуть не тронутый словами коллеги из линейного отделения внутренних дел на морском вокзале, где они ожидали начала операции.
Прошло три дня после обнаружения тела Валеры Кичина, в течение которых Костин осторожно и методично проверял членов команд всех судов, стоящих у причалов торгового порта. На мысль о том, что убийца может быть моряком, натолкнули его слова свидетеля, который, описывая походку спутника Валеры, употребил слово «враскачку». Конечно, он сознавал, что шансов не так уж много, и два дня действительно прошли впустую, однако сегодня утром ему наконец повезло. Приметы человека, с которым младшего Кичина видел на пляже свидетель, подошли коку с сухогруза «Быстрый».
– Похож на нашего Боба, второго кока, – сказал капитан, задумчиво рассматривая фоторобот. – Что он натворил?
– Возможно, ничего, – уклончиво ответил Костин. – Под описание свидетелей обычно попадает довольно много людей, которые в результате проверки отсеиваются. Можно посмотреть личное дело вашего Боба?
– Пожалуйста.
Капитан встал, подошел к довольно обшарпанному бюро, открыл ключом верхний ящик и извлек наружу с десяток глянцевых коричневых папок, одну из которых, быстро перебрав стопку, протянул следователю.
Через несколько минут Костин держал в руках фотографию плотного человека с выбритой головой и грубым квадратным лицом, с которого пытливо и настороженно смотрели маленькие серые глазки:
– Так. Силин Наум Петрович. А почему вы сказали – Боб?
– Ну, это его кличка. Он такой непрошибаемый, что ребята его баобабом прозвали, – капитан усмехнулся, – сокращенно Боб.
– И где он сейчас?
– Натурально, на камбузе. В пятницу, после того как карантин закончился, команда списалась на берег, на три дня, пока наша посудина проходила плановый осмотр, но сегодня все должны быть на местах. С утра начали погрузку, – капитан кивнул в сторону окна, выходящего на море.
Костин, следуя взгляду капитана, подошел к окну, приоткрыл скрипнувшую под его рукой створку и выглянул. В комнату вместе со свежим морским воздухом ворвались визг лебедки, ровное гудение подъемных кранов и яростная ругань матросов. Кадровая служба пароходства, где они разговаривали, располагалась на третьем этаже здания морского вокзала, и отсюда был хорошо виден пришвартованный к причалу «Быстрый», к которому беспрерывно подъезжали маленькие шустрые погрузчики с красными алюминиевыми контейнерами. Три подъемных крана, расположенных в носовой части сухогруза, один за другим снимали контейнеры с платформ и плавно переносили на нижнюю палубу.
– Кстати, а что у вас за груз, если не секрет? – неожиданно поинтересовался следователь.
– Пшеницу везем в Турцию.
– И когда отплываете?
– Завтра в четыре утра.
Костин встревоженно посмотрел на капитана:
– А в случае… э-э… непредвиденном вы сможете обойтись без второго кока?
Тот нахмурился:
– У вас есть на него что-то серьезное?
Майор развел руками:
– Ничего не могу сказать, пока мы с ним не побеседуем.
– Ну так беседуйте, – голос капитана звучал сухо. – Только, будьте добры, – он посмотрел на часы, – часа в три, а то вы мне команду оставите без обеда.
К половине третьего двое оперативников, прибывших с Костиным, Олег Серко и два представителя администрации порта, приглашенные в качестве понятых, собрались в отделении морской полиции. Когда висевшие на стене забавные часы с кукушкой пробили три, небольшой отряд направился к «Быстрому». На борту внушительных размеров – ста с лишним метров в длину – сухогруза их встретил старпом, доложивший, что капитан еще не вернулся из города, но дал указание оказать любую помощь представителям правоохранительных органов.
– Правда, он не сказал, что проверять будете, – старпом вопросительно взглянул на Олега, с которым был знаком.
Но тот лишь пожал плечами и в свою очередь посмотрел на Костина. Старпом перевел на него выжидательный взгляд.
– Проводятся следственно-оперативные действия по уголовному делу, – сказал следователь официальным тоном. – Будьте добры, проводите нас на кухню.
– На камбуз, – машинально поправил старпом, с недоумевающим видом показывая дорогу.
Камбуз вместе со столовой и кают-компанией находился на юте. Когда они по вычищенной до блеска палубе подошли к двери, Костин кивнул своим подчиненным, оперативники встали слева и справа от входа, а майор первым вошел внутрь. В нос ему ударила струя горячего воздуха, наполненная запахом свиной тушенки, а глаза уперлись в огромную фигуру в перепачканном белом халате и белом колпаке, с половником в руке стоящую посреди прохода. Человек медленно обернулся на звук открываемой двери, и следователь увидел красное лоснящееся от пота добродушное лицо с короткими седыми усами.
– Степаныч, главный кок, – тихо сказал старпом, вошедший следом.
– Добрый день, прошу минуту внимания, – громко заговорил Костин, быстро оглядев небольшое помещение, плотно заставленное кухонной утварью.
Большая плита с кипящим на ней котлом, из-под крышки которого выбивались клубы белого пара, раскалила камбуз так, что трудно было дышать. Столпившиеся у входа оперативники и понятые, вошедшие следом, стали дружно покашливать. Их бледные физиономии резко контрастировали с красно-кирпичными обветренными лицами кока и двух матросов, сидящих на маленьких скамеечках и занятых чисткой картошки. Костин почувствовал, как пол уходит у него из под ног: он увидел, что человека с фотографии, переданной ему капитаном, здесь нет.
Взяв себя в руки, он произнес ровным голосом:
– Я следователь Александр Костин. Могу я поговорить с Наумом Петровичем Силиным?
После минутной заминки, нарушаемой лишь шипением плиты и бульканьем воды в котле, пожилой мужчина в колпаке кока, которого старпом представил как Степаныча, положил на стол половник, вытер руки грязноватым полотенцем и, сконфуженно потупившись, сказал хриплым басом:
– Так ведь, это… нету его.
– А где он? – спросил Костин.
– Да ведь… я ж докладывал, – кок повернулся к старпому, который растерянно моргал глазами.
– Э-э… А что же вы не сказали сразу, что вам нужен Боб? – медленно выговорил старпом, тщательно подбирая слова. – Он еще не вернулся с берега. Заболел, видимо.
В этот момент дверь отворилась и за спиной загораживающих вход людей раздался хорошо поставленный голос:
– Разрешите пройти.
Оперативники посторонились, и на камбуз неторопливо вступил капитан.
– Ну что? – суховато обратился он к Костину, окинув взглядом тесное помещение. – Надеюсь, все в порядке? Вы поговорили с Силиным?
– Его нет на сухогрузе, – металлическим голосом ответил тот, пристально глядя на капитана.
– Так! – капитан сдвинул брови и минуту помолчал, размышляя, потом обратился к майору. – Предлагаю продолжить разговор у меня.
Тот кивнул. Капитан велел старпому и коку следовать за ними и, выйдя из камбуза, первым поднялся по трапу на верхнюю палубу, где располагались каюты комсостава.
Едва они вошли в просторную капитанскую каюту, Костин сказал со злостью:
– Вы предупредили его. Вы за это ответите!
– Выбирайте выражения! Я не знал, что Силина нет на судне, – огрызнулся капитан, тоже начиная раздражаться. – И вообще, что это за самодеятельность? У вас есть ордер на арест?
– В соответствии с уголовно-процессуальным кодексом я как следователь имею право задержать лицо по подозрению в совершении преступления на сорок восемь часов. Расследуется дело об убийстве, а вы вместо помощи создаете препятствия нашей работе, – голос Костина звучал как нож. – Вы помогли подозреваемому скрыться.
– Силин подозревается в убийстве?! – у капитана вытянулось лицо.
Он переглянулся с побледневшим старпомом.
– Я сказал: расследуется дело об убийстве, а не подозревается в убийстве. Почему сегодня утром при нашем разговоре вы утаили от меня, что Силин не вернулся с берега?
– Да я сам не знал, черт возьми! – капитан, стараясь сдержать гнев, обернулся к старпому, который вытянулся в струнку. – Ты что мне в девять часов докладывал? Все на местах и приступили к работе!
Тот виновато потупился.
– Да мне Степаныч сразу не сказал, – старпом укоризненно глянул на стоящего рядом кока. – А когда через два часа он признался, что Боб так и не явился, вы уже уехали.
– Неужели в порту трудно найти своего капитана?
– Кто ж знал, что так обернется? Я думал, вы вернетесь, я доложу, – старпом покосился на следователя. – Тем более, по словам Степаныча, Боб жаловался на плохое самочувствие перед тем как списаться на берег. Верно? – он повернулся к коку.
Тот закивал, глядя на капитана с видом напроказившей собаки, и торопливо заговорил:
– Он предупреждал, что, может, пойдет в поликлинику, сердце, говорит, пошаливает.
– Почему сразу не доложил?
– Так ведь жалко. Зачем подставлять человека? Думал, может, он к обеду оклемается, придет.
– Э-эх, да ладно, – неожиданно прервал путаную речь кока капитан, махнув рукой. – Чего уж тут выкручиваться! – он повернулся к Костину. – Поддают они, товарищ майор, почти все. Как сойдут на берег, то один, то другой в запое, так что на самом деле опоздания у нас не редкость. Мы смотрим сквозь пальцы, лишь бы работа шла. А что делать с таким народом? – он смешно растопырил короткие пальцы обеих рук.
Моряки облегченно вздохнули, поняв, что больше не надо выдумывать оправдания.
– Значит, Силин тоже в запое бывал не раз? – спросил следователь кока.
Тот ответил не сразу.
Пожевав губами, он пожал плечами и неуверенно сказал:
– Да он какой-то, не поймешь, что за человек. Вроде выпить любит, но чтобы в стельку напиваться, не помню такого. Он всегда меру знал, хотя, с другой стороны, чего не бывает.
– Понятно, – холодно простившись, Костин вышел из каюты к ожидавшим его оперативникам. – Проверим домашний адрес. Поехали!
Силин, как следовало из его личного дела, проживал на Вокзальной улице, недалеко от порта. В обветшавшем здании постройки шестидесятых годов прошлого века черного хода не было, поэтому вся опергруппа поднялась по узкой лестнице на третий этаж, где находилась нужная квартира. На долгий звонок и стук в дверь никто не ответил.
– Так, один в домоуправление за слесарем, другой – понятых, живо! – скомандовал своим помощникам следователь, а сам нажал кнопку звонка соседней квартиры.
Через несколько минут дверь открыла пожилая неопрятно одетая женщина с блеклыми глазами. Хмуро взглянув на удостоверение Костина и выслушав его вопросы, она неохотно рассказала, что соседа знает плохо, так как он дома бывает редко и вообще человек угрюмый и необщительный. Последний раз видела его в пятницу поздно вечером.
Майор встрепенулся:
– Как он был одет?
Соседка неожиданно рассмеялась:
– Странно, что вы спросили. Чудно был одет, вот как.
– А точнее?
– Я его даже сначала не узнала. Вышла вечером, как обычно, ведро на помойку вынести и возвращаюсь. Вдруг вижу, в наш подъезд быстро прошмыгнул какой-то мужик в шляпе и сером костюме. Я еще подумала: к кому же это гость на ночь глядя? И на всякий случай поспешила, мало ли что. А когда уже подходила к своему этажу, услышала, как дверь хлопнула. И тут только я поняла, что это Наум.
– Что же в его одежде было чудного?
– Ну, костюм на нем висел как на клоуне, как будто не его он. Да и вообще он сроду костюмы не носил. Всегда ходит в потертых джинсах и какой-нибудь разрисованной футболке, по-молодежному, а когда холодно – в куртке.
– Какая у него куртка?
– Обычная, дешевая, из грубой кожи.
– Цвет?
– Коричневая.
В этот момент вернулись оперативники с понятыми, начальником ЖЭКа и слесарем, который, немного повозившись с замком, вскрыл квартиру Силина. Она была пуста. На кухонном столе валялись засохшие корки черного хлеба и обрезки колбасы, на плите стояла открытая кастрюля, наполовину заполненная мутной жидкостью.
«Похоже, хозяин не появлялся дома уже дня три», – отметил про себя следователь, морщась от запаха прокисшего супа. – Бутылок из-под спиртного нигде не видно, так что версия капитана относительно запоя отпадает».
Настроение у Костина было прескверное.
«И тут опоздал. Грош мне цена как сыщику!» – думал он в отчаянии, входя в большую неприбранную комнату.
Обставлена она была крайне скудно, с обшарпанной мебелью еще советских времен резко контрастировал новенький телевизор «Сони» с огромным плоским экраном. И никаких фотографий – ни на стенах, ни на письменном столе, ни на старомодном пузатом комоде.
– Разрешите приступить, товарищ майор?
Он кивнул, и началась рутинная процедура обыска. Соседка, которую Костин тоже пригласил в качестве понятой в расчете получить какую-нибудь информацию о привычках Силина, с любопытством оглядывалась по сторонам.
Внезапно она издала удивленный возглас:
– Смотрите-ка! Игрушка!
Следователь взглянул в ту сторону, куда указывала женщина, и увидел в углу комнаты за торшером валяющегося на полу маленького желтого медвежонка.
– А почему вас это так поразило? – спросил он, наклоняясь и подбирая плюшевую игрушку.
– Да Наум ненавидит детей! – с негодованием фыркнула соседка. – Ко мне внуки когда приезжают, боятся ему на глаза попадаться, он так всегда на них орет! Хорошо хоть он на корабле работает, поваром что ли. Чаще бывает в море, чем дома.
Костин, слушая, кивал, машинально вертя медвежонка в руках. Игрушка была плохонькая, топорно сработанная.
«Обычная турецкая дешевка, – подумал он. – Стоп! А это что?»
Грубый шов на спине медвежонка в одном месте был распорот, и, осторожно раздвинув края, следователь обнаружил внутри небольшую полость. Она была пуста, но майор нисколько не сомневался, что это тайник. Он усмехнулся.
«Ловко придумано. Идеальное место для контрабанды. Подарок для любимого племянника – и никаких подозрений. Интересно только что? Наркотики? – он мысленно прокрутил эту версию. – Нет, вряд ли. Сухогруз ходит в Турцию, скорее ювелирка».
А вслух коротко приказал, передавая медвежонка сотруднику, делающему опись изымаемых вещей:
– На экспертизу.
Возвращаясь в управление, Костин напряженно размышлял, стараясь понять логику преступника.
«Заподозрил убийца что-то неладное из-за моей неосторожности при проведении расследования или он действует в соответствии с каким-то своим планом?» – эта мысль не давала ему покоя.
Однако подумать над ней как следует ему не удалось. В управлении его ждал очередной сюрприз. Не успел он перешагнуть порог своего кабинета, к нему подлетел сержант Бойков, оставленный сегодня в отделе на хозяйстве.
– В пятнадцать тридцать поступил звонок от директора музея, – с ходу начал докладывать сержант, волнуясь. – Я сразу стал звонить в порт, но вас найти не смогли…
– Подожди, Влад, – устало поморщился Костин. – Не тарахти, говори по порядку. Что сказал Кичин?
– Сегодня ночью ограбили его дачу.
– Черт! Этого только недоставало! – следователь резко развернулся и быстро направился в отдел, где вернувшиеся оперативники только собирались поставить чайник.
Заглянув в комнату, он виновато вздохнул и грустно сказал:
– Ребята, по коням! Не судьба нам сегодня отдохнуть.
Через сорок минут они прибыли на место происшествия.
«Ну и видок!» – подумал Костин, входя в просторную комнату, богато обставленную, но сейчас представлявшую собой жалкое зрелище.
Вся мебель перевернута, обшивка дорогих кресел и дивана изрезана в лоскуты. По комнате, как снег в зимний день, кружил пух из распоротых подушек.
– Моя бабушка в таких случаях говорила: «как Мамай прошел»! – вполголоса заметил он.
Оперативники громко засмеялись.
– Тише, – шикнул на них майор, – хозяева обидятся.
Он медленно прошелся по комнате. В дальнем углу, обозначенном пыльным прямоугольником, где раньше стоял диван, сейчас кверху дном валявшийся рядом, часть паркета была разобрана, открыв взорам присутствующих темный квадратный проем.
– Это что же, тайник? – поинтересовался Костин у хозяина, который подошел к нему с растерянным видом.
– Да-а, видите ли…
– Что вы тут прятали?
– Ну, кое-что, на черный день.
– Деньги надо хранить в банке, – нравоучительно заметил следователь.
– Я так и делаю. Здесь, собственно, денег не было, – ответил Кичин, запинаясь.
– А что?
– Так, кое-какие ювелирные украшения жены.
Костин строго посмотрел на переминающегося с ноги на ногу директора музея:
– Вы напрасно стараетесь говорить столь неопределенно. Вам все равно придется составить опись украденного. Иначе как мы найдем ваши вещи?
Кичин неожиданно замялся.
– Э-э… да, собственно, ничего не украли, – наконец промямлил он, покраснев.
Следователь насторожился.
– Вы хотите сказать, что воры не взяли ничего из драгоценностей? – спросил он, пристально глядя на Кичина.
Тот кивнул:
– Как ни странно.
– Та-ак, – протянул майор. – А деньги?
– Деньги пропали, – директор музея подошел к серванту и, выдвинув один из ящиков, вынул изящную коробочку из слоновой кости. – Видите, пустая. Но мы много денег здесь не держим, так что…
– Понятно. Жаль, что вы не подождали с проверкой, пока мы не снимем отпечатки, – следователь хмуро наблюдал, как Кичин нервно теребит в руках коробку. – Маловероятно, конечно, что преступник был без перчаток, но все же.
– Да что вы! – директор музея в волнении прижал руки к груди. – Я как приехал около трех и увидел этот… разгром, сразу позвонил в управление, и до прихода ваших сотрудников ничего не трогал.
– Правильно сделали, – просветлел Костин и, оставив Кичина, направился навстречу высокому худому человеку с пронзительным взглядом, который в этот момент спускался по лестнице со второго этажа.
За ним следовал вихрастый парень, перепоясанный крест-накрест, как пулеметчик, кожаными ремнями, на которых висели фотоаппарат и устройства для спецсъемки. В руках он держал небольшую видеокамеру.
– Мое почтение, Осип Ренатович. Привет, Валентин. Вижу, вы уже закончили? – обменявшись рукопожатиями с коллегами, Костин взял эксперта-трасолога под руку. – Что скажешь?
– Немного, к сожалению, – эксперт метнул на майора острый взгляд из-под густых бровей. – Отпечатков пальцев не обнаружено.
– И на коробке с деньгами тоже? – следователь кивнул на стоящего в отдалении Кичина, который все еще держал в руках изящную вещицу.
– Тоже. Преступник был в перчатках.
– Он был один?
– Да. Есть неплохие следы ботинок: на террасе, когда, открыв замок, он проник в дом, шел по сырой земле, и на линолеуме остались четкие отпечатки, и на чердаке, там пыльно, и следы повсюду. Он не удосужился их стереть.
– Должно быть, спешил.
– Или не заметил. Он был здесь ночью. С фонариком не много увидишь, не будучи профессионалом.
Костин ухватился за последнюю фразу:
– Думаешь, дилетант?
– Ну, если и рецидивист, то явно не домушник.
– Но хоть чем-нибудь порадуешь, Осип Ренатович?
Эксперт задумчиво почесал подбородок:
– Зайди завтра в лабораторию, часов в десять.
– Понял.
– Товарищ следователь! – раздался позади задумавшегося Костина неуверенный голос Кичина.
– Да? – рассеянно обронил майор. – Слушаю вас.
– Зачем они это сделали, если не взяли ни одной ценной вещи? Что им было нужно?
Костин молча пожал плечами, хотя у него был ответ на этот вопрос. Но ответ был крайне непохож на все, с чем он сталкивался за годы своей службы, и это беспокоило опытного сыщика. Он чувствовал, что не знает чего-то важного и главное от него ускользает.
«Несомненно, преступник искал похищенную из музея табличку. Это означает, что парень не передал ее заказчику. Возможно, решил действовать самостоятельно, нарушив таким образом соглашение. Вот и мотив для убийства. Но дальше я абсолютно ничего не понимаю. Кому нужна древняя глиняная табличка, причем настолько, что из-за нее совершено уже два убийства? Это же не золото!» – майор тяжело вздохнул и повернулся к директору музея.
– Кстати, насчет тетради, – перевел он разговор на другую тему. – Помните? Вы ведь меня обманули, не так ли?
– Да, – директор музея сокрушенно вздохнул. – Чего уж теперь скрывать.
– Вас просил об этом сын?
– Н-нет…
– Опять лжете, – Костин строго посмотрел на собеседника. – Неужели вы не понимаете, что должны говорить правду, чтобы помочь нам найти убийцу вашего сына?
Кичин вдруг закрыл лицо руками, и его плечи затряслись от рыданий.
– Простите… сейчас, – он отвернулся к окну.
Через несколько минут, взяв себя в руки, он вытер глаза и торопливо заговорил:
– Да, я все скажу. После разговора с вами Валера вернулся сам не свой. Он сказал, что вы его запугивали, что он боится, и попросил меня подтвердить его рассказ, будто я хотел захватить забытую им тетрадь домой, но забыл и оставил ее на столе секретаря.
– Но он как-то объяснил вам, зачем ему потребовалось это вранье?
– Он сказал: уже войдя в музей, вспомнил, что отдал тетрадь однокурснику списать лекцию.
Костин пожал плечами:
– Но почему он не сказал об этом мне?
– Валера объяснил, что соврал, не подумав, а потом уже не мог от своей версии отказаться, чтобы не выглядеть глупо. На самом деле никакой тетради я не видел. Но я не понимаю, почему это для вас так важно. Это ведь не имеет отношения к краже, тем более к убийству уборщицы.
Следователь взглянул на директора, прикидывая, сказать ли ему правду о сыне, и, поколебавшись несколько минут, решил пока не говорить.
«Почему-то всегда многое выясняется, когда уже поздно», – тоскливо думал он, возвращаясь в город и равнодушно глядя из окна машины на проносящуюся мимо увядающую зелень садов.
Глава 21
Возвращаясь в город, Гисахис думал, тоскливо глядя на обильную зелень общинного сада, мимо которого медленно двигалась повозка:
«Ну почему всегда многое выясняется, когда уже поздно?!»
Вместе с группой лучших агентов Васти во главе с самим мешеди и отрядом людей палицы, выделенных Хапрассуном, писец принимал участие в розыске бежавшего Тамаса. С рассвета они прочесывали окрестности на расстоянии дня пути пешего человека, но безрезультатно, и к вечеру были вынуждены прекратить поиски, чтобы успеть вернуться в город до наступления темноты. Гисахис взглянул на мрачное лицо Васти, сидевшего рядом. Глава секретной службы тяжело переживал свое поражение, и писец понимал его. Будь это любой другой день, они могли бы разбить лагерь в лесу и наутро продолжить преследование лаххийского шпиона, но сегодня был канун Нового года. В полночь начнется ритуал пурулли, на котором должна присутствовать вся община. Находиться в это время за пределами поселений хаттам строжайше запрещалось.
«Ночь пурулли – граница между двумя годами, – зазвучал в мозгу писца скрипучий голос Зиварии. – В этот короткий промежуток времени, который не принадлежит ни прошлому, ни будущему, открываются врата нижнего мира и злой дух Уае получает безраздельную власть на земле. Людям опасно быть в эту ночь вне стен города. Чтобы их не уничтожили силы хаоса, они должны собраться вокруг царя в спасительном ритуале».
От зловещих речей прорицателя мысли Гисахиса незаметно вернулись к событиям последних суток, миновавших с того момента, когда он, убедив Васти в виновности Тамаса, бросился к царю.
;
Весь путь до покоев Табарны он проделал бегом, понимая, что промедление может стоить царю жизни, но встретивший его в приемной Антухса на просьбу о срочном приеме только пожал плечами и посоветовал ждать. Табарна был занят. Он принимал специального посланника правителя Субарту, причем общение в нарушение протокола происходило с глазу на глаз.
– Беседа длится уже второй час, – доверительно сказал писцу Антухса. – Крайне важный разговор, – добавил он многозначительно.
Гисахис никак не отреагировал на это замечание. Он лучше главного распорядителя понимал, в чем дело. Зная Табарну как мудрого правителя, он нисколько не сомневался, что в преддверии похода на Лахху царь постарается заручиться поддержкой соседних государств. Однако сейчас его волновало другое. Успеют ли они схватить шпиона, прежде чем тот нанесет решающий удар?
«Что же там Васти медлит?» – беспокойно думал он, нетерпеливо меряя шагами приемную.
Мешеди тем временем, отдав приказ страже никого не выпускать с территории дворца, с группой своих людей ворвался в апартаменты Тамаса. Однако несмотря на позднее время главного чашника дома не оказалось. Разъяренный Васти распорядился обыскать все помещения дворца за исключением покоев государя. Высшие сановники, к которым в одиннадцатом часу вечера вдруг стали вваливаться вооруженные боевыми топорами люди жезла, бесцеремонно и без объяснения причин обшаривая все комнаты, испуганные и возмущенные, собрались в центральном дворе. При появлении мешеди гомон усилился. Придворные окружили Васти, требуя разъяснений, но он, прорычав лишь, что речь идет о безопасности страны, помчался в южный двор, где группа Хапантали по его приказу, перекрыв оба выхода из кухни, изымала сосуды с напитками, предназначенными для новогоднего пира. К его приходу они уже закончили работу на кухне и перешли к винному складу, тоже взятому под охрану. Хапантали провел мешеди в небольшое подсобное помещение между кухней и бойней, куда перенесли опечатанные сосуды с винами, сикером, фруктовыми соками и чистой водой. Васти скользнул взглядом по рядам золотых узкогорлых кувшинов, серебряных ритонов [1], керамических пузатых жбанов с лепным орнаментом, на крышках которых красовались одинаковые глиняные нашлепки с оттисками официальной печати его службы, изображающей жезл с двухголовым харасом. Удовлетворенно кивнув, он подошел к стоящему у окна квадратному складному столу из бука, заставленному разнообразными глиняными и металлическими сосудами с плотно притертыми крышками. Сидящий за столом худощавый человек с серебряными браслетами на обеих руках, поднеся к самым глазам маленькое круглое блюдечко из горного хрусталя, в центр которого он только что капнул немного вина из стоявшего рядом кувшина с клювообразным носиком, внимательно рассматривал густую темно-красную жидкость.
– Ну что, Гаццу? – обратился глава секретной службы к специалисту по распознаванию ядов. – Есть что-нибудь?
Тот на мгновение оторвался от созерцания винной лужицы и бросил на мешеди пронзительный взгляд из-под густых бровей.
– Пока ничего. Но я успел проверить очень немного, – он кивком указал на узкую деревянную скамью за спиной, на которой стояли шесть распечатанных сосудов. – Это работа на многие часы.
– А ускорить никак нельзя? – нерешительно спросил Васти.
– Я не черный маг и не оракул, владеющий сокровенным знанием, – заворчал Гаццу, сразу ощетинившись. – Я получаю знания в результате кропотливых исследований. Каждый образец я проверяю на цвет, плотность, запах, а затем подвергаю реакциям с разными минералами и кислотами. Чтобы отработать все это, – он посмотрел на длинные ряды сосудов, – потребуется не меньше суток. Хочешь скорее – можешь позвать Зиварию, я возражать не стану. Если, конечно, он согласится отвечать за последствия.
– Ладно, ладно, не горячись, я же не знаком со спецификой твоей работы, – поспешил успокоить обидчивого Гаццу мешеди.
Он вздохнул и обернулся к ожидавшему распоряжений Хапантали:
– Ну что ж, продолжайте. Как только обнаружите яд – немедленно доложи, я иду к царю.
В приемной Табарны он застал в волнении мечущегося по комнате Гисахиса, расстроенного тем, что до сих пор не удалось попасть на прием к государю. Увидев Васти, писец резко остановился и вопросительно посмотрел на мешеди, который ответил ему тяжелым взглядом и отрицательно покачал головой. Покосившись на Антухсу, с важным видом стоящего у входа в кабинет царя, Васти сделал знак Гисахису и вышел за дверь.
Писец молча последовал за ним:
– Что?!
– Тамас исчез, – тихо сказал глава секретной службы с каменным лицом. – Мы опоздали.
– Не может быть!
Васти удрученно кивнул:
– Похоже, он покинул дворец еще до того, как ты догадался.
– А отравленное вино нашли?
– Пока нет. Гаццу работает, это ведь довольно длительная процедура.
– Почему ты не привлек Вашара? – спросил Гисахис. – Дело пошло бы быстрее.
Васти нахмурился:
– А история с исчезновением яда «черной вдовы»? Забыл? Вашар еще не очищен от подозрений. Кроме того, мне не нравится его дружба с Тамасом. Здесь нужен человек, которому я всецело доверяю. Ты же понимаешь – рисковать нельзя.
– Согласен.
В этот момент дверь приемной распахнулась, и Антухса, склонившись в почтительном поклоне, пропустил урартского посланника, закутанного в темный дорожный плащ.
Затем он обернулся к посторонившимся Васти и Гисахису и негромко произнес:
– Государь ждет вас.
Гисахис с содроганием вспомнил искаженное яростью лицо Табарны, когда они с Васти, стараясь не перебивать друг друга, изложили, как был раскрыт лаххийский резидент, и в заключение назвали его имя. Царь слушал молча и, лишь когда прозвучало имя Тамаса, не удержавшись, издал невнятный звук, похожий на рык. Услышав, что шпиону удалось бежать, он резко поднялся с трона из черного финикийского дерева, отделанного золотом, и коротко приказал:
– Догнать!
;
Писец снова искоса взглянул на главу секретной службы. Трудно было предсказать, во что выльется гнев Табарны, когда тот узнает о неудачной погоне.
«Но в любом случае Васти не позавидуешь», – с сочувствием подумал он.
Процессия тем временем подъезжала к городу Хатти. Сады уступили место убогим домам из необожженного кирпича с плоскими крышами из сплетенных и обмазанных глиной ветвей. Здесь на городских окраинах жили арнувала – бывшие пленные, в течение десяти лет после войны считавшиеся государственными рабами, и вольноотпущенники – уже не рабы, но еще не члены хаппиры. Затем повозка, в которой находились писец и мешеди, подпрыгивая на крупном гравии, въехала на улицу горшечников. Слева и справа от дороги потянулись покрытые каменными плитами дренажные каналы, к которым по обеим сторонам улицы примыкали трубы из обожженной глины, отводившие канализационные воды от домов по пристроенным к стенам водостокам из каменных блоков. Когда они в сгущающихся сумерках входили во дворец через боковую дверь рядом с Царскими воротами, с башни объявили семь часов пополудни. До начала ритуала пурулли оставалось пять часов, и кругом царила суматоха: все были заняты последними приготовлениями к главному событию года. В южном дворе основная суета происходила вокруг кухни, где как раз начали готовить еду к ритуальному пиру, которым всегда завершаются новогодние торжества. Печи работали на полную мощность, и по двору растекался сильнейший запах, в котором затейливо смешивались ароматы свежеиспеченного хлеба, жареного мяса и изысканных каламских специй. Пройдя через арку в центральный двор, Васти и Гисахис едва не столкнулись с Вашаром. За ним двое людей святилища несли огромный глиняный горшок с вечнозеленым деревом эя, на ветвях которого покачивалось золотистое руно ягненка.
– Куда это вы тащите священное дерево? – нахмурившись, спросил Васти главного жреца. – Ведь скоро начнется обряд.
– Вот именно. Времени осталось в обрез, а эти бездельники забыли совершить омовение эя, – ответил запыхавшийся от непривычной для него быстрой ходьбы Вашар, сердито покосившись на своих подчиненных, которые виновато опустили головы. – Пришлось лично проконтролировать. Сейчас возвращаем его на место, – жрец перевел дух и торопливо зашагал к северному двору.
Люди святилища, сгибаясь под тяжестью горшка, поспешили за ним.
– Понятно… – протянул мешеди, провожая жреца подозрительным взглядом, затем обернулся к Хапантали.
– Ты все-таки присматривай за ним, – понизив голос, приказал он.
– Слушаюсь.
– Теперь вот что: пока я буду у царя, ты должен…
Гисахис не стал слушать, какие еще указания даст Васти своему помощнику. Дружески пожав запястье мешеди, он кивком простился с ним и быстро направился к себе в канцелярию. Они стояли недалеко от нее, и писцу вдруг почудилось в глубине окна какое-то движение. Войдя внутрь, он с горящим факелом в руке обошел помещение, внимательно осматривая каждый угол, но никого не обнаружил. Все вещи были на своих местах, и тростниковая палочка для письма, упавшая, когда он в спешке покидал комнату, так и валялась на полу. Гисахис зажег светильник, погасил факел и сел за стол, обхватив голову руками. К горечи и отчаянию, которые теперь были его постоянными спутниками, добавилось смутное ощущение неотвратимости чего-то ужасного.
– Тогда придет змея и город оплетет своими кольцами, – застучали у него в висках непонятные слова Зиварии, наполняя душу тяжелым предчувствием беды.
В этот момент за дверью послышались неторопливые шаги и покашливание. Писец, вздохнув, стряхнул с себя оцепенение и поднялся навстречу вошедшему в комнату Аркамми. Акробат был в легкой черной тунике и кожаных сандалиях. В руках он держал большую искусно вырезанную из дерева голову дракона, покрытую блестящей медной чешуей. Из полураскрытой пасти свешивался длинный раздвоенный язык.
– Как тебе Змей? – негромко спросил Аркамми, окидывая Гисахиса проницательным взглядом.
– Змей изумительный, – слабо улыбнулся писец. – Ты что, решил в этом году сменить роль? Раньше ты всегда изображал бога Грозы.
– Бог Грозы мне уже не по зубам, слишком много приходится скакать, – усмехнулся акробат. – Это роль для тех, кто помоложе.
– Ты доволен репетициями, все в порядке?
Аркамми чуть помедлил с ответом, потом как-то нерешительно повел плечами и сказал:
– Труппа к ритуальной битве готова. Но, знаешь, у меня очень странное ощущение, впервые в жизни. Словно, как бы это сказать, надвигается что-то. Как перед бурей, понимаешь?
– Думаю, что понимаю, – медленно ответил Гисахис, в свою очередь бросив на акробата острый взгляд.
– Причем непонятно, откуда это чувство, – продолжал размышлять вслух Аркамми, – шпионов вроде бы переловили.
– Тамасу удалось бежать, – резко сказал писец.
– Да, но во дворце его нет, значит убийств больше не будет. Все напитки проверены.
– Кстати, – встрепенулся Гисахис, – нашли отравленное вино?
Аркамми отрицательно покачал головой:
– Я недавно видел Гаццу, еле живого от усталости, но довольного. Он утверждает, что в проверенных им напитках яда нет.
Писец нахмурился:
– Странно. Что-то мне не верится, чтобы злодей сбежал, не выполнив своей задачи. А точно все проверили?
– Люди жезла обычно работают на совесть.
– Да, но…
– Видимо, он просто не успел.
– Возможно, – однако с лица Гисахиса не сходило тревожное выражение.
За разговором они вместе вышли во двор и неторопливо направились к площадке у Львиных ворот, где по обычаю происходило первое событие новогоднего обряда – символический бой бога Грозы со Змеем. Перед закрытыми воротами стояли одетые в ритуальные костюмы акробаты. Аркамми, дружески кивнув Гисахису, присоединился к своим, а писец через узкую боковую дверь вышел на площадь, которая уже начала заполняться народом. Хотя в связи с гибелью царевны торжества пурулли в этом году проходили по сокращенной программе, все же в воздухе ощущалось приближение праздника. На площади, ярко освещенной факелами, стоял разноголосый гомон, люди повеселели и, надев лучшую одежду, поздравляли друг друга с наступлением нового года. Наконец, раздались трубные звуки рога, возвещающие выход царя. Табарна в очень красивой накидке ярко-алого цвета, окруженный высшими сановниками в праздничных нарядах, прошел через всю площадь и сел на трон, к высокой спинке которого были привязаны три ленты – красная, белая и синяя. Шум постепенно стих, и в тишине особенно торжественно прозвучал голос глашатая с башни, объявившего двойной час. Царь взглянул на стоящего перед ним жезлоносца и медленно склонил голову. Хари ответил глубоким поклоном и, подойдя к музыкантам, подал знак к началу ритуала. Под чарующую мелодию хунцинары [2] женский хор запел песню, прославляющую бога Грозы, а из распахнутых Царских ворот стали выходить участники битвы. Первым появился акробат, исполняющий роль бога Грозы, стоя на быке, которого изображали двое акробатов, согнувшихся под плотной коричневой тканью. Бык ритмичным торжественным шагом двинулся по кругу, в такт движению он медленно поводил вырезанной из дерева головой с медным кольцом в ноздрях и большими медными рогами. Актер, исполняющий роль бога Грозы, с небольшой черной бородкой в высокой конусообразной шапке, украшенной самоцветами, был одет в лилово-пурпурную тунику с длинными рукавами и кожаным поясом. В левой руке он держал боевой топор, в правой – золотое искривленное копье, символизирующее молнию. Затем послышались тревожная дробь хухупала [3], и из ворот показался Змей, в создании которого участвовали четыре акробата, скрытые под большим черным полотнищем, перехваченным в нескольких местах блестящими медными кольцами. Дракон, извиваясь и издавая громкий рык, занял место напротив бога Грозы. Длинный хвост чудовища, увенчанный наконечником копья, яростно бил по земле. Под крики толпы и дробь хухупала ежегодная битва началась. Гисахис, стоявший с краю, не следил за привычным действом. Его рассеянный взгляд скользил по возбужденным лицам обступивших площадку людей, отыскивая Васти, однако того нигде не было видно. Не удалось ему встретить мешеди и во время шествия к святилищу. И лишь когда в центральном зале начался ритуальный танец сопровождения царя к статуе Вурункатти, он наконец заметил начальника секретной службы. Васти, полускрытый колонной, стоял недалеко от жертвенного стола, внимательно наблюдая, как справа и слева от царя двое танцоров кружатся вокруг своей оси с поднятыми вверх руками. Гисахис попытался подойти к мешеди, но, плотно сжатый толпой, не смог сдвинуться с места.
«Ладно, подожду до окончания обряда», – подумал он.
После ритуального танца жрецы поставили перед статуей бога блюда с жертвенными яствами и вином, а затем наступил самый торжественный момент: Вашар на вытянутых руках внес кубруши – золотой сосуд в виде двухголовой утки – с новогодним напитком марнува, приготовленным из виноградного вина и пряностей за четверть луны до пурулли. Гисахис с чувством растущей тревоги смотрел, как Вашар, сломав глиняную печать, наливает из кубруши вино, как светлая густая жидкость льется в высокий золотой кубок на тонкой ножке, как Табарна, подняв кубок, подносит его к губам. Вдруг все его существо пронзила чудовищная мысль.
– Стойте! – закричал он и изо всех сил рванулся к жертвеннику, возле которого стоял царь. – Не пейте!
Стоящие рядом люди обернулись на него с удивлением. Васти, резко обернувшись, метнул на писца быстрый взгляд и вдруг как кошка прыгнул к царю. Но Табарна уже сделал глоток и тут же поперхнулся. Все взгляды обратились на царя, который выронил кубок и обеими руками схватился за горло, задыхаясь. Он покачнулся, Васти и старейшина хаппиры подхватили его и осторожно положили на пол. Тело царя несколько раз изогнулось в сильнейшей судороге и вдруг замерло. Собравшиеся оцепенели от ужаса.
Некоторое время в святилище стояла полнейшая тишина, затем Каум медленно снял шапку и, преклонив колени, негромко сказал:
– Царь умер. Он стал богом.
Потрясенные происшедшей на их глазах трагедией люди молча снимали головные уборы и становились на колени. Гисахис, подбежавший к жертвеннику, опустился на пол рядом с телом Табарны. Скорбно взглянув на лицо царя, он низко склонил голову и почувствовал слабый запах горького миндаля.
Примечания к главе 21
1. Ритон – в древности сосуд в виде головы животного.
2. Хунцинара – большая арфа.
3. Хухупал – разновидность барабана.
Глава 22
– Запах горького миндаля, правда, слабый.
– А-а, почувствовал, – эксперт взглянул на Костина, наклонившего голову над пробиркой с белым порошком. – Что это, как думаешь?
– Цианистый калий, разумеется, – пожал плечами следователь.
– Вот и не угадал! – торжествующе воскликнул собеседник майора, отбирая у него пробирку. – Давай сюда, а то надышишься отравой.
– Что же тогда?
– Мышьяк, вернее, продукт его окисления – мышьяковый ангидрид.
– Странно, я всегда считал, что этот яд пахнет чесноком.
– Ошибочка. Запах чеснока при нагревании издает самое ядовитое из соединений мышьяка – мышьяковистый ангидрид. Конечно, учитывая, что по виду они почти неразличимы, понятно, почему их часто путают, но что касается химических свойств, разница существенная. Во-первых...
Костин покорно вздохнул и приготовился к длинной лекции. Все в управлении знали, что Осип Ренатович Алин, лучший в области специалист по обнаружению следов, обожал ставить химические опыты с самыми различными веществами и самыми неожиданными результатами, и майор понимал, что нечего и думать о получении нужной информации, пока тот не слезет со своего конька. Следователь зашел в криминалистическую лабораторию в десять утра, как они вчера договорились, в надежде услышать что-нибудь полезное относительно незваного гостя Кичиных. Когда наконец Алин, перебрав все мыслимые и немыслимые свойства мышьяковых окислов, удовлетворенно откинулся на спинку стула, он решил, что настал удобный психологический момент для перехода к делу.
– Очень интересно. Кстати, Осип, насчет вчерашнего осмотра. Есть что-нибудь для меня?
Эксперт искоса взглянул на Костина, помолчал несколько секунд, сосредоточиваясь на новой теме, затем встал и осторожно вынул из стоящего на столе ящика гипсовый слепок.
– Вот, смотри.
– Ботинок большого размера. Ну и что?
– Смотри внимательно, – Алин указал пальцем на заднюю часть следа. – Видишь эту неровность?
– Да. Что это означает?
– Передний срез каблука на правом ботинке имеет дефект. Когда-то он был поврежден острым предметом, и на нем осталась небольшая выемка почти треугольной формы.
– Так-так. Хорошо. Что еще?
– Еще особенность дорожки следов на чердаке, – эксперт разложил на столе фотографии. – Судя по ширине шагов и углу разворота стопы, мы имеем дело с человеком среднего роста, работающего или работавшего на морском судне: походка явно моряцкая.
– Угу, – Костин кивнул.
Это подтверждало его версию о том, что разгром на даче Кичиных учинил Силин. Он подумал об этом еще вчера, как только выяснилось, что взлома не было: на сложном цилиндровом замке, который простой фомкой не откроешь, не обнаружено ни одной царапины. Значит, преступник имел ключ, которым завладел после убийства Валеры. Директор музея подтвердил, что у сына были все ключи, в том числе от дачи, но при осмотре одежды убитого их не нашли.
– Теперь результат анализа игрушки из квартиры Силина, – продолжал между тем Алин. – В полости обнаружены микрочастицы золота.
– Ювелирка! Я так и думал.
– Да, без сомнения, контрабанда: низкопробное турецкое золото. Можно смело объявлять в розыск.
– Уже. Он не только контрабандист, но и убийца.
Эксперт поднял брови:
– Уверен?
– На девяносто девять процентов.
Вернувшись к себе, Костин занялся изучением пришедших из МУРа материалов о рецидивистах, специализирующихся на кражах из музеев. Его внимание привлекло показание одного взятого недавно московскими оперативниками м;кли, как называют себя воры антикварных изделий. На допросе он между прочим рассказал, что примерно месяц назад из-за границы поступил заказ на музейные таблички из зеленой глины. Причем подчеркивалось, что цвет должен быть только зеленый, и вознаграждение обещано значительно больше того, какое можно получить при сбыте «голдешника или булыги», как выразился задержанный, то есть золота и драгоценных камней. На вопрос, не удивил ли «специалистов» такой нестандартный заказ, макля ответил, что от шварцманов («скупщиков краденого антиквариата, произведений искусства и драгоценностей» – в скобках пояснял составлявший текст оперативник) можно ожидать чего угодно, поскольку каждый зациклен на своем тырбан; (предмете воровства) и все они чокнутые.
«Почему некто готов за глиняные таблички платить дороже, чем за золото и драгоценные камни?» – задумался следователь, еще раз перечитав сообщение коллег из московского угрозыска.
Объяснение пойманного рецидивиста в этом смысле ничего не давало.
«Любая зацикленность имеет свою причину. Кто-то скупает картины Рембрандта, чтобы ими любоваться, кто-то, рассчитывая перепродать в будущем намного дороже, но действиями обоих руководит логика, хотя у каждого она своя. А какой логике следует скупщик краденых табличек из зеленой глины? И почему только из зеленой? Бред! – Костин затряс головой, словно пытаясь стряхнуть с себя не поддающиеся объяснению факты. – Какой-то коллекционер древностей внезапно сошел с ума? Новый вид психоза – мания зеленых табличек?»
Его взгляд, рассеянно блуждавший по кабинету, машинально остановился на лежащей в дальнем углу стола синей папке с надписью «Кража из музея, экспонат № 255».
«Это редчайшее свидетельство о культуре древней эпохи», – вспомнил он слова Сергея Лыкова, сказанные во время их первой встречи.
Тогда эти исторические экскурсы казались ему крайне неуместными, отвлекающими от дела, и вызывали лишь раздражение.
– Свидетельство, свидетельство… – забормотал следователь, извлекая нужный протокол.
Бегло просмотрев показания историка, он буркнул себе под нос:
– Кажется, я свалял дурака.
И потянулся к телефону.
Через полчаса он уже сидел напротив Сергея Лыкова в его рабочем кабинете. В музее несмотря на все трагические события жизнь шла своим чередом, и в настоящий момент Белла Коробова заканчивала экскурсию для большой группы школьников, заполнивших гулкие помещения перешептыванием, приглушенным хихиканьем и звуком шагов.
– Я все-таки не совсем уяснил из телефонной беседы, что конкретно вас интересует? – историк вопросительно посмотрел на своего гостя, протягивая ему чашку горячего кофе.
– Если бы я знал, – проворчал Костин.
– Не понимаю.
– Вот и я не понимаю, – следователь взглянул прямо в глаза собеседнику. – Чувствую, что не понимаю главного, а без этого дело рассыпается. Расскажите мне для начала о глиняных табличках. Откуда они взялись, зачем и в чем их ценность сегодня?
Лыков медленно снял очки и задумчиво потер переносицу.
– Вот, значит, к какому вы пришли к выводу. Ну что ж, – прервал он сам себя и заговорил четко и деловито, словно в институтской аудитории. – Так вот, прошлое человечества становится нам известным лишь в той мере, в какой о нем рассказывают письменные памятники, к которым относится и клинопись на глиняных табличках. Обычай писать на глиняных табличках зародился в Месопотамии на рубеже IV-III тысячелетий до нашей эры.
– И много сегодня известно таких табличек? – с любопытством спросил Костин.
– В музеях мира хранится более полутора миллионов клинописных текстов, большинство из которых записано на глиняных табличках, хотя встречаются и надписи на каменных плитах и стелах.
– Камень, это я понимаю. Но зачем было использовать такой непрочный материал, как глина?
– Почему же непрочный? – усмехнулся Сергей. – Материал как раз выбран идеальный. На табличках писали тростниковой палочкой, когда глина была еще мягкой, а потом обжигали, тем самым сохраняя их на тысячелетия. Кстати, и необожженные глиняные таблички хорошо сохраняются в земле.
– Надо же! Я-то, темнота, думал, что глина со временем смешивается с почвой. А что собой представляет клинопись?
– Это знаки, вернее, комбинации оттисков клиновидной формы, оставляемых концом трехгранной палочки. Каждый знак означает слово или несколько слов. Клинопись возникла в результате усовершенствования пиктографической письменности, основанной на рисунках.
Лыков замолчал и посмотрел на следователя, который сидел, выпрямившись и положив руки на стол, как школьник. В глубине души историк испытывал удовлетворение. Теперь Костин слушал его с напряженным вниманием, ловя каждое слово, а не зевая от скуки, как в их первую встречу.
– А какое значение имел цвет глины? – неожиданно спросил майор.
– Не понял.
– Ну, цвет глины, из которой сделана табличка. Они ведь разные: я видел сероватые, ярко-песочные.
Сергей пожал плечами:
– Не знаю, думаю, никакого. Просто брали ту глину, какая была. А почему вы спрашиваете?
– Потому что кто-то сделал заказ на глиняные таблички исключительно из зеленой глины.
– Заказ?
Отвечая на удивленный взгляд Лыкова, следователь вытащил из кармана сложенный листок и, развернув, зачитал показания задержанного муровцами вора.
– Вы можете это как-то объяснить?
– А какой период интересует заказчика?
– Простите?
– Время изготовления табличек.
– Э-ээ, – Костин снова заглянул в листок. – О времени изготовления ничего не сказано. Это важно? Вам это о чем-то говорит?
Лыков нерешительно потер лоб:
– Видите ли, это довольно сложно…
На столе зазвонил телефон. Сергей, недовольно поморщившись, снял трубку.
– Да? Да. Это вас, – он протянул трубку гостю.
– Слушаю. Что?! Лечу! – следователь повернулся к Лыкову с сияющими глазами. – Извините, договорим позже. Я должен идти. Задержали убийцу Кичина.
– Неужели?! Где?
– В московском аэропорту. Собирался вылететь утренним рейсом в Стамбул. Ну, теперь все выясним!
И он, радостно хлопнув Лыкова по плечу, выскочил из комнаты.
– Сомневаюсь, что все, – тихо пробормотал историк, глядя ему вслед.
Он медленно прошелся по кабинету и некоторое время стоял у окна, глядя, как ветер играет гибкими ветками куста инжира, затем вернулся к столу и вынул из верхнего ящика несколько листов. Это были материалы, присланные ему из Москвы Комовым. Сергей забрал их на кафедре еще в понедельник, но до сих пор не решил, что с ними делать дальше. В уме у него окончательно сложилась версия происшедшего. Лыков был уверен в ее правильности, так как она объясняла все факты, но никаких действий предпринять не мог. Потому что это был тот уровень, к которому у него не было доступа. И у следователя Костина тоже. Сергей вздохнул и принялся перечитывать описание таблички, которую пытались похитить полтора месяца назад из Чикагского музея, хотя никакой необходимости в этом не было. Он еще в понедельник, жадно проглотив содержимое комовских материалов, увидел, что клинопись на ней точь-в-точь повторяла запись на табличке, на которую покушались воры в Британском музее, а также на украденной Валерой Кичиным. Единственным отличием таблички из их музея были несколько строк, явно не относящиеся к основному содержанию.
В этот момент в дверь постучали и появилась аккуратно причесанная голова Веры:
– Сергей Владимирович, вас просил зайти Виктор Васильевич.
– Сейчас?
– Да.
– Хорошо.
Лыков был удивлен. После смерти сына Кичин пребывал в каком-то тупом оцепенении и делами совсем не занимался, скинув всю административную текучку на Андрея. Никто из сотрудников не осуждал его за это, наоборот, все сочувствовали горю отца, потерявшего единственного сына. Сергей тоже искренне жалел его, пожалуй, даже больше других, так как единственный из работников музея знал, что Кичину еще предстоит испить до дна эту горькую чашу. Ведь ему пока не сказали о том, что Валера виновен в краже таблички и убийстве Клары Миктатовны.
«С чего он вдруг обо мне вспомнил?» – невольно подумал Сергей, подходя к кабинету директора.
– Разрешите, Виктор Васильевич?
– А-а, это вы. Да-да… заходите, садитесь.
Лыков молча сел в предложенное кресло и внимательно окинул взглядом своего шефа. За последние пять дней, что прошли с субботы, когда нашли тело Валеры, Кичин изменился сильнее, чем за те пятнадцать лет, в течение которых Сергей его знал. Лицо его осунулось и посерело, глаза беспокойно перебегали с предмета на предмет, и весь он как-то съежился, утратив прежнюю вальяжность.
– Э-э, вот что Сергей. Я хотел бы с вами посоветоваться. Тут такое странное дело. Даже не знаю, нужно ли ставить в известность полицию…
Говорил Кичин медленно и несколько заторможенно, словно что-то мешало ему произносить слова, и при этом рассеянно бродил по комнате, натыкаясь на стулья, как лунатик.
Наконец, словно решившись, он остановился, взял стул и сел напротив Лыкова:
– Вчера, когда мы с женой вернулись домой после похорон… Лиза все это время держалась на лекарствах…
Лыков сочувственно кивнул. Во вторник все сотрудники музея присутствовали на похоронах Валеры, и он еще тогда по затуманенному взгляду и замедленным движениям жены Виктора Васильевича понял, что она находится под действием сильных успокаивающих.
– К вечеру ей стало так плохо с сердцем, что я перепугался, – продолжал между тем директор приглушенным голосом. – Конечно, я вызвал «скорую», а сам кинулся к аптечке, которая у нас в спальне. Но оказалось, что сердечные все кончились. Тогда я решил посмотреть в комнате… сына, – голос Кичина дрогнул. – У него своя аптечка, хотя он ею почти не пользуется… то есть…
Его голос оборвался, и несколько минут он пустыми глазами молча смотрел на Лыкова. Сергей тоже молчал, давая возможность собеседнику прийти в себя.
Наконец взгляд Кичина стал осмысленным, и он все так же монотонно продолжил:
– Там, действительно, был валокордин. Я схватил коробочку и побежал к Лизе, на ходу доставая пузырек. Я очень спешил и едва обратил внимание, когда из коробки выпала какая-то бумажка. В лекарства ведь всегда кладут инструкции или как они там называются, как что принимать. Ну вот. А уже потом, когда доктор уехал, а жена после укола заснула, я, проходя мимо, поднял эту бумажку, чтобы выбросить, и машинально развернул. Но это была не инструкция…
Кичин опять замолчал.
– А что же? – не выдержав, спросил Сергей.
Директор полез во внутренний карман пиджака и через минуту протянул ему маленький белый листок, сложенный вдвое:
– Вот. Это написано рукой Валеры.
Через весь листок криво шла длинная вереница цифр, а ниже коряво было написано два слова по-английски.
– Как вы думаете, что это?
Сергей повертел бумажку в руке и пожал плечами:
– Ума не приложу.
– Я подумал, вы сможете прочесть, вы ведь блестяще знаете английский.
– Очень неразборчивый почерк. Вот это вроде бы похоже на good, но тут t почему-то. Нет, сходу не переведу. Если вы позволите мне взять ее на какое-то время, я попробую дома покумекать.
Виктор Васильевич несколько секунд колебался:
– Вы полагаете, в этой записке что-то важное?
– А вы? – ответил вопросом на вопрос Сергей.
– Я? Да-а… – неуверенно протянул директор, затем добавил уже более твердым тоном. – Думаю, да. Иначе, зачем надо было прятать ее в таком неожиданном месте?
– В том-то и дело.
Глава 23
– В том-то и дело. Надо было спрятать яд в таком неожиданном месте, чтобы даже в случае провала никто не догадался. И к сожалению, это убийце удалось, – Гисахис сокрушенно опустил голову. – Мы не смогли предотвратить это чудовищное преступление.
Спустя три часа после жуткой гибели царя, когда потрясенные люди, совершенно обескураженные чередой трагических смертей последних дней, наконец разошлись по домам, Каум, к которому как к старейшине общины, перешла вся полнота власти, созвал совет хаппиры. Празднование пурулли, разумеется, было прервано. Все запланированные мероприятия и ритуалы, включая шествие к горе Ан, отменены. Члены совета собрались в том самом кабинете, где чуть менее луны назад Табарна проводил памятное Гисахису тайное ночное совещание, на котором стало известно о готовящемся вторжении лаххийцов. Писец обратил внимание, что взгляды присутствующих то и дело непроизвольно обращаются к креслу во главе стола, где обычно сидел царь. Вот и сейчас Васти повернулся к нему, с трудом отведя глаза от пустующего места государя.
– Ты хочешь сказать, что марнува была отравлена Тамасом? – недоверчиво спросил он.
– Я бы сказал, это очевидно. Были проверены все сосуды с напитками для пира на кухне и все, что хранятся на складе, а про марнуву никто не вспомнил.
– Но священный напиток готовили четверть луны назад, – вступил в разговор Вашар. – И все это время кубруши был опечатан.
– Ну и что? Тамас принимал участие в его приготовлении. Ему легко было это сделать.
– Ты просто не знаешь, как происходит этот обряд, – возразил главный жрец. – Все ингредиенты – смесь вин из трех сортов белого винограда, выдержанная год в дубовых чанах, пряности, смола сосны, необходимая для придания остроты, сушеные смоквы для снятия горечи – приносятся в святилище за одну луну до пурулли и хранятся в запертой кладовой. В ритуале приготовления марнувы принимают участие кроме меня еще жрец бога Грозы, двое людей храма и один человек жезла. И процедура построена таким образом, что за действиями каждого из участников наблюдают остальные. В конце обряда Тевасин опечатал кубруши, и эту печать я сломал лишь во время праздника на ваших глазах.
– Но Тамас мог заранее положить на дно сосуда яд. Ведь именно он принес в святилище пустой кубруши.
– Нет, – уверенно ответил Вашар. – В обязанности главного чашника входит перед опечатыванием сосуда пробовать напиток, что Тамас и сделал в присутствии пяти человек.
– То есть тогда бы он сам отравился? – полувопросительно сказал Каум.
– Именно, – кивнул Вашар.
– Но как же яд попал в напиток? – в голосе писца было недоумение.
– А почему ты убежден, что яд был в марнуве? – спросил Васти.
– Как почему?! Царь умер, едва сделав один глоток! – воскликнул Хапрассун.
– Это может быть совпадением, – предположил мешеди тоном, в котором звучало сомнение.
– Ты сам в это не веришь, – заметил Гисахис.
– Но ведь марнува не могла быть отравлена, – медленно проговорил до сих пор молчавший Хапсвэ. – Здесь какая-то загадка.
– Да и что за яд, мы не знаем, – подхватил Хапрассун.
– Почему же не знаем? Это яд из семян горького миндаля, – Гисахис выразительно посмотрел на жреца. – Один из тех, что хранятся в святилище.
– Что?! – Васти резко обернулся к писцу. – Ты уверен?
– Это абсолютно невозможно, – побледневший Вашар старался говорить твердо, хотя губы его дрожали.
– Но я чувствовал запах, – настаивал Гисахис. – От губ Табарны исходил слабый, но достаточно отчетливый запах горького миндаля. И я знаю, что этот яд вызывает судороги и мгновенную смерть, а на теле появляются розовые пятна.
– Да, все так и было, и розовые пятна действительно выступили, – тихо пробормотал мешеди.
Но Вашар упрямо замотал головой:
– Тем не менее, Гисахис, ты ошибаешься. Яд из семян горького миндаля в кислом растворе быстро разрушается. Вино стояло в святилище запечатанным семь дней. Даже если бы Тамасу удалось каким-то образом незаметно для нас бросить в кубруши яд, за это время он бы обезвредился. Можете спросить Гаццу, если не верите мне.
– Вот как! – Гисахис был поражен. – Но как же тогда?.. – он оборвал фразу и глубоко задумался.
Молчание прервал Каум.
Кашлянув, он предложил вернуться к цели совещания:
– Мы должны назначить дату выборов нового царя.
– Ты хочешь созвать панкус [1]? – спросил Хапрассун.
– Конечно. Если помнишь, по нашим законам царь выбирается собранием всех взрослых членов общины. А у тебя, что, есть другое предложение?
Хапрассун как-то неопределенно хмыкнул, но ничего не ответил.
– Ты слишком торопишься, Каум, – нахмурившись, сказал Хапсвэ. – Сначала надо оказать почести новому богу, чтобы Табарна и теперь, в другом качестве, не оставлял нас своим покровительством и защитой.
– Это само собой разумеется, – поспешил согласиться Каум. – Просто я не видел смысла обсуждать царский похоронный обряд на совете. Ведь он известен, ну а детали можно решить в рабочем порядке. А вот выборы нового царя могут стать проблемой, – он замолчал и многозначительно обвел взглядом присутствующих.
– Думаю, мы все понимаем, что ты имеешь в виду, – озвучил Гисахис недосказанное старейшиной. – После смерти царицы Каттах у общины не было сомнений, кто должен возглавить страну. Ее сын Табарна, хоть и был тогда юношей, славился умом и рассудительностью и к тому же имел за плечами успешный поход на Аххияву. А сегодня…
– Сегодня такого героя среди нас нет, – продолжил его мысль Хапсвэ, печально покачав головой. – Мы должны это признать.
– Признать мало, – жестко сказал Васти – Надо принять решение. И я считаю, Каум прав, лучше сделать это сейчас.
– Что значит сейчас? – возмутился глава уашебу Цитхария. – Ты хочешь сказать, что мы между собой договоримся, кто будет царем, а хаппиру поставим перед фактом?
– А почему бы и нет? – неожиданно поддержал мешеди Хапрассун и слегка смутился, когда писец бросил на него проницательный взгляд. – Я в том смысле, что община должна доверять совету. Здесь сидят не последние люди.
Хапсвэ недовольно поморщился:
– Может, обойдемся без хвастовства?
– Тем более что мы друг друга слишком хорошо знаем, – ехидно добавил Вашар, с усмешкой покосившись на военачальника.
Остальные деликатно постарались не смотреть на покрасневшего Хапрассуна. Все знали, что именно за это свойство характера у людей палицы он, несмотря на свое леопардовое имя [2], носит не слишком лестное прозвище «павлин».
– Я вовсе не принижаю роль общины, – пояснил свою мысль Васти. – Избирать царя, разумеется, будет панкус. Но, думаю, хаппира даже ждет от нас, что мы назовем панкусу согласованную кандидатуру.
Каум кивнул:
– Именно это я и имел в виду. Нельзя столь серьезное дело обсуждать среди толпы.
– И какие же есть кандидатуры? – напрямик спросил Гисахис, глядя на Каума.
Старейшина снова тихонько кашлянул и твердо сказал:
– Я предлагаю избрать Вашара. Он как главный жрец является наиболее авторитетным лицом после царя, и, по моему мнению, имеет приоритет перед другими претендентами.
– Авторитет зарабатывается делами, а не вручается вместе с должностью, – хмуро возразил Васти, которому это предложение явно не понравилось. – Исходя из сегодняшней ситуации, когда стране угрожает опасность, я считаю, во главе должен стоять человек палицы, то есть Хапрассун.
– Стране угрожает опасность? – раздельно повторил Хапсвэ, с тревогой глядя на мешеди. – Откуда у тебя эти сведения?
Васти в некотором замешательстве обменялся взглядом с Хапрассуном, затем быстро взглянул на Гисахиса:
– Э-э, ну, ведь Тамас бежал.
– И что?
– Ну… мало ли что они там задумают.
– Кто это они? – сурово спросил Цитхария. – Что-то ты темнишь, Васти.
– Полагаю, надо поставить совет в известность, – твердо сказал Гисахис, обращаясь к мешеди. – Угроза слишком велика и слишком близка, чтобы скрывать правду.
Те, кто не присутствовал на тайном совещании у царя, заволновались.
Раздалось сразу несколько голосов:
– Правду?
– От нас что-то скрывают?
– Что происходит?
Глава секретной службы поднял руку, призывая к молчанию:
– Хорошо. Я расскажу. Но предупреждаю: сведения составляют государственную тайну, не подлежащую разглашению. Вы должны дать клятву…
Убедившись, что все произнесли положенное заклинание, Васти сжато и энергично изложил донесение своего агента о готовящемся лаххийском вторжении. В кабинете на несколько минут воцарилась тишина: каждый про себя анализировал услышанное.
Наконец заговорил Каум, тщательно подбирая слова:
– Вот что. Нам всем надо подумать. Подумать как следует, ибо ошибка может очень дорого стоить стране. Предлагаю вновь собраться в том же составе после ритуала проводов царя. А сейчас мы с Хапрассуном обсудим, какие неотложные меры нужно предпринять для обороны на случай внезапного нападения.
Военачальник кивнул:
– Правильно. Я как раз собирался поговорить с тобой о резервистах.
Члены совета потянулись к выходу, осторожно обмениваясь короткими фразами:
– За что нам боги посылают такие испытания?
– Верно говорят: нельзя предотвратить гнев богов.
Выйдя во двор, Гисахис задержался, поджидая Васти. Мешеди появился мрачный как туча.
– Я не уверен, что мы поступили правильно, – сердито буркнул он, увидев писца.
– О чем ты?
– О разглашении информации.
– Какие могут быть сомнения? Теперь, когда нет царя, община должна сплотиться для защиты страны.
– Да что ты мне, как в школе, наставления читаешь! Это всего лишь пустые слова. А вот если кто-то из них проболтается, в народе тут же возникнет паника, уж я-то знаю. О нанесении внезапного удара по Лаххе тогда придется забыть.
– Это не пустые слова, – Гисахис тоже начал сердиться. – Надо вложить людям в сердца помысел о единстве. Ты, что, не заметил, как между членами совета уже начали формироваться два враждебных лагеря, кто-то склоняется на сторону Вашара, кто-то Хапрассуна. А в нашей ситуации разделение – это смерть независимо от того, кто в итоге станет царем, потому что царствовать ему в этом случае придется очень недолго. Враждуя между собой, мы станем легкой добычей дикого племени лаххийцев.
– Ну, не знаю, может, ты и прав, – судя по тону, Васти явно не был в этом уверен.
– Конечно, я прав, – с напором сказал Гисахис. – Но я вот о чем хочу тебя попросить. Разреши мне осмотреть кубруши.
– Кубруши? Зачем? – удивился мешеди. – Ведь Вашар доказал, что там не могло быть яда. Надо искать в другом месте.
– И все же.
Васти пристально посмотрел на писца и вдруг кивнул:
– Понимаю. Ты тоже не доверяешь ему.
Гисахис замялся.
– Не то чтобы не доверяю. Но я не представляю, как еще царь мог быть отравлен. Все указывает на то, что яд был именно в марнуве. Хотя это, действительно, кажется невозможным… – его голос замер.
– Хорошо. Я распоряжусь, чтобы тебя пропустили в главный зал святилища.
– Кубруши все еще там?
– Да. Зал сразу взяли под охрану мои люди, и все оставлено как было кроме тела государя, конечно. Там работает Гаццу, – Васти помолчал. – Займешься этим сейчас или после прощания с царем?
– Если ты не против, я хотел бы побывать на месте до похорон, – извиняющимся тоном ответил Гисахис. – Думаю, это не займет много времени, и я постараюсь не мешать Гаццу.
– Ладно, делай как знаешь, – мешеди жестом подозвал Тевасина и коротко дал ему указания относительно писца.
Однако, подойдя к святилищу, Гисахис направился не к широким украшенным рельефом воротам, ведущим в главный зал, а к скромному входу в боковой придел, откуда в этот момент чинной вереницей выходили жрецы, только что завершившие утренний обряд умовения богов.
Дождавшись, когда последним появился Вашар, писец быстро подошел к нему:
– Ответь мне на один вопрос.
– Какой? – устало посмотрел на него жрец.
– Зачем нужно, чтобы после приготовления марнува семь дней стояла в закрытом сосуде?
– За это время пряные добавки отдают вину свой аромат, а смола растворяется, придавая напитку некоторую резкость. Таким образом создается неповторимый букет марнувы, – пояснил Вашар.
– Вот как. Значит, растворяется... – задумчиво повторил писец и, поблагодарив жреца, пошел теперь уже прямо в главный зал.
Двое людей жезла, стоящие у входа, бесшумно распахнули перед ним дверь. В огромном помещении стояла тишина. Гаццу нигде не было видно. В таинственном сумраке, который не могли разогнать два зажженных светильника, статуи богов, стоявшие в нишах вдоль стен, казались затаившимися враждебными существами. По выложенному плинфами полу писец прошел к высокому жертвенному столу, рядом с которым на полу на квадратном куске полотна стояли кубруши, царский кубок и две керамические чаши, заполненные светлой жидкостью.
«Ага, Гаццу перелил марнуву, – подумал Гисахис, садясь на корточки рядом с сосудами. – Разумно. Так легче обнаружить посторонние примеси».
Он зажег еще один маленький светильник с выбитой на нем фигуркой богини источников Тахатанвити в длинной складчатой юбке и углубился в изучение содержимого обеих чаш.
– Ничего нет, – вдруг услышал он хрипловатый голос и, обернувшись, встретился глазами с Гаццу, неслышно подошедшим сзади.
– Чего нет? – не понял Гисахис. – Яда?
Специалист по распознаванию ядов провел рукой по волосам, перехваченным серебряным браслетом, и огорченно ответил:
– Яд как раз есть. Вернее, остаточные следы. Этот яд быстро разрушается на воздухе.
– И что это за яд? – живо спросил писец.
– Из семян горького миндаля.
«Так я был прав», – мимоходом отметил про себя Гисахис, а вслух спросил:
– Тогда что ты имеешь в виду?
– Нет источника яда, – видя, что писец по-прежнему не понимает, он принялся объяснять. – Яд из семян горького миндаля, который хранится у Вашара в святилище, представляет собой шарики размером с лесной орех. Если даже один такой шарик бросили бы в напиток, он не мог полностью раствориться, должно было что-то остаться. А я ничего не нашел, ни одного самого крошечного кусочка, – Гаццу не скрывал досады. – Нечто совершенно невероятное: напиток отравлен, а предмет, послуживший причиной этого, загадочным образом исчез!
– Но может быть, этот яд не из запасов Вашара, а откуда-то еще, и был размолот, допустим, в порошок?
– Вряд ли, – прозвучал над ухом писца голос внезапно появившегося Васти. – Во всяком случае, у главного жреца часть яда из семян горького миндаля исчезла, это точно. Я проверил учетную табличку. Там записано, что должно быть пять сиклей, а на месте оказалось всего три.
– Значит, он где-то здесь, – Гисахис поднял пустой кубруши и, поднеся его к свету, попытался заглянуть внутрь.
Но отверстие на спине двухголовой утки, через которое наливалось вино, было слишком мало. Тогда он перевернул сосуд и потряс над разложенной тканью.
– Я уже это делал, – сказал наблюдающий за его действиями Гаццу и вновь повторил с отчаянием в голосе. – Ничего нет. Думаю, мы имеем дело с черной магией.
– Погодите! – вдруг воскликнул писец, тем временем засунувший пальцы в отверстие. – Тут что-то прилипло к стенке.
– Ну-ка, – Гаццу длинным тонким стержнем из хафальки осторожно вытянул небольшой комок липкой массы густо янтарного цвета.
– Это всего лишь сосновая смола налипла, она входит в рецепт марнувы.
– Да, я помню, Вашар говорил, что добавляют смолу для остроты. Но ведь она должна была раствориться.
– Наверное, слишком большой кусок положили, – пожал плечами Гаццу. – Хотя… – он выложил словно оплавленный ошметок смолы на плоское прозрачное блюдце из горного хрусталя и тем же стержнем стал методично размазывать его по окружности, внимательно вглядываясь в тягучую массу. – Слава Лельвани! – вдруг громко воскликнул он наконец. – Есть!
Васти и Гисахис, чуть не стукнувшись лбами, склонились над блюдечком, разглядывая маленький желтоватый кристаллик, прилипший к металлическому стержню.
– Ты уверен? – подозрительно спросил Васти. – Эта штука не очень-то похожа на шарики, что показывал жрец. И они к тому же белого цвета.
– Яд частично испарился на воздухе, а цвет изменил, потому что очень сильно впитывает влагу, в данном случае вино, – объяснил Гаццу. – У меня лично нет никаких сомнений. Но я, конечно, сейчас проведу анализ, чтобы и у вас их не было, – он осторожно положил стержень с найденным кристаллом на небольшой складной стол, на котором стояли сосуды с чистой водой, щавелевой кислотой и порошками из различных минералов, используемыми для распознавания ядов.
– И все же я не понимаю, – мешеди растерянно обернулся к писцу. – Даже если это действительно яд, то, как сказал Вашар, он должен был обезвредиться за семь дней. Или жрец солгал?
– Нет, он прав, – рассеянно отозвался Гаццу, что-то осторожно переливая из одной чаши в другую. – Вот, пожалуйста, опыт подтвердил, что отравляющие свойства потеряны.
– Но если свойства потеряны, почему же напиток убил царя?
– Смола, – отрывисто сказал Гисахис, сосредоточенно наблюдая за пассами Гаццу.
– То есть?
– Ядовитый шарик был залит смолой. Этот кусок смолы Тамас изнутри прилепил к стенке кубруши, перед тем как нести его в святилище. Пока смола была целой, яд не проникал в вино, поэтому Тамас спокойно его попробовал и остался невредим, – писец говорил тихим ровным голосом, как будто вел урок в школе, лишь глаза блестели сухим блеском. – За семь дней смола растворилась, и яд отравил напиток.
– Совершенно верно, – Гаццу одобрительно посмотрел на Гисахиса.
– Вот злодей! Да будет проклято в вечности его имя! – гневно воскликнул Васти. – И как только он смог измыслить такую невиданную хитрость?!
– Почему же невиданную? – повернулся к нему Гаццу. – Это старинное изобретение. Так часто делают, когда морят насекомых.
– А злой ум использовал это изобретение для злого дела, – хмуро заметил писец. – Да еще попытался навести на другого.
– Кого ты имеешь в виду? – покосился на него мешеди.
– Вашара, разумеется. Думаю, Тамас нарочно взял совсем немного яда из семян горького миндаля, чтобы не сразу заметили, а вот яд «черной вдовы» украл весь, с явной целью подставить под удар жреца.
– Ну, это притянуто за уши, – не согласился Васти. – У нас даже нет уверенности, что именно Тамас был в потайной комнате. Если хочешь знать мое мнение, яды выкрал Хурки, а потом передал хозяину.
– Он, что, признался?
– Пока нет, но признается, куда он денется. Да и потом, мы ведь не заподозрили Вашара, а сразу поняли, что виновен Тамас.
– Только потому, что уже знали, кто он. Но ведь шпион рассчитывал, что останется нераскрытым, а тогда подозрение падает на Вашара. Разве нет? Ядом «черной вдовы» убит Алаксанду, а ядом из семян горького миндаля – царь. И оба яда из запасов Вашара. Мне кажется, это вообще жизненный принцип Тамаса – подводить других под колесо. Вспомни Заши и Хурки.
– А их-то он как подвел?
– Разве ты еще не понял? Покушение на царя было лишь отвлекающим маневром. Едва ли Тамас надеялся, что оно удастся, и уж, конечно, знал, что исполнителей обязательно схватят. Но он на это и рассчитывал. Мы будем думать, что обезвредили заговорщиков, и ослабим бдительность. К сожалению, именно так и случилось.
Васти смутился.
– Все правда. Оплошал я, – с тяжелым вздохом признал он. – Моя вина.
Примечания к главе 23
1. Панкус – собрание всех взрослых членов общины для рассмотрения важных вопросов.
2. Хапрассун (хат.) – леопард.
Глава 24
– Моя вина, – с тяжелым вздохом признал майор, – оплошал я. Правда, дело такое необычное… Но это, конечно, не снимает с меня ответственности.
– Хорошо, что вы это понимаете, – полковник Волков пристально посмотрел на потупившегося Костина. – В нашем деле промедление на несколько часов, а то и минут часто оборачивается гибелью свидетеля или подозреваемого. Но доказательств, что убил парня именно Силин, у вас, насколько я понимаю, нет?
– Только косвенные. Честно говоря, я очень надеюсь, что его опознает свидетель, видевший обоих незадолго до смерти Кичина.
– Слабоватая доказательная база для обвинения в убийстве, – голос полковника стал официальным. – Значит, пока мы предъявляем Силину использование заведомо поддельного документа, статья 327, часть 3, и хищение предметов, имеющих особую ценность, статья 164э А уж доказывать его причастность к убийству вам придется самому.
– Придется, – вздохнул следователь.
Разговор происходил в кабинете начальника Главного следственного управления МВД по Москве в десять утра, а уже вечерним рейсом Костин вылетел обратно в компании Силина и двух крепких ребят из конвойной службы, выделенных для сопровождения арестованного. Процедуру опознания проводили, как и полагается, в условиях, максимально приближенных к обстоятельствам, при которых обвиняемого видел свидетель. Было начало пятого, когда Силин под усиленным конвоем прошел по пляжу. Поравнявшись с дощатым домиком, он по приказу офицера повернул голову в сторону открытой двери.
– Это он, – сразу заявил хозяин пункта проката и уверенно подтвердил свои показания в управлении в присутствии кока. – И костюм тот же.
– Вы сделали ошибку, не сменив костюма, в котором вас видел свидетель незадолго до убийства Валерия Кичина, а вечером – соседка, когда вы возвращались домой, – повернулся следователь к арестованному.
Силин, плотный мускулистый детина, на котором помятый серый костюм, действительно, сидел как с чужого плеча, метнул злобный взгляд на свидетеля.
– Мало ли чего вы тут навыдумываете. Я один что ли в сером костюме?
– По данным экспертизы, Кичин был убит в прошлую пятницу между шестью и восемью часами вечера. Соседка видела вас входящим в подъезд уже после десяти. Где вы находились в этот промежуток времени?
– В баре «Синий страус» у морского вокзала, пиво пил.
– С кем?
– Один.
– Вот как. Увы, не получается.
– Чего не получается?
– Во время розыскных мероприятий вашу фотографию предъявляли бармену этого заведения. Он заявил, что именно в ту пятницу вас не было, хотя раньше вы, действительно, частенько к ним заглядывали.
– Может, он забыл, всех не упомнишь.
– Тем не менее констатируем, что алиби у вас нет. Теперь. Экспертиза подтвердила, что следы обуви, обнаруженные на даче Кичиных, совпадают с вашими: размер…
– Ну и что? У тысячи людей такой размер, – прервал его Силин хриплым голосом.
– Разумеется. Но это же не все, – строго сказал Костин. – Выслушайте, не перебивая. На каблуке вашего правого ботинка имеется небольшой дефект – треугольная выемка. Видите? – следователь положил перед ним фотографию, а затем придвинул к ней еще одну. – Этот треугольник отчетливо прослеживается на следах, обнаруженных на даче директора музея.
– Да чего вы мне их пихаете! Я же сразу признал, что был там, чтобы забрать табличку.
– Еще бы не признать, когда ее нашли в вашем чемодане, – ехидно заметил следователь.
– Но это не доказывает, что я убил мальчишку.
Костин выложил перед коком третью фотографию:
– А вот этот же треугольник на следе, обнаруженном на песке недалеко от того места, где вас видели с Валерием Кичиным. В пятидесяти метрах от пляжа, за грудой высоких валунов. Удобное местечко, не так ли? Для убийства.
Маленькие серые глазки Силина растерянно забегали, а майор, не давая ему опомниться, продолжал:
– Продавец из магазина, что неподалеку от пляжа, узнал вас по фотографии как человека, который купил в пятницу после обеда бутылку «Киндзмараули», а именно это вино было обнаружено в желудке убитого.
– Это совпадение, – на лбу кока выступила испарина.
– А где вы взяли ключ от дачи Кичиных, если не у Валеры? Директор музея подтвердил, что у сына был ключ, но в одежде убитого его не обнаружили.
– Я открыл фомкой.
– Чепуха. Цилиндровый замок отмычкой не откроешь. И во всяком случае на замке ни одной царапины, так что не надо финтить: дверь открыта ключом. Дальше. В вашей квартире нашли игрушечного медвежонка. Вот этого, – Костин как фокусник вытащил из ящика стола игрушку с прикрепленным к ней инвентарным номерком. – В распоротой полости обнаружены микрочастицы золота. Полагаю, контрабанда ювелирных изделий до сих пор была вашим основным занятием?
– Проклятье! – зарычал кок в отчаянии, обхватив бритую голову руками. – И зачем я только связался с ним?!
– С кем с ним?
– А с этим турецким гадом, – Силин грязно выругался.
– Держите себя в руках, – одернул его следователь. – У него есть имя?
– Называл себя Камилем, а по-настоящему черт его знает, – кок пожал плечами.
– Кто он?
– Работал со мной по ювелирке, два года уже. Там целая банда у них, прям настоящее производство, все отлажено, – Силина словно прорвало, он говорил теперь торопливо, глотая слова. – Они зашивали в дешевенькие игрушки цепочки, кольца, серьги, всю эту дребедень, а я провозил. Да небось не я один: у них там все на широкую ногу поставлено. Мне не так уж и много перепадало, я даже стал подумывать выйти из игры. Вдруг где-то месяца два назад он говорит: хочешь стать миллионером? И предложил: в музее, говорит, у вас есть глиняная табличка зеленая. Достанешь, получишь лимон.
– Миллион долларов?
– Прям! Рублей. Но для меня и это сумма, так что я решил рискнуть.
– Кто указал вам на Валерия Кичина?
– Никто, я сам его заприметил, когда с экскурсией какой-то был в музее, чтобы разнюхать обстановку.
– Как вы узнали, что он сын директора музея?
– Да чего узнавать, когда он шастал по кабинетам, как у себя дома, выпендривался перед нами. Понятно, что родственничек кого-то из руководства. Спросил у экскурсовода, чей это пацан, она и сказала.
– Ясно. Дальше.
– А дальше пригласил его пару раз в ресторан, ну, задружились.
– Несколько странно все-таки, что он так сразу с вами, как вы говорите, «задружился». Я бы сказал, вы с ним из разных социальных слоев.
Силин фыркнул:
– Подумаешь, слоев! Да я таких супчиков на раз секу: за грош мать родную продадут. А этот еще считал себя умнее всех! Ну, я и намекнул ему, мол, ищу умного партнера, наболтал про выгодный бизнес в смысле контрабанды. А когда он наживку заглотил, поставил условие: сможешь достать табличку – войдешь в долю, через месяц станешь богачом.
– Кто разработал схему кражи?
Красное квадратное лицо кока на секунду словно окаменело:
– Я.
– Врешь! У вас обоих мозгов не хватило бы на такой изощренный план, – Костин умышленно заговорил грубо и насмешливо, стараясь вывести собеседника из себя.
– Чего-о?!
– Правду! Врать уже поздно.
– Ну, Камиль. Он и передал муляж сигнализационного провода. А мальчишка придумал, как ему пробраться в музей на ночь, чтобы охранники не засекли, и как потом выйти незамеченным. Он же там весь распорядок знает.
– Очень интересно, как этот Камиль, будучи в другой стране, смог так точно изготовить копию сигнализационного провода? Глупая ложь.
Силин замялся:
– Я сам удивился, когда он мне рассказал, как действовать, и передал муляж. Думаю, это не Камиль придумал, а кто-то поумнее его, кто был здесь раньше.
– Кто же?
Силин хмыкнул:
– Тот, кому зачем-то нужна эта чертова штуковина.
– Это понятно. Но кто он?
– Не знаю, – кок искоса глянул на следователя. – Правда. Если б знал, сам бы вышел на хозяина. На фиг мне тогда Камиль?
– Как это собирался сделать Кичин, да?
Силин насупился и злобно проворчал:
– Щенок! Вздумал обойти меня!
– Значит, он не передал вам табличку, как было условлено?
– Вот именно. Стал тянуть, крутить: мол, подожди, опасно, меня могут заподозрить. Я понял, что дело нечисто, и стал наводить справки. А когда узнал, что он собирается в Америку, меня как током долбануло. Ну, думаю, вышел-таки на хозяина и хочет меня кинуть.
– Но ведь Кичин не знал вашего компаньона. Как он мог это сделать?
– Ну, он же в институте учился, какие-то связи, может, у кого-то были. Не знаю я. В общем, пришлось с ним разделаться. Я когда табличку искал, надеялся, может, там где-нибудь в бумагах и адресок хозяина есть. Но нет, видно, он в квартире его держал, а туда мне лезть уже было не с руки после дачи. Застукали бы точно. Пришлось связаться с Камилем. Лучше хоть что-то получить, чем ничего. Договорились с ним в Стамбуле встретиться. Тут меня и сцапали. Не повезло.
– С вашей точки зрения, безусловно, – согласился следователь. – Кстати, ради любопытства, где все-таки была спрятана табличка? В тайнике под диваном?
– Не-ет! Я сначала тоже все тайник искал, где тупые богатеи обычно деньги прячут, а этот стервец что удумал… – Силин даже поперхнулся. – Я все обшарил – нигде нету. Отчаялся было, хотел уж уходить и напоследок, можно сказать случайно, проверил одежду на вешалке. И нашел, где бы вы думали? В кармане старого халата, который в сторонке висел, видно, для работы в саду. Во как!
Закончив допрос, Костин еще долго сидел за столом и курил, задумчиво глядя на медленно плавающие перед ним синеватые кольца дыма. Его раздирали противоречивые чувства: огромное облегчение оттого, что убийца наконец пойман и сознался, и досаду, поскольку он, собственно, так ничего и не понял в этом деле. Не удалось установить ни цели этого странного преступления, ни заказчика кражи, ни даже ее организатора.
«Ни Силин, ни Кичин таковыми не являются, они лишь исполнители, – думал он. – Хотя Силин и утверждает, что сам вышел на директорского сына, верится в это с трудом. Скорее всего, он лжет, и на Кичина ему указал Камиль, сам получивший сведения от некоего лица, разработавшего весь план, находясь здесь. И по логике вещей это лицо должно было достаточно долго находиться в поле зрения музейных работников».
Костин глянул на часы, рывком поднялся со стула и быстро вышел из кабинета. Когда он подъехал к музею, был уже девятый час вечера, и он рассчитывал застать лишь охранника, но, к своему удивлению у крыльца увидел Лыкова, докуривающего сигарету.
– Вот так сюрприз! Вы что же это трудовое законодательство нарушаете? – шутливо обратился он к историку. – Разве пятница не короткий день?
Сергей улыбнулся:
– Как когда. Сегодня было много работы. А вы-то что так поздно? Никого из сотрудников уже нет.
– Знаю, но подождать до понедельника терпения не хватило. Я подумал, книгу учета, вероятно, может выдать и охранник. Вы ведь записываете, откуда к вам приходят экскурсии?
Лыков взглянул на следователя с недоумением:
– Вообще-то, да. Но зачем это вам? Или, виноват, спрашивать не положено?
– Наоборот. Не исключено, что вы поможете мне и так. Я ищу человека, возможно иностранца, который примерно три месяца назад, может чуть раньше, интересовался залом древней истории, я имею в виду – посещал музей больше одного раза. Никого не припомните?
Историк старательно наморщил лоб, но через несколько минут виновато покачал головой:
– Нет, так вот сразу никто на ум не приходит. Но я не понимаю. Из вашего вчерашнего звонка из Москвы, когда вы сообщили мне радостную новость о нашей табличке, обнаруженной у преступника в целости и сохранности, я сделал вывод, что дело закончено. У нас по этому поводу вчера настоящий праздник был.
– А у меня сегодня, когда Силин сознался в убийстве.
– Что вы говорите?! Поздравляю!
– Спасибо. Действительно, прямо гора с плеч.
– Но тогда почему же?..
– Потому что не раскрыта вся цепочка. Мы нашли исполнителей, один из которых сам стал жертвой, но организатора кражи и, самое главное, заказчика до сих пор не знаем. А они тоже, я бы даже сказал, они в первую очередь должны понести наказание. Иначе завтра мы столкнемся с еще более жестоким преступлением. Об этом свидетельствует весь многолетний опыт нашей работы.
Лицо Лыкова стало серьезным.
– Что ж, вы правы. Боюсь только, в данном случае наказать виновных будет невозможно, – он печально покачал головой.
Следователь удивленно уставился на поникшего историка:
– Вы так говорите, словно знаете, кто за всем этим стоит.
– Думаю, да. Теперь знаю.
– Что значит теперь?
– Значит, я раньше догадывался, по косвенным признакам, как вы, сыщики, говорите, а теперь знаю точно.
Костин прямо затаил дыхание:
– Вы хотите сказать, что можете назвать имя?
– Могу.
– И?..
Сергей задумчиво посмотрел на ошеломленного следователя и неожиданно сказал:
– Позвольте, я сначала покажу вам кое-что.
Они вошли в музей. Дежурный, уже знающий Костина в лицо, встретил их без особого удивления, и безропотно выдал Лыкову ключ от его кабинета. Включив свет и усадив следователя в кресло, Сергей порылся в верхнем ящике стола и протянул Костину маленький, сложенный вдвое листок. Развернув его, тот увидел череду цифр и два неразборчиво написанных слова на иностранном языке.
– Что это за бумажка?
– Мне передал ее Виктор Васильевич как раз после нашего разговора в среду. Это писал Валера.
– Та-ак. Это немецкий или английский?
– Английский.
– И вы догадались, что это значит?
– Да. Здесь записан телефон человека по имени Алекс Фортегут. По-английски пишется Alex Fortegoot. Видите? – Лыков показал карандашом. – Я проверил, все точно: вот эти цифры означают код Нью-Йорка, а дальше номер телефона.
– Американец, вот те на! – Костин присвистнул. – Теперь я понимаю, что вы имели в виду. Если он причастен к краже, это и доказать-то будет непросто, а уж достать его черта с два! Интересно, парень собирался ему позвонить или уже позвонил?
– Вряд ли мы об этом когда-нибудь узнаем.
– Но для чего этому янки понадобилась глиняная табличка? Вы понимаете, Сергей Владимирович?
– Ему нужна не одна табличка.
– А сколько?
– Сколько, не могу сказать, но в течение последних двух месяцев точно такую же табличку пытались украсть в Чикагском музее, еще одну – в Британском, а буквально позавчера, как мне сообщил мой московский коллега, в берлинском Музее доисторического периода и ранней истории задержали вора при попытке взломать витрину с тремя идентичными хаттскими табличками.
Костин смущенно потер нос:
– Скажите, это не может быть… ну, неким психозом, что ли? Ведь разумного объяснения нет.
– А я считаю, что есть, – упрямо сдвинул брови историк.
– Ну так просветите.
Вместо ответа Лыков открыл стоящий в углу старенький сейф и положил перед майором, как тому показалось, глиняный сверток серо-песочного цвета с обломанными краями.
– Какая чудная табличка, толстая.
– Это не табличка, а конверт.
– То есть?
– Загляните в эту выемку. Там внутри была другая табличка, тоже глиняная. Примерно как эта, – Сергей протянул следователю маленькую серую табличку, сплошь испещренную знаками треугольной формы. – В такие глиняные конверты запечатывали векселя, кредитные расписки, завещания и прочие сведения, не предназначавшиеся для чужих глаз.
– Забавно. Похож на конфеты моего детства – карамель «подушечки», только размером с кулак, – заметил следователь, повертев в руке конверт. – Он тоже древний?
– Да, около четырех тысяч лет.
Костин нахмурился:
– Очень неразумно, что вы держите эти вещи у себя. Особенно после случившегося.
– Но они хранятся в сейфе, – стал оправдываться историк. – Я ведь занимаюсь дешифровкой текста.
– И что же там написано?
Лыков снял очки и, поднеся табличку с клинописью к лампе, близоруко сощурился:
– Э-э… «Что ты сделал с восемнадцатью талантами меди, ты задержал мой кошель во вражеской стране». Очевидно, деловое письмо, какой-то конфликт.
– Почему вы так странно ее держите, неровно?
– Клинопись для чтения требует яркого косого освещения.
– Ага. Но, собственно, для чего вы мне все это показали? Ведь украденная табличка не была конвертом.
– Тем не менее, по моей версии, там тоже есть некое вложение. И не только в нашей, но во всех табличках из зеленой глины с таким же текстом.
– Не может быть. Если бы внутри была глиняная табличка, она была бы выпуклой, как эта.
– Думаю, там не глиняная табличка, а металлическая. Особо важные тексты, например царские договоры, записывали даже на золоте или серебре, а в данном случае речь идет о суперважных и секретных сведениях. Поэтому, по моему мнению, табличке намеренно не стали придавать вид конверта.
– Да что ж в этих проклятых табличках в конце концов может быть такого, что надо носиться за ними по всему миру, совершая преступления?!
– У меня есть гипотеза. Но сразу предупреждаю: она покажется вам фантастической. Во всяком случае, мой друг – ученый – не поверил. Но я убежден: она верна, потому что объясняет все факты.
– Я уже на все согласен, лишь бы понять. Выкладывайте.
– На металлических пластинах, спрятанных внутри табличек из зеленой глины, записана технология выплавки сверхпрочной стали.
– Ну да! А на чем, собственно, основано ваше предположение?
– Это долго объяснять, но, может быть, для вас будет убедительнее, если я вам скажу, кто такой Алекс Фортегут.
– Кто?
– Племянник американского промышленника Джосая Контерберри, владельца крупных сталелитейных заводов.
– А вы уверены? – с сомнением спросил Костин. – Откуда вы узнали?
– Вот отсюда, – Сергей протянул ему выпуск Arheological Studies.
– На английском, – разочарованно протянул следователь. – К сожалению, я не силен.
– Позвольте, я прочту, – Лыков раскрыл журнал. – Речь идет о раскопках в Анатолии. Так… «Американские археологи обнаружили фундаменты многочисленных строений, относящихся к рубежу третьего-второго тысячелетий до нашей эры… здания представляли собой деревянные каркасы…» Ага, вот: «кузницу обнаружил впервые участвующий в экспедиции мистер Фортегут, племянник стального магната Джосая Контерберри, который финансирует раскопки. …На всех строениях наблюдаются следы огня, очевидно, город погиб в результате большого пожара, о причинах которого остается лишь догадываться». Ну и так далее.
Костин, внимательно слушавший историка, немного помолчал, затем вдруг задумчиво проговорил:
– Как странно. Мы тут с вами сидим и спокойно читаем о том, что сгорел какой-то город четыре тысячи лет назад. А ведь если представить, как это было на самом деле: черные клубы дыма, заслонившее солнце, огромные языки пламени, вздымающиеся над крышами домов, между которыми мечутся обезумевшие от ужаса люди.
Глава 25
Обезумевшие от ужаса люди с криками метались между огромными языками пламени, вздымавшимися над крышами домов, черные клубы дыма заволокли солнце. Раскалившийся, как в огромной печи, воздух обжигал горло, так что трудно было дышать. Закрыв лицо накидкой до самых глаз, Гисахис осторожно пробирался между полыхающими остовами зданий улицы богов.
«Только бы ворота были не заперты», – как заклинание мысленно повторял он.
Однако, приблизившись к дому Вашара, на месте ворот он увидел лишь густой дым, сизыми волнами вытекавший из двора.
Решительно наклонив голову, писец бросился было к дому, объятому пламенем, но тут же наткнулся на распростертое у самого выхода из двора тело в обгоревшей синей накидке:
– Зинар!
Подхватив на руки бесчувственное тело девушки, Гисахис поспешил обратно. У южных ворот дворца к нему подбежал Хари. Вместе они осторожно внесли Зинар в апартаменты царевны, где врачеватели и жрецы оказывали помощь пострадавшим. Дворец, единственный из строений города Хатти не поврежденный огнем, был переполнен. Антухса с воспаленными глазами метался между растерянными, плачущими людьми, стараясь хотя бы женщин с маленькими детьми укрыть в помещениях. Находиться даже во внутренних дворах было небезопасно. Несмотря на высокие дворцовые стены сюда периодически залетали вражеские стрелы, обмотанные горящей паклей, пропитанной смолой. Их мгновенно гасили люди жезла, среди всеобщей паники сохранявшие хладнокровие. Пока Зинар обрабатывали ожоги, смазывая составом из нежных корней зеленого дуба, сваренных в белом вине, Гисахис в изнеможении прислонился к стене у входа в горницу Кутти, сейчас превращенную в лазарет. Предшествующие двое суток он провел без сна и сейчас воспринимал все происходящее как бы на грани между явью и бредом. Он почувствовал, что у него закружилась голова и, присев на корточки, закрыл глаза. В голове тотчас, словно в наваждении кошмарного сна, закружились обрывки воспоминаний о событиях, которые произошли за последние поллуны, хотя писцу казалось, что не дни, а годы отделяют его от того скорбного дня, на рассвете которого торжественной и печальной песней девушек дворцового хора начался пышный обряд царских похорон.
;
– Окна заволокло дымом,
Дома окутало чадом.
– В очаге задыхаются поленья,
На жертвенном столе задыхаются боги.
– Овца ягненка своего не признала,
Корова теленка своего не признала.
– Табарна-царь ушел от нас…
Перед мысленным взором Гисахиса в ослепительно ярких красках предстал наиболее пронзительный момент обряда, когда жрец бога Грозы выпустил на волю дворцового хараса – священную птицу страны Хатти, что символизировало переход царя в мир богов, необъятный, как небо. Писец видел все необыкновенно четко, до мельчайших деталей. Вот могучая птица, освобожденная от пут, чуть помедлив, резко взмыла ввысь. Но прежде чем окончательно исчезнуть в сияющей синеве, харас сделал круг над дворцом, словно прощаясь с людьми, смотревшими на него со слезами на глазах.
Жрец бога Грозы срывающимся голосом произнес заклинание:
– Иди же харас, иди. Лети к месту вечного покоя.
Пусть живет царь Табарна богом в вечности…
В полной тишине, нарушаемой лишь звуками еле сдерживаемых рыданий, предваряемая факельщиками и окруженная жрецами колесница с телом царя, за которой следовала вся община, через распахнутые Царские ворота медленно спустилась с горы. За мостом скорбная процессия повернула налево и по широкой усыпанной гравием дороге двинулась к Чистой горе, где в богато украшенной гробнице Табарна должен был упокоиться рядом с дочерью.
Затем перед глазами Гисахиса возникли те же лица, но уже не облитые слезами горя и умиления, а искаженные от ярости. Это спустя четверть луны после похорон Табарны панкус приступил к выборам нового царя.
– Спрашивай собрание! – стоило Кауму традиционным возгласом открыть сход, как сразу же началось нечто невообразимое. Спор между сторонниками Вашара и Хапрассуна, которым так и не удалось прийти к соглашению, разгорался все сильнее, втягивая все новых участников.
Мужчины старались перекричать друг друга:
– Посадите его на престол!
– Как, простой подданный сядет на престол?!
– Только льва божество может поставить на львиное место!
В самый разгар перепалки, которая грозила вот-вот перерасти в рукопашную, Каум решил прервать собрание, надеясь несколько остудить страсти. Но, едва он поднял руку, чтобы дать знак глашатаю протрубить в рог, звук рога неожиданно раздался под горой. Панкус смолк. Тревожные взоры мужчин, собравшихся на площадке перед Царскими воротами, обратились на всадника, стоявшего на другой стороне моста через ров. Когда, оставив усталого коня внизу, человек, левая рука которого была перевязана, с помощью поддерживающих его двух людей жезла поднялся к собранию, все распри были мгновенно забыты.
– Огромное войско, которое ведет лаххийский царь Эшар, вторглось на территорию страны Хатти, – доложил вестник, буквально рухнув у ног Каума. – Люди палицы, дежурившие на границе, сражались как леопарды, но врагов слишком много, их не остановить. Они стремительно приближаются, я скакал без остановки, чтобы предупредить…
На этом видение внезапно оборвалось, а затем черную мглу, которой заволокло измученный мозг Гисахиса, склонившегося в полудреме, разорвало иное воспоминание.
– Какой странный сегодня цвет у бога Кашку, – напряженным голосом сказал Хапрассун, столкнувшийся с Гисахисом у входа в кабинет царя перед началом военного совета. – Почти серый.
Писец, бросив небрежный взгляд на стремительно темнеющее небо, на котором бледно светилась полная луна, лишь пожал плечами. Но, когда через два часа, согласовав план обороны и распределив обязанности, члены совета вышли из царских покоев во двор, на черном небосводе вместо месяца они увидели огромный багровый диск, зловеще отливающий красным цветом.
– Это знак беды, – тихо проговорил военачальник, не в силах оторвать взгляд от чудовищного круга, словно облитого кровью.
Ему никто не ответил. Подавленные, люди молча разошлись по своим местам. А едва забрезжила заря, с тревожных звуков рога, протрубившего сбор, за мостом началось построение войска. Воздух наполнился бряцанием оружия и доспехов, которые выдавались людям палицы и резервистам прямо у распахнутых дверей оружейного склада. Мужчины с суровыми лицами молча надевали высокие медные шлемы с полукруглыми наушниками, кожаную перевязь, скрепляемую на груди большой медной бляхой, и получали комплект вооружения, состоящий из боевого топора или меча из хафальки, лука и колчана со стрелами, копья, а также деревянного щита, обтянутого кожей. Десятники громко выкрикивали номера отрядов, собирая своих пехотинцев. Затем по мосту зацокали копыта, ржание лошадей смешалось с тягучим скрипом деревянных колес – это выдвигался на передние позиции колесничный отряд, состоящий из тяжелых четырехколесных и более легких двухколесных колесниц. Последним подтянулся обоз, крытые повозки которого медленно влекли вьючные онагры. После торжественного обряда, состоявшего из моления ко всем хаттским богам о даровании победы, Каум от имени общины обратился с напутствием к военачальнику. Хапрассун был спокоен и сосредоточен. Все время пока длился ритуал, он стоял совершенно неподвижно и медленно склонил голову, лишь когда старейшина, заканчивая свою краткую речь, воззвал к войску:
– В час, когда дело войны началось, будьте опорой ему, люди Хатти!
Затем, стоя перед статуями богов, вынесенными из храма для совершения обряда, военачальник поднял к небу руки и громко возгласил:
– О великий Вурункатти, о милостивый бог Солнца Эстан, о могущественный бог Грозы, тысяча богов и богинь страны Хатти! Наделите нас силой льва и бесстрашием леопарда, да поразим мы молотом внешних врагов и да будет страна наша в спокойствии!
– Аха! – громом единодушно откликнулось войско. – Аха!
;
– Она пришла в себя, – вдруг перекрыл крик людей палицы тихий женский голос.
– Что? – Гисахис, очнувшись от своего тяжкого забытья, резко вскинул голову.
Перед ним стояла старая Лебину, помогавшая ухаживать за ранеными.
– Можно ее увидеть?
– Только ненадолго, она очень слаба.
Зинар лежала на плетеной циновке, укрытая узорным покрывалом. Ее голова и левая рука были перевязаны чистым белым полотном. Увидев Гисахиса, она слегка улыбнулась пересохшими губами и приподняла правую руку.
– Как мне благодарить тебя? Если бы не ты… – ее голос звучал чуть слышно.
– Ну что говоришь! – ласково склонился к ней Гисахис. – Я просто обязан заботиться о тебе, тем более теперь, когда… – он запнулся.
Зинар договорила за него:
– Когда погиб мой отец. Ты это хотел сказать?
– Так ты знаешь? – смутился писец. – Мы не хотели пока говорить тебе.
– Да, знаю. Случайно услышала, когда Курса рассказывал о том роковом бое...
– …Который мы проиграли, – с горечью закончил Гисахис, опуская голову.
Эту страшную весть спустя трое суток после ухода войска принесли израненные люди палицы, которым удалось вернуться в город. Они рассказали о решающей битве хаттов с войском Эшара. Хаттские воины были лучше вооружены и обучены, однако лаххийцы во много раз превосходили их количеством. Хапрассун искусно маневрировал, применяя все свое воинское мастерство, стараясь малыми силами наносить максимальный ущерб противнику, но Эшар все время подтягивал свежие полки. Во время этого беспримерного боя, который длился без перерыва почти восемь часов, большинство хаттских воинов были убиты. Погиб и Хапрассун, храбро сражавшийся до конца. Немногим уцелевшим удалось избежать плена лишь благодаря наступившему вечеру. Под покровом темноты раненые воины пробрались к городу Хатти, помогая друг другу. Один из них, Курса, рассказал по возвращении, что видел, как Вашар, который, будучи главным жрецом, сопровождал войско, был убит стрелой в самом начале битвы.
– А дворец тоже пострадал от пожара? – неожиданно спросила Зинар, прервав мучительные размышления писца.
– Нет, хотя со вчерашнего утра, когда лаххийцы подошли к городу, они продолжают осыпать дворец зажигательными стрелами, не понимая, что это бесполезно. Ведь он выстроен как крепость, из камня, и все перекрытия в нем металлические, а не деревянные. Но за стенами дворца почти все дома сгорели, из-за сильного ветра пожар распространился так быстро.
– Знаешь, у тебя в канцелярии я спрятала… Отец хотел отнять их у меня, чтобы я забыла.
– Что?
– Серьги из хафальки, которые подарил мне Алаксанду. Я понимаю, что в час беды не время говорить о таких пустяках, но мне бы хотелось сохранить их… на память о нем.
– Постой, – Гисахис взглянул на девушку с удивлением. – Значит, это тебя я видел через окно в тот вечер, когда мы с Васти вернулись после неудачной погони за Тамасом?
– Да, я выскользнула из дома тайком. Дверь была открыта, и я вошла, но тебя не застала. Вдруг мне почудилось, что я слышу снаружи голос отца, поэтому я быстро спрятала сережки и убежала через внутренний двор.
– Так где же они?
– За табличками на нижней полке, у самой двери.
– Я принесу их тебе.
В этот момент бесшумно подошла Лебину.
– Не утомляй ее, Гисахис. Кстати, тебя ищет Хапантали.
– Где он?
– В коридоре.
Гисахис нежно погладил руку Зинар:
– Все будет хорошо, ты скоро поправишься.
В коридоре он, действительно, обнаружил помощника мешеди, который коротко сообщил, что его ждут на военный совет. Гисахис кивнул и поспешил на командный пункт, оборудованный в верхней части одной из сторожевых башен, расположенных по обеим сторонам Царских ворот. Такие комнатки с окнами-бойницами, предназначенные для обороны, были встроены во внешние стены по всему периметру дворца. Поднявшись по узкой витой лестнице, писец попал в небольшое квадратное помещение, в центре которого стоял простой складной стол. Вокруг на складных же табуретах сидели, тихо переговариваясь, Каум, Цитхария и назначенный советом общины военачальником молодой тысячник Карухала. Васти стоял у крайней справа бойницы рядом с большой кучей метательных камней, наблюдая за происходящим по ту сторону рва.
– Присаживайся, – сказал Каум, отвечая на приветствие писца. – Сейчас подойдет Хапсвэ, и мы начнем.
Гисахис подошел к мешеди и тоже выглянул в окно. Отсюда открывался наилучший обзор на лежащую внизу равнину. Лаххийцы разбили лагерь прямо за рвом на расстоянии чуть дальше полета стрелы. На том месте, где был мост, разобранный хаттами после того как жители городских окраин укрылись в крепости, торчали лишь потемневшие от времени сваи. Уцелевшие дома на улицах горшечников и строителей и даже убогие лачуги арнувала были заняты, видимо, высшими чинами армии Эшара. Гисахис сделал такой вывод, глядя на целый лес раскинувшихся внизу шатров из грубой темной материи. Вокруг них суетились лаххийские воины с длинными волосами, забранными в косицу на затылке, одежда которых состояла из одного набедренника. В то же время периодически выходившие из домов люди были одеты в туники до колен с длинными рукавами, верхушки их сидящих на затылках шапок украшал мех каких-то животных.
– Вот и сбылось еще одно предсказание Зиварии, – с горечью тихо проговорил Гисахис.
– О чем ты? – хмуро взглянул на него Васти.
– Когда месяц умрет, целое войско падет. Помнишь, мы видели, как месяц умирал, обливаясь кровью?
– А-а, да, помню. Ты забыл еще: «когда в очаге погаснет огонь, тогда придет змея и город оплетет своими кольцами», – мешеди мрачно кивнул на вражеский лагерь. – Царь умер, огонь в очаге погас и мы окружены.
В этот момент появился Хапсвэ, и Каум открыл совет коротким вопросом, прозвучавшим как удар хлыста:
– Что нам делать дальше?
– Защищаться! Что же еще? – резко ответил Карухала, метнув возмущенный взгляд на старейшину.
– Мы ответственны перед людьми, доверившими нам свои жизни, – Каум говорил тоном терпеливого учителя, объясняющего урок непонятливому ребенку. – Поэтому, принимая решение, мы должны отдавать себе отчет, хватит ли у нас сил для его выполнения. Положение таково: вчера утром огромное войско Эшара встало лагерем под горой. Мы успели разобрать мост через ров, но по сути мы окружены.
– Не согласен, – возразил Карухала, насупив брови. – Враг опасен для нас только с одной стороны, с востока. С севера и юга, где ров примыкает к горному хребту, крепость надежно защищена. Там непроходимые скалы, через которые лаххийцам ни за что не пробраться.
– Но через них и нам не пробраться, – проворчал Хапсвэ, – в случае чего… Каум прав, надо просчитать, сколько времени мы сможем выдержать осаду, учитывая имеющиеся запасы боеприпасов и продовольствия.
– Не вижу оснований для паники, – Карухала решительно тряхнул головой. – Дворец является могучей крепостью, и за дворцом путь к реке свободен.
– Но спуск к гавани простреливается, – напомнил Гисахис. – Лаххийские стрелы так и свистят над головой, стоит только показаться.
– Тем не менее мы имеем полную возможность сообщаться с внешним миром, принимая и отправляя корабли как вниз, так и вверх по реке, – продолжал настаивать на своем Карухала. – Можем беспрепятственно получать оружие и продовольствие. И я считаю, мы должны немедленно обратиться к правителю Субарту с просьбой оказать военную поддержку.
– Верно-верно, надо призвать на помощь соседей, – поддержал военачальника Цитхария.
– Соседей! – Васти скептически хмыкнул. – Я бы не советовал надеяться на помощь других государств. Они друзья лишь пока мы сильны, а во время беды скорее окажут помощь врагу.
– Да еще сами постараются поживиться за наш счет, – мрачно добавил Гисахис.
– Вот-вот.
Карухала несколько раздраженно пожал плечами, но промолчал. Остальные тоже молчали, раздумывая. Вдруг в тягучей тишине раздались характерные звуки ударов топора по дереву.
– Что это? – нахмурился Цитхария. – Мы же убрали все бревна с лесозаготовительной площадки.
– Они начали рубить деревья, – с тяжелым вздохом объяснил Васти. – Я видел четверть часа назад, как отряд полуголых лаххийцев направлялся к лесу. Они нарубят длинных бревен, чтобы перекинуть через ров и перебраться сразу в нескольких местах.
– Я ожидал этого, – вскинул голову Карухала. – Войско к отражению штурма готово.
– Между прочим у них есть стенобойные тараны, – добавил мешеди.
– Мы не подпустим их к стене, у нас довольно стрел и дротиков, не говоря о прочем, – молодой военачальник кивнул на груды метательных камней, лежащих возле каждой бойницы.
– Не следует забывать вот о чем, – хмурясь, сказал Гисахис. – Если Эшар обладает хотя бы зачатками разума, он прикажет воинам переправиться через Хуланну ниже или выше по течению и нападет на нас с тыла. Тогда нам придется туго. С западной стороны пологий спуск, и от гавани легко подняться к дворцу.
– Нахшаратт и Виритема, два божества Страх и Ужас охватили страну Хатти, – неожиданно проговорил Хапсвэ каким-то отрешенным тоном.
Каум непонимающе глянул на него и повторил вопрос, с которого начал совет.
– Так что же нам делать? Их слишком много, – он сокрушенно покачал головой. – За наши грехи боги наслали на нас это нашествие врагов...
– Как нашествие саранчи, – так же задумчиво договорил за него Хапсвэ, – от которой много лет назад наши предки были вынуждены уйти в эти места с того берега Аруны.
– О чем ты? – Карухала с негодованием посмотрел на старейшину медников. – Время ли сейчас беседовать о выдумках?
– Я тоже слышал эту легенду, – Гисахис тоже бросил внимательный взгляд на Хапсвэ. – О том, что наши предки пришли сюда с другого берега Аруны после какого-то стихийного бедствия. Думаю, это правда. Там на далеком северном берегу моря, действительно, находится наша родина...
– Послушай, Гисахис… – начал было Карухала, но писец с напором продолжил:
– Недаром ритуальные речи царя начинаются словами: «Когда бог Солнца из-за моря принес мне власть и повозку». И вспомните старинное панно в тронном зале: бог Эстан, в повозке выезжающий из моря…
Военачальник резко прервал его:
– Даже если так, я не вижу смысла предаваться воспоминаниям, когда надо думать о будущем.
– Наше будущее может оказаться в нашем прошлом, – вдруг тихо сказал Васти таким загадочным тоном, что все посмотрели на него с удивлением.
В этот момент раздался осторожный стук и в приоткрывшуюся дверь почтительно заглянул Хапантали:
– На той стороне рва стоит человек в одежде лаххийского воина со сломанной стрелой в руке.
Члены военного совета переглянулись. Затем все взгляды устремились на Каума, который сидел в глубокой задумчивости, опустив глаза и сосредоточенно сдвинув брови.
– Прикажете принять его? – нарушил молчание помощник мешеди.
Глава 26
Помощник, кашлянув, нарушил молчание.
– Прикажете принять его? – он устремил взгляд на шефа, сидевшего в глубокой задумчивости, опустив глаза и сосредоточенно сдвинув брови.
– Что? – Виталий Корсин, глава крупнейшей металлургической корпорации страны, поднял голову и пристально посмотрел на своего сотрудника.
– Сергей Лыков, старший научный сотрудник археологического музея, – почтительно повторил помощник. – Вы назначили ему встречу сегодня на три.
– Да, – бизнесмен медленно отодвинул в сторону лежащий перед ним документ. – Пригласите его.
Историк вошел в кабинет несколько скованной походкой, выдававшей его волнение. Пока секретарь расставляла чашки с кофе, двое мужчин настороженно изучали друг друга. Когда она вышла, Корсин, вынув из черной кожаной папки исписанный лист бумаги, сразу приступил к делу.
– В вашем письме вы настаивали на личной встрече исходя из секретности информации, которую хотите мне сообщить. Полагаю, речь не идет о благотворительности? – Лыкову показалось, что он уловил в вопросе едва заметную насмешливую нотку.
– Полагаю, в благотворительности не бывает секретности, – ответил он с некоторым вызовом.
Корсин слегка усмехнулся:
– Как когда. Впрочем, вам это вряд ли интересно. Итак?
Лыков нервно поправил очки и взглянул на своего собеседника. Коротко стриженые темные волосы обрамляли довольно узкий лоб, с грубоватого лица с четко обозначенными скулами на историка бесстрастно глядели серые близко посаженные глаза.
– Я должен просить вас выслушать, может быть, несколько длинноватый исторический экскурс, без которого не смогу объяснить суть дела.
– Исторический? – Корсин удивленно поднял брови, но затем, хмыкнув, сказал с легкой иронией. – Ну что ж, извольте.
Лыков заговорил о народе хатти, изобретателе железа. Он постарался быть максимально убедительным, излагая выношенную им идею о существовании у хаттов хранимого ими в строжайшем секрете способа получения сверхпрочной стали.
– Лезвие кинжала, хранящегося в нашем музее, служит доказательством того, что хатты умели делать сталь, по прочности в разы превосходящую получаемую сегодня по самым современным технологиям.
Здесь промышленник, который с интересом слушал монолог Лыкова, откинувшись на спинку кресла, шевельнулся и задумчиво спросил:
– А что случилось потом с этим народом?
– В начале второго тысячелетия до нашей эры в Малую Азию пришли многочисленные индоевропейские или, как их еще называют, индоарийские племена. По социальному и культурному развитию они стояли гораздо ниже хаттов, имевших к тому времени высокоразвитую цивилизацию. Это видно из того непреложного факта, что завоеватели практически полностью переняли у хаттов организацию государственной и общественной жизни, религиозные и философские представления. Даже хаттский тотем льва и священную птицу орла – в качестве символов царской власти. Я бы сказал, все кроме языка. Сами же хатты были либо ассимилированы, либо оттеснены на северный берег Черного моря.
– Как это? Переплыли Черное море? Невозможно.
– Ну, не обязательно переплыли. Они могли прийти через перевалы Кавказа. Данные археологии, которыми мы сегодня располагаем, не дают оснований говорить о наличии в те времена непреодолимых естественных преград. Во всяком случае Дарьяльский и Дербентский перевалы открывали доступ в Закавказье. Но я бы не исключал и вероятности морского пути. Корабли, позволяющие совершать длительные морские путешествия, известны на Востоке уже с четвертого тысячелетия до нашей эры.
– Вот как. Ну что ж, – вежливо проговорил предприниматель, поднимая глаза на историка. – Ваш рассказ весьма занимателен. Только я не понимаю, какое он имеет отношение ко мне.
– Прошу у вас еще минуту терпения. Теперь я готов перейти к тому, что имеет отношение к вам.
И Лыков как мог сжато рассказал о событиях последнего месяца, происходивших в его родном городе, начав с кражи хаттской таблички. Бизнесмен слушал молча с непроницаемым выражением лица. Закончив, Сергей вопросительно посмотрел прямо в лицо своему собеседнику, стараясь понять его реакцию, но в бесстрастном взгляде холодных глаз ничего нельзя было прочесть. Молчание несколько затянулось.
Наконец Корсин резко спросил:
– Почему вы обратились ко мне?
– Вы владелец крупнейшей в стране сталелитейной корпорации.
– Я не единственный акционер.
– Простите, я в этом не разбираюсь. Вы хотите сказать, что не можете единолично принимать решения?
Бизнесмен молчал.
Историк понял, что брякнул что-то не то и смущенно постарался пояснить свою мысль:
– Конечно, я понимаю, что с моей стороны было большой смелостью обратиться к вам. Но я убежден, что если кто-то и может помочь, так это вы. Правоохранительные органы здесь ничего сделать не смогут. Для противодействия нужна сила, по крайней мере равная действующей.
– Чего конкретно вы хотите от меня?
– Вы должны помешать американцу выполнить его планы. Нельзя допустить, чтобы один человек, да еще преступным путем, присвоил себе достижение научно-технической мысли целого народа. Оно должно принадлежать всему человечеству.
Корсин кашлянул.
– Знаете, все эти идеалистические соображения… – он неопределенно повел рукой.
– Я вас понимаю. Но я исходил как раз из практических соображений. Разве вам не интересно получить доступ к технологии изготовления стали более высокого качества?
– Насколько я понял, это лишь ваше предположение, – сухо ответил промышленник. – А потом… – он холодно взглянул на Лыкова, – по вашим же словам, этими сведениями уже завладел господин Контерберри. Не думаю, что он захочет ими поделиться.
Лыков несколько секунд молча смотрел на хозяина кабинета, затем понимающе кивнул и, поднимаясь с кресла, на прощание заметил:
– Мне кажется, вы тоже не стали бы делиться.
– Не стал бы.
Выйдя на улицу, Сергей огляделся. Уже смеркалось. В отличие от его родного города, расположенного на побережье теплого моря, в Москве осень полностью вступила в свои права. Стояла ветреная холодная погода, накрапывал мелкий дождик. Зябко ежась в своей тонкой кожаной куртке, Сергей медленно брел по ярко освещенной улице мимо переливающихся рекламных огней. На сердце у него было смутно. Разговор с Корсиным оставил неприятный осадок. Хотя в глубине души историк понимал, что со своей точки зрения тот, возможно, и прав: крупный бизнес требует сугубой осторожности во всем. На следующее утро он вылетел домой.
«Приходится признать, что моя безумная попытка сорвать замыслы американского магната, опираясь на поддержку наших промышленников, потерпела полное фиаско, – грустно думал Сергей, глядя в овал иллюминатора на расстилающееся перед ним фантастически красивое бело-розовое облачное поле. – Чего, собственно, и следовало ожидать. Это тебе не дореволюционная русская буржуазия, давшая стране великого издателя народной литературы Ивана Сытина, главу знаменитой на весь мир Никольской мануфактуры Савву Морозова, создавшего МХАТ, крупнейшего мецената Савву Мамонтова. Вот это была настоящая промышленная элита. Люди, силу капитализма понимавшие в широком государственном масштабе, у которых несмотря на богатство на первом месте стояли интересы научные и художественные. А с нынешних что взять? Как сказал недавно один из наших ученых, сегодняшний капитализм в России серый, потому что его построили серые люди».
Дома Лыкова ждала записка, подсунутая под дверь. У него екнуло сердце. Торопливо развернув аккуратно сложенный вдвое листок из школьной тетради, он быстро прочел несколько строк, написанных круглым детским почерком. Записка была от Кати, которая сожалела, что не успела связаться с ним до отъезда в Москву, и просила позвонить ей, как вернется. Он кинулся к телефону и набрал номер, однако трубку никто не брал. Сергей, едва не споткнувшись о брошенную у порога дорожную сумку, помчался к Катиному дому, стараясь подавить чувство нарастающей тревоги. Через десять минут он уже подъезжал к знакомому покосившемуся забору. Выскочив из машины, Лыков отворил скрипнувшую калитку и остолбенел. Справа от входной двери рядом с низким деревянным крыльцом стояла обтянутая яркой красной материей крышка гроба.
– Сергей Владимирович!
Лыков обернулся и с глубоким вздохом прислонился к калитке.
Пока он, вытащив из кармана носовой платок, медленно обтирал лицо, подошедшая Катя, не замечая его состояния, с грустью говорила:
– Вам уже сказали, я вижу. Что же это, Сергей Владимирович, беда за бедой? Хотя, если честно, я испытываю даже какое-то облегчение. Это дурно, должно быть? Как вы думаете?
– О чем ты, Катюша, милая?
– То есть как? Вы разве не знаете?
– Ничего не знаю, я только что с аэродрома. Прочитал твою записку, позвонил – ты не отвечаешь, я сразу сюда. Что случилось?
Катя с посуровевшим взглядом помолчала, затем сказала каким-то потухшим голосом:
– Моя мать… Она вернулась.
Сергей ошеломленно обернулся и посмотрел на гробовую крышку.
– Вернулась и…
– Да. Она так и сказала мне: я вернулась, чтобы умереть.
– Когда же это было?
– Она пришла во вторник. Выглядела ужасно и очень страдала от боли. Всю ночь я была возле нее, а утром ей стало совсем плохо. Я хотела вызвать врача, но она отказалась, сказала, что это бесполезно. Я решила позвать вас, вы ведь один из немногих, кто хорошо относился к нашей семье, столько помогали. Но когда я позвонила в музей, там ответили, что вы уехали в Москву на несколько дней.
Лыков с сожалением покачал головой:
– Как жаль, что так получилось. Мне позвонили накануне от человека, на которого я очень рассчитывал в одном деле, я и сорвался. И зря. Не надо было мне ездить.
– Вы придете завтра на похороны?
Сергей молча кивнул. Он взял Катю под руку и они медленно пошли к дому.
– А знаете, ма… – Катя запнулась, она так и не смогла выговорить «мама».
«Неудивительно, – отметил про себя Лыков. – Ведь Кате был всего годик, когда мать бросила ее. Ей не к кому было обращаться с этим ласковым словом».
– Так что, Катюша?
– Она мне рассказала, что уже приходила сюда несколько недель назад, когда только приехала в город. Пришла ночью, потому что это был ночной поезд, но в доме никого не застала. И она ушла. Подумала, что ни меня, ни бабушки уже нет в живых.
– Постой-постой, – Сергей остановился. – Говоришь, ночью? Когда это было, месяц назад?
– Наверно. Она не помнила точно, у нее уже такое сознание было помутненное. Мне кажется, может, она путает. Или она приходила в те несколько дней, когда я жила у Зои.
– Да, видимо, так, – сказал Сергей вслух, а про себя подумал: «Значит, вот кто была та таинственная женщина, которую я записал было в члены международной банды. Последняя загадка разрешена. Только радости от этого никакой».
Катя вздохнула и тихонько сказала:
– Я осталась теперь совсем одна. Ведь отец тоже умер.
– Откуда ты знаешь?
– Она уверяла, что точно знает о его смерти.
– Как это случилось?
– Не знаю, она не рассказывала, а я не стала расспрашивать… – Катин голос замер, но, помолчав, она снова заговорила с неожиданной твердостью. – Я вижу в этом Промысел Божий. Из семьи я одна осталась на земле, чтобы молиться за своих родных. Они много грешили, но Господь за молитвы живых облегчает участь тех, кто сейчас в другом мире готовится к вечной жизни. Ведь они сами уже не могут просить за себя.
Сергей почувствовал себя крайне неудобно. Он никогда не размышлял о подобных вещах, хотя в древних текстах постоянно встречал упоминания о бессмертии души и жизни в вечности. Но связанные с воззваниями к многочисленным языческим богам эти изречения не находили отклика в его душе.
Не желая смущать девушку своими сомнениями, он пробормотал:
– Что ж, я рад, если тебя это утешает.
Катя внимательно взглянула на него и с грустью покачала головой:
– Вы не верите.
– Ну, не то чтобы не верю, – Лыков растерялся, не зная, что сказать. – Просто… э-э… как-то это все абстрактно и к нашей повседневной жизни не имеет отношения.
Катя широко раскрыла глаза:
– То есть как не имеет?
– Ну вот в совершенных недавно преступлениях – краже и… прости, что напоминаю, убийстве твоей бабушки, в чем же здесь проявилась вера в Бога?
– Здесь проявилась не вера, а безверие, – девушка сурово сжала губы. – Если человек искренно верит в Бога и вечную жизнь, он ни за что не станет совершать зло.
– Но ведь зло все равно совершилось. Значит, Бог не смог его предотвратить?
– Ой, ну что вы такое говорите! – Катя даже руками всплеснула. – Я, конечно, неученая, не сумею сказать так красиво, как батюшка в нашей церкви, но точно знаю, что в мире ничего не бывает без Бога.
– Но зло?.. – начал было Лыков, но Катя опередила его возражение:
– По воле Бога совершается только все доброе. Но, когда человек в свою душу пускает нечистоту и зло, Бог, который есть абсолютное Добро, оставляет его. И тогда человек, как бы это сказать, теряет ориентиры, что ли. Он начинает делать зло, которое вредит не только другим людям, но и ему самому, хотя, может быть, он не сразу это почувствует.
Сергей задумался:
– Хм, ну, в нашем случае с людьми, совершившими кражу и убийство, это в самом деле произошло. Они получили кару по заслугам. Но я не понимаю, за что страдаешь ты. Ведь ты потеряла самого близкого человека.
– Бог посылает все лишь для нашей пользы, – уверенно ответила Катя. – Поэтому нельзя унывать и тем более роптать, когда мы не можем понять происходящего.
В ее голосе звучала такая убежденность, что Лыков, пораженный силой веры молодой девушки, которую он сегодня увидел совершенно с новой стороны, почувствовал, как что-то шевельнулось и в его душе.
В его сознании вдруг всплыли читанные им сотни раз тексты древних источников, но теперь мертвые прежде слова ожили, наполнились биением сердец людей, которые многие сотни лет назад искали смысл земной жизни и надеялись обрести покой в вечности:
«Остаются дела после смерти человека, кладут их в кучу рядом с ним. Глуп тот, кто пренебрегает этим. Но тот, кто прожил жизнь, не делая греха, будет подобен Богу, свободно шагающему как Владыка вечности».
«Праведный живет вечно. Идет душа в место, которое она знает. Не преступает она своей дороги вчерашнего дня, не преграждают ее всякие заклинания, приходит она к дающему ей воздаяние».
«Не надейся на долгие годы: жизнь проходит как один час. Но один день дает вечность, один час украшает грядущее».
Глава 27
– Один день дает вечность, один час украшает грядущее. Не надейся на долгие годы, – голос жреца бога Грозы звучал глухо и надрывно. – Перенеси свои статуи в далекие страны…
Ритуал подходил к концу. По лицам людей, до отказа заполнивших святилище, текли слезы. Плакали и те, кому предстояло покинуть родной город, и те, кто принял столь же нелегкое решение остаться под властью иноземцев. Гисахис взглянул на стоявшего рядом мешеди. На глазах Васти не было слез. Он слушал прощальные заклинания жрецов с непроницаемым видом, но его выдавало потемневшее от мучительных переживаний лицо. Писец понимал, какая страшная тяжесть гнетет сейчас душу бывшего начальника секретной службы. После того как семидесятичетырехлетний Каум объявил о своем решении остаться, осознавая, что не перенесет трудного пути, на Васти легла полная ответственность за судьбу уходящей части общины.
«Как трагично заканчивается жизнь страны Хатти», – в смятении думал Гисахис, мысленно окидывая взором вчерашний день, ставший самым черным в истории народа.
;
Когда посланник лаххийского царя осторожно перебрался по перекинутой через ров деревянной лестнице, ожидавшие его люди жезла завязали ему глаза и провели внутрь через боковую дверь. Поставив вестника перед членами совета, Хапантали снял с него повязку.
Лаххиец несколько секунд стоял неподвижно, отыскивая глазами главное лицо, затем, решившись, почтительно склонился перед седовласым Каумом и, вынув из висящей на боку полотняной торбы глиняную табличку, вручил ее старейшине с непонятными словами:
– Эшша ми [1].
– Отведи его пока в соседнюю комнату, – скомандовал Васти помощнику. – Пусть подождет.
Когда лаххийца увели, Каум протянул послание писцу:
– Прочти. Что там?
– Ультиматум Эшара, я полагаю, – со вздохом ответил Гисахис и мрачно добавил, разглядывая неровно слепленную из серой глины табличку. – Между прочим, написано рукой Тамаса.
Васти гневно скрипнул зубами, но сдержался.
– Читай, – сухо повторил Каум.
Гисахис наклонил табличку к свету и начал зачитывать текст ровным бесцветным голосом:
– Так говорит Эшар, великий царь. Я положил руку на ваш край, я увековечил себя победой. Я, мое солнце, предлагаю вам добровольно признать меня своим господином. Если вы согласитесь, я буду вашим царем и стану совершать обряды для ваших богов. В случае отказа я уничтожу весь ваш народ, включая женщин и детей, а на месте этого города посею сорную траву. И тот, кто после меня станет царем, пусть следит, чтобы никто не заселил этого места.
– Какая наглость! – негодующе воскликнул Карухала.
– Странно. Почему он называет себя солнцем? – с недоумением спросил Цитхария.
– От невежества, – усмехнулся писец. – Тот, кто мало знает, часто думает о себе высоко.
– О чем вы говорите? – возмутился Карухала. – Вы что, не понимаете?! Этот негодяй смеет предлагать нам сдаться!
Цитхария взглянул на старейшину и осторожно сказал:
– Надо смотреть правде в глаза: у нас нет выбора. Если мы откажемся, Эшар убьет всех, он не шутит.
Каум, тяжело вздохнув, согласно кивнул:
– К сожалению, их слишком много. Я думаю так. Если мы потеряем независимость, но спасем народ, в будущем мы можем сбросить иго иноземцев. А если мы потеряем народ, имя хаттов навсегда исчезнет с лица земли.
– Из двух зол выбирают меньшее? – прищурившись, спросил Васти.
– Да вы что?! – крикнул Карухала, не помня себя от гнева. – Вы взяли в руки веретена, а стрелы унесли прочь! Вы ведете себя как женщины!
– Надо быть разумным, когда речь идет о судьбе людей Хатти, – сурово глядя на военачальника, сказал Цитхария, – вобрать в душу мудрость. Не следует принимать решения в горячке.
– Ты слишком молод, Карухала, и не знаешь, как сложна жизнь, – мягко обратился к юноше Каум. – Порой бывает так, что клетка спасает жизнь птице.
Старейшина немедленно объявил общий сход – решающее слово принадлежало хаппире. Мнение общины разделилось: одни встали на сторону Карухалы – сражаться до конца и умереть в случае поражения, другие прислушались к голосу старцев, склоняясь к тому, чтобы принять условия Эшара и сохранить народ Хатти от полного истребления. Доводов «за» нашлось достаточно.
– Это не совсем чуждые нам племена: лаххийцы и их потомки давно живут среди нас и подчиняются нашим законам.
– У нас все равно нет царя.
– Вот именно, и нет достойного кандидата.
– Они обещают поклоняться нашим богам. Значит, на самом деле мы победили.
Когда стало ясно, что подавляющее большинство готово принять Эшара в качестве царя, на помост поднялся Васти и предложил тем, кто не согласен с таким решением, покинуть сход и собраться в южном дворе у оружейного склада. Вскоре в указанном месте набралась довольно внушительная группа, состоящая в основном из молодых мужчин и женщин, среди которых, впрочем, мелькали и пожилые лица. Васти, для которого в качестве импровизированного помоста приготовили дубовую скамью, оглядел окруживших его взволнованных людей. Выдержав паузу, чтобы стих шум, он заговорил отрывистыми рублеными фразами.
Его слова ошеломили всех:
– Без предисловий. Предлагаю всем, кто не хочет жить под властью чужеземцев, сегодня же ночью тайно уйти из города. Мы проберемся к гавани…
– Но спуск к гавани простреливается лаххийцами, – крикнул кто-то.
Васти сделал успокаивающий знак рукой:
– Позже я расскажу, как мы это сделаем. Мы сядем в стоящие у причала ладьи и пойдем вниз по реке.
– Куда?!
– Мы спустимся по Хуланне до устья. В месте впадения реки в северное море находится выложенная кирпичом верфь. Там стоят четыре морских корабля. Рядом с верфью склад с продовольствием и припасами, необходимыми для длительного плавания.
Раздались боязливые сомневающиеся голоса:
– Слыханное ли дело?
– Мы погибнем!
– Но морские корабли для долгого плавания есть только у людей Дилмуна и Мелуххи.
– Вы просто не знаете. Слушайте меня. С недавних пор такие корабли есть и у нас. Они были построены по приказу Табарны. Это хранилось в секрете.
– Зачем? – спросил Гисахис, с огромным интересом слушавший мешеди.
– Табарна готовил большую экспедицию на северный берег Аруны.
– А цель?
– Увидеть родину хаттов. Ты ведь сам подтверждал, что именно оттуда когда-то пришли наши предки.
Устрашенные перспективой долгого опасного пути через грозное море в неведомую землю люди снова зашумели.
Гисахис, стараясь перекрыть гомон, повысил голос:
– Но ведь побережье Аруны принадлежит каскам. Как они допустили, чтобы на их территории строились чужие корабли?
– Табарна заключил тайный договор с царем касков Кастипой. И хорошо заплатил.
– А ты уверен, что теперь, когда Табарна мертв, каски станут сохранять условия договора и беспрепятственно пропустят нас? Они могут забрать корабли себе.
Васти наклонил голову:
– Признаю, такая опасность существует, хотя суда охраняют мои люди. Но на этот случай мы захватим с собой кое-какие ценности, которые, думаю, помогут нам договориться с Кастипой. У него есть слабость – он очень любит вещи из хафальки.
– А что там за корабли? Мы все поместимся? – тревожно спросил Карухала.
– Поместимся, не волнуйся, – Васти оживился. – Они огромных размеров, я сам видел. Сделаны из молодого финикийского кедра лучшими мореплавателями – людьми кораблей Мелуххи, которых Табарна специально нанял для этого. Каждое судно как дворец: дно плоское, нос и корма круто загнуты кверху, посередине палубы рубка, высоченная мачта с прочным парусом и большое рулевое весло. Особенно впечатляет флагманский корабль: нос выложен золотом…
– Послушай, Васти, – хмурясь, прервал восторженную речь мешеди стоящий рядом с Гисахисом Хапсвэ. – Это все, конечно, завораживает, но ты подумал вот о чем: даже если боги помогут нам преодолеть все препятствия и опасности долгого пути, как нас встретит племя, которое теперь живет на том берегу моря? Честно говоря, я сильно сомневаюсь, что нас там ждут.
– Табарна считал, что там до сих пор живет родственный нам народ, с которым у нас общие предки. Он надеялся на дружественную встречу.
– Да, но он собирался в гости, а мы, насколько я понимаю, насовсем.
Хапсвэ сказал это негромко, но его услышали все. Мгновенно наступила тишина. Люди потрясенно переглядывались, только сейчас начиная осознавать, чт; им предстоит – навеки покинуть родные места и отправиться в неизвестность.
Васти понял настроение собравшихся и громко сказал предельно жестким тоном:
– Можно строить много разных предположений и гадать, но я предлагаю твердо помнить одну истину: мы не бежим на чужбину, мы возвращаемся на родину.
Мешеди помолчал, затем добавил уже мягче:
– И потом, как верно сказал Цитхария, у нас нет выбора.
После долгого молчания Хапсвэ предложил голосовать. Несмотря на тяжкие сомнения и явно проглядывающие в глазах людей робость и страх решение было принято единогласно. Васти велел всем собираться в дорогу и, спрыгнув со скамьи, предложил Хапсвэ и Гисахису немедленно проинформировать Каума.
Старейшина выслушал их молча, скорбно склонив голову, долго молчал, наконец ответил с тяжелым вздохом:
– Я не буду удерживать вас. Молодость всегда права. Что ж, несите имя людей Хатти в другие страны. Может быть, именно там суждено возродиться нашему народу.
Чтобы дать им возможность беспрепятственно уйти, Каум принял решение потянуть с ответом Эшару.
Под его диктовку Гисахис записал на табличке следующий текст:
«Эшару, великому царю. С тобой говорит старейшина людей Хатти. Я получил твои слова. Чтобы дать тебе ответ, я должен спросить собрание. Прошу тебя дать нам три дня на размышление. В случае согласия пусть твой человек подойдет ко рву с веткой сисиямы».
Вестника отправили назад с этим посланием, а примерно через час ко рву вышел лаххиец. Над головой он держал темно-зеленую ветвь масличного дерева.
;
– Иди же! Иди! Ты ступай за горы! Ты ступай за море!
Твой путь благовонным маслом я окропляю.
Ты станешь человеком не моего рода, но я буду жить в тебе вечно! – на последних словах голос жреца зазвенел от волнения, и Гисахис очнулся от своих воспоминаний.
Ритуал прощания, проходивший в центральном дворе, завершился ровно в полночь. Наступил тягостный момент расставания. Сердца людей дрогнули. Остающиеся и уходящие в неровном свете факелов молча смотрели друг на друга. Васти первым сбросил с себя оцепенение. Он подошел к Кауму и поклонился до земли, потом так же до земли поклонился народу. Людей словно прорвало, все одновременно заговорили, женщины зарыдали в голос. Сыновья и дочери кланялись в ноги родителям, родители обнимали покидающих дом детей, последний раз вглядываясь в дорогие лица.
Наконец мешеди громко сказал:
– Пора!
Он кивнул Хапантали, и тот с зажженным факелом в руке быстро зашагал к южному двору. По команде мешеди люди, взваливая на спину заранее приготовленные тюки с поклажей, длинной вереницей потянулись за ним. Возле входа в кухню их встретил Тевасин. Дождавшись, пока подошел мешеди, он распахнул настежь дверь. В просторном помещении было пусто, вокруг потухших очагов в сумраке виднелись многочисленные горшки, кувшины и прочая хозяйственная утварь. Васти пересек кухню и вошел в подсобку, в которой три четверти луны назад Гаццу проверял напитки на наличие ядов. По его команде Тевасин и Хапантали сняли с пола большую циновку, под которой оказался квадратный деревянный щит с двумя железными кольцами по обеим сторонам. Помощники мешеди, взявшись за кольца, медленно подняли его, и взорам людей открылось темное отверстие.
– Не бойтесь, там ступеньки, – громко сказал Васти.
– Подземный ход? – воскликнул Карухала.
– Совершенно верно, – подтвердил мешеди.
– Лаххийцы нас не заметят?
– Нет, мы выйдем на поверхность уже внизу почти у самой пристани.
Он первым шагнул вниз, держа в руке небольшой плоский светильник. Хапантали сделал приглашающий жест, и люди осторожно начали спускаться. Спустя некоторое время вся группа оказалась у подножия горы возле гавани, где их ожидали, покачиваясь на легкой волне, привязанные у причала речные ладьи. Изготовленные из местного кедра, они были довольно вместительными, в середине корпуса располагалась каюта, по бокам – места для гребцов. Стараясь не слишком шуметь, люди грузили вещи и продовольствие и рассаживались сами. Затем Васти хриплым от волнения голосом дал команду к отплытию, и кавалькада судов медленно тронулась вниз по течению. Какое-то время все молчали, не в силах выразить обуревавшие их чувства. Пройдя длинную излучину, огибавшую гору, на которой стоял дворец, ладьи начали постепенно удаляться от него. Обернувшись назад, все, как зачарованные, не отрываясь смотрели на знакомый силуэт, величественно темнеющий на фоне звездного неба.
Наконец Хапсвэ прервал молчание. Вздохнув, он негромко сказал, глядя на ярко-желтый серп луны:
– Каким чистым светом светит сегодня бог Кашку. Это добрый знак нам.
Вдруг что-то просвистело над головой Гисахиса.
– Вот тебе и добрый знак, – усмехнулся писец, покосившись на вонзившуюся в мачту стрелу. – Погоня!
По берегу неслась легкая двухколесная колесница. Стоявший рядом с возницей человек в лаххийской островерхой шапке с мехом снова поднял лук. На этот раз стрела попала в сложенные на палубе тюки с поклажей. Из поврежденного верхнего свертка посыпались какие-то вещи, несколько глиняных табличек с тихим всплеском упали в воду.
– Что там рассыпалось? – тревожно спросил Гисахис и привстал с места, но тут сидевшая рядом с ним Зинар, вскрикнув, судорожно вцепилась в его руку.
– Это Тамас! – в смятении проговорила она, указывая на колесницу.
Гисахис стиснул зубы, его глаза гневно блеснули. Он схватил лук, но, едва успел натянуть тетиву, рядом с ним пронеслась стрела: Васти опередил его. Тамас нелепо взмахнул руками, выронив лук, и повалился с несущейся колесницы в дорожную пыль.
– Кончено! – с мрачным торжеством воскликнул Васти. – Смерть негодяю!
– Темная земля пусть поглотит его, – сурово добавил Гисахис и посмотрел на Зинар.
Их взгляды встретились, она слегка кивнула.
В ее глазах Гисахис прочел то же чувство, что испытывал в эти мгновения сам: «Справедливое возмездие свершилось, боги покарали человека крови».
– Гисахис, – Тевасин с виноватым видом наклонился к писцу. – Ты не очень расстроишься? Твои таблички упали в реку. Вот, осталась только одна, – он протянул ему табличку из зеленой глины.
– Что?! О нет! – Гисахис в отчаянии заломил руки.
– Чего ты так убиваешься? – удивленно взглянул на него Васти.
– Пропали шесть табличек!
– Подумаешь! – мешеди пожал плечами. – Еще напишешь. Зато ценности из царской сокровищницы не пострадали, даже золотой павлин цел, – он довольно ухмыльнулся. – Я спрятал их поглубже. Они нам пригодятся, когда окажемся в стране касков. Да и там, куда мы направляемся, тоже.
– Ты не понимаешь, – Гисахис был безутешен. – На семи табличках из зеленой глины я по приказу Табарны записал процесс выплавки хафальки.
– Я это знаю, – на лице мешеди было написано недоумение. – Но одна-то осталась. Зачем нам больше? Ведь на всех семи написано то же самое.
Гисахис взглянул на него с виноватым видом:
– Увы, ты знаешь не все. Это был секрет, в который царь не посвятил даже тебя. Да, на всех семи табличках написан одинаковый текст, но внутри каждой из них находится тонкая золотая пластина. На этих пластинах я выбил другой текст – подробное описание технологии получения хафальки очага, самого прочного металла в мире, который кроме нас, хаттов, никто не умеет делать. И на каждой пластине записана только часть процесса, так что воспользоваться этой технологией сможет лишь тот, кто соберет все семь табличек.
Васти долго молчал, уязвленный тем, что Табарна не посчитал нужным посвятить его в эту тайну.
– Тебе следовало открыться мне, – наконец сухо сказал он. – Я бы позаботился об их сохранности. Теперь ничего не поделаешь, – он взглянул на удрученного Гисахиса и ободряюще хлопнул его по плечу. – Но нет причины отчаиваться. Ведь Хапсвэ с нами, он расскажет еще раз, а ты заново запишешь. Верно? – повернулся Васти к главному меднику, который внимательно слушал их разговор.
Тот кивнул.
– Тем более что никакие таблички не заменят живого общения. Испокон веков наши мастера на практике передавали секрет изготовления хафальки очага ученикам, – Хапсвэ задумчиво покачал головой. – Не думаю, что будет просто получить этот металл лишь на основании записи.
– Что ж, – Гисахис несколько воспрянул духом. – Вы правы.
– Взойди большая звезда
И горы на места их поставь…– неожиданно зазвучал рядом с ними нежный голос Зинар.
– Тише! – шикнул на нее Васти. – Услышат лаххийцы.
– Не услышат, теперь мы уже далеко, – успокаивающе заметил Хапсвэ. – Пой, Зинар.
– Пусть воды останутся спать под звездами… – чистый голос девушки разливался над блестящей под луной речной гладью, сплетаясь с легким плеском воды в дивную умиротворяющую мелодию.
Гисахис слушал пение Зинар и ощущал, как в его душе просыпается какое-то новое чувство, светлое и радостное.
«Нет, я был неправ, считая, что жизнь страны Хатти закончилась, – сказал он себе. – Душа народа не может умереть. С кровью отрываются от народного тела его члены, чтобы дать жизнь новым поколениям. Они будут непохожи на нас, может быть, будут называть себя иначе, но в них будем жить мы, люди Хатти, пока стоит этот мир, пока светит солнце».
Примечание к главе 27
1. Эшша ми (хет.) – господин мой.
Эпилог
Лыков смотрел из окна такси на мелькающие перед ним знакомые улицы родного города и рассеянно улыбался от переполнявших его новых впечатлений. Внезапно его лицо изменилось: ему вдруг вспомнилось, как в прошлом году примерно в это же время он ехал из аэропорта совсем с другими чувствами, возвращаясь после неудачной, как он думал, встречи со стальным магнатом. Тогда ему казалось, что все кончено. Однако спустя четыре месяца в его квартире неожиданно раздался звонок из Академии наук, его срочно вызывали на совещание по проблеме хаттских табличек. Недоумевая, что бы это значило, Лыков вылетел в Москву, где его встретил Комов с коллегами из отдела металлов Института археологии и трое специалистов по древним восточным языкам, ученых с мировым именем. Оказалось, что он включен в международную комиссию, специально созданную под эгидой ООН для работы над извлечением из хаттских табличек скрытых в них металлических пластин и дешифровки записанного на них текста. И вот сегодня он возвращался из Брюсселя с очередного заседания рабочей группы. Лыков до сих пор не понимал, как могло произойти то, что казалось абсолютно невозможным. Он не знал и боялся даже представить, какие методы использовал Корсин и на каком уровне, однако факт оставался фактом – сталелитейщики нескольких стран с развитой индустрией приняли решение объединить усилия для того, чтобы ознакомиться с древней технологией выплавки стали, записанной на семи хаттских табличках. Для этого при комитете по металлургии ООН была сформирована международная комиссия, в которую вошли наиболее авторитетные в этой сфере ученые. Это позволило решить щекотливый вопрос о правах на результаты исследований: в соответствии с подписанным участниками проекта договором они одновременно становятся достоянием каждой из сторон. Ооновский уровень облегчил и задачу доступа к главному секрету хаттов. Российские специалисты придумали простой и оригинальный способ, как достать золотые пластины, не повреждая древних глиняных табличек, представляющих собой культурную и научную ценность. Каждая табличка лазером разрезается вдоль в месте нахождения золотой пластины и после ее извлечения склеивается и водворяется на свое место в музее. К этому времени принципиальное согласие соответствующих ведомств всех стран, в музеях которых хранятся хаттские таблички, комиссией было уже получено, и теперь предстояли нудные организационные хлопоты. Лыков вынул из портфеля стопку документов и принялся в который раз перебирать испещренные иностранными печатями листы.
«Итак, три таблички находятся в берлинском Музее доисторического периода и ранней истории, – тихо забормотал он, – по одной в Чикагском и Британском музеях, одна у нас в России и еще одна в частных руках, у американского промышленника Джосая Контерберри. Та самая, с которой и заварилась каша».
Сергей усмехнулся и, откинувшись на спинку сидения, удовлетворенно вздохнул. Теперь ему были известны все детали этой необычайной истории. Она началась за полгода до трагических событий в археологическом музее, свидетелем которых стал Лыков. Во время раскопок на месте древнего хаттского поселения на севере Анатолии Марком Зено, одним из работников, нанятых археологической экспедицией Чикагского университета среди местных жителей, был найден обломок таблички из зеленой глины. Очистив его от земли, Марк Зено с изумлением обнаружил, что из середины расколотой глиняной таблички выступает часть тонкой золотой пластины с клинописью. Прельстившись золотом, он решил утаить свою находку и никому о ней не сказал. А спустя месяц в том же раскопе, который, по мнению археологов, являлся не чем иным, как древним руслом реки Кызыл-Ирмак, нашли глиняный конверт. Внутри оказалась маленькая железная табличка, содержащая любопытную запись на хаттском языке с переводом на шумерский, которая гласила следующее: «Тот, кто соберет вместе семь табличек из зеленой глины с текстом, начинающимся словами для изготовления хафальки надо взять, тот узнает секрет выплавки самого твердого металла в мире и будет непобедим в бою». Тогда Марк Зено, догадавшись, что выбитый на золотой пластине фрагмент текста и есть запись того самого секрета, рассказал о своей находке Алексу Фортегуту. Племянник сталелитейного промышленника Джосая Контерберри, финансирующего раскопки, быстро сообразил, что речь идет о сверхпрочной стали, секретом изготовления которой владели хатты. Ему было известно, что кинжал из Пеллы с лезвием из стали, по прочности кратно превосходящей получаемую в настоящее время по современным технологиям, имел хаттское происхождение. Алекс Фортегут поделился этими сведениями с дядей, и тот решил, что игра стоит свеч. С этого момента началась тайная охота за хаттскими табличками из зеленой глины. На подготовку серии музейных краж ушло три месяца, а первым делом Контерберри через племянника выкупил у Марка Зено найденную им табличку, да и сам он тоже пригодился. Выясняя местонахождение табличек, Алекс Фортегут обнаружил, что одна из них находится в российском музее. Поэтому Марку Зено, который некоторое время назад работал в России и знал язык, было поручено организовать их похищение. Он поселился в городе и в течение месяца изучал обстановку. Вернувшись после рекогносцировки, он разработал план кражи и привлек к делу своего давнего знакомого Камиля, указав ему на Валеру Кичина как идеального исполнителя. Камиль в свою очередь подключил Силина.
«Да, счастье, что замыслы этой предприимчивой парочки потерпели крах», – с облегчением сказал себе Сергей, мысленно дойдя до конца цепочки.
Усмехнувшись, он вспомнил, как недавно, обсуждая с Костиным последствия этого столь памятного для них обоих дела, спросил его, как он думает, почему мистер Контерберри согласился войти в международный проект и безропотно предоставил комиссии принадлежащую ему табличку.
Следователь пожал плечами и безапелляционно заявил:
– Только потому, что ни одна кража ему не удалась.
Сергею не хотелось с ним соглашаться.
«Все же внушает некоторую надежду, что даже в нашем циничном мире иногда побеждает справедливость», – попытался убедить он себя.
Впрочем, и Корсин в состоявшемся на днях разговоре на наивное замечание историка о практической пользе альтруизма заметил, что лично он не склонен обольщаться. По мнению бизнесмена, даже если удастся полностью прочитать текст на всех семи пластинах, нет уверенности, что древнюю технологию можно будет применить в производстве, поскольку современная промышленность основана на совершенно иных принципах. Но Лыкова этот аспект, собственно, заботил меньше всего. По его мнению, вряд ли человечество, научившись делать более прочную сталь, станет счастливее.
«Вся история человечества свидетельствует о гибельности знания, если оно не освящено нравственным законом, – подумал он и неожиданно для себя добавил, – Богом».
Тем временем водитель повернул с проспекта на нужную улицу, и Лыков попросил остановить такси. Стояли последние теплые дни осени, а сегодня выдалась по-настоящему летняя погода: ярко светило солнце, на небе ни облачка. Ему захотелось пройтись пешком. Он вышел из машины и неторопливо зашагал вдоль домов, тонущих в обильной зелени, среди которой теплым пунцовым цветом светились поспевшие плоды. В одном саду он увидел девушку, собирающую персики.
Она негромко пела:
– Взойди большая звезда
И горы на места их поставь…
Солнце весело играло на ее изящных лировидных серьгах из какого-то серебристого металла.
«Она похожа на древнюю царевну», – невольно подумал Лыков, улыбаясь.
Уже миновав сад, он еще долго слышал за спиной нежный девичий голос:
– Пусть воды останутся спать под звездами…
Примечания
В книге использованы фрагменты обрядовых текстов из сборника «Луна, упавшая с неба» в переводе Вяч. Вс. Иванова.
Исторические личности
Аменемхет I – египетский фараон, основатель XII династии, годы правления 2000-1970 гг. до н.э.
Ибби-Суэн – шумеро-аккадский царь, годы правления 2027-2003/1997 гг. до н.э.
Географические названия и древние государства
Аманусские горы – горный хребет на северо-восточном побережье Средиземного моря (возле совр. залива Искендерон).
Антитавр – собирательное наименование двух параллельных хребтов центрального Тавра.
Аранза – река Тигр.
Аратта – государство, локализуемое предположительно на территории совр. Ирана или Афганистана и Пакистана.
Аруна – Черное море.
Аххиява – государство к западу от страны Хатти на эгейском побережье Малой Азии.
Белые горы – Кавказ.
Богазкей (Богазкале) – деревня в 150 км к востоку от Анкары (Турция), где находится городище Хаттуссы – столицы Хеттского царства.
Горькая река – общее русло Тигра и Евфрата.
Дилмун – Бахрейнские острова в Персидском заливе.
Долгий залив – Персидский залив.
Загрос – горная цепь, идущая параллельно течению реки Тигр и побережью Персидского залива (юго-запад совр. Ирана).
Калам – Шумеро-Аккадское царство в Южной Месопотамии (территория совр. Ирака).
Каниш – город в Малой Азии, расположенный юго-восточнее Хаттусы; городище расположено близ совр. села Кюльтепе в 20 км от города Кайсери.
Киликия – государство на юго-восточном побережье Малой Азии, простиравшееся до Аманусских гор на востоке до Таврских гор на севере и до Средиземного моря на юге.
Маган – Египет.
Мелухха – Индия.
Мала – река Евфрат.
Сенарские степи – Сирийско-Месопотамская степь.
Скалистое нагорье – Армянское нагорье.
Соленое озеро – озеро Урмия на Армянском нагорье.
Субарту – государство, расположенное в области среднего и верхнего течения Тигра и его притоков, населенное хурритами (субареями); хурритский язык находится в родстве с современными северокавказскими языками.
Таврские горы – горы в Киликии, идущие вдоль побережья Средиземного моря от Эгейского моря к верховьям реки Евфрат.
Таруиса – город-государство на эгейском побережье Малой Азии (территория совр. Ирака).
Тростниковое море – Красное море.
Ур – столица Шумеро-Аккадского царства в Южной Месопотамии.
Финикия – древнее государство на восточном побережье Средиземного моря (территория совр. Ливана), на юге граничившее с Израильским царством, на востоке и севере – с Сирией.
Харран – город в северной Месопотамии (территория совр. Турции, административный центр в провинции Шанлыурфа).
Хатамти – государство Элам, расположенное восточнее Шумеро-Аккадского царства (юго-запад совр. Ирана).
Хаттусса – столица Хеттского царства в Малой Азии (территория совр. Турции, в 150 км к востоку от Анкары); городище расположено около совр. деревни Богазкале (ранее Богазкей); в третьем тыс. до н.э. город носил название Хаттуш и был столицей Хаттского царства.
Хуланна – река в Малой Азии (совр. Кызыл-Ирмак), берет начало в горах Кызылдаг, огибает восток и центр Анатолийского плоскогорья, пересекает Северо-Анатолийские горы и впадает в Черное море.
Шумеро-Аккадское царство – государство на юге Месопотамии (территория совр. Ирака).
Названия древних племен
Аккадцы – восточно-семитское племя, обитавшее в Месопотамии.
Амореи – западно-семитское племя, скотоводы-кочевники, обитавшие в Сирийско-Месопотамской степи между Ханааном и Шумером.
Аххияне – по мнению ряда исследователей, одно из древнегреческих племен, обитавшее в Малой Азии.
Ишкуза – предположительно предки скифов.
Каламцы – шумеры, этногенез неизвестен.
Каски – родственное хаттам племя, населявшее южное побережье Черного моря, по этногенезу близки к абхазо-адыгским народам.
Кутии – горные племена, проживавшие вблизи озера Урмия на Армянском нагорье, родственны нахско-дагестанским народам.
Лаххийцы – индоевропейские племена, обитавшие на Армянском нагорье.
Лувийцы – индоевропейское племя, родственное хеттам, обитали на юго-западном побережье Малой Азии; наряду с хурритами и урартами, участвовали в процессе сложения армянской народности.
Урарты – племя, обитавшее на Армянском нагорье, родственное хурритам, наряду с которыми и некоторыми другими народностями оказавшее воздействие на этногенез армян.
Хатты – народ, населявший центральную и юго-восточную части Анатолии (территория совр. Турции) в период 2500–2000/1700 г. до н.э.; хаттский язык по грамматической структуре сходен с северо-западными кавказскими (абхазо-адыгскими) языками.
Хетты – индоевропейское племя, пришедшее на территорию Каппадокии в Малой Азии на рубеже III-II тысячелетий до н.э., основатели Хеттского царства.
Хурриты (субареи) – племя, родственное урартам, наряду с урартами и некоторыми другими народностями оказавшее воздействие на этногенез армян.
Хаттские божества
Ан – отец всех богов
Аполлу – бог ворот
Бог Грозы – главное божество
Виритема – богиня Ужаса
Вурункатти – бог войны
Вурусему – богиня Солнца
Кашку – бог Луны
Лельвани – богиня подземного мира
Нахшаратт – богиня Страха
Нинатта и Кулитта – богини, сопровождающие Таккиху
Тару – бог времени
Таккиха – крылатый лев
Телепину – бог плодородия
Уае – злой дух
Уашав – бог неба
Хасамиль – бог-кузнец
Цифури – богиня, ведающая божествами Страха и Ужаса
Эстан – бог солнца
Пирва – индоевропейский бог-защитник
Значение имен персонажей
Алаксанду – аххейское имя
Антухса – человек (хат.)
Аркамми – бубен (хет.)
Васти – лиса (хат.)
Ватар – вода (хат.)
Вашар – боги (хат.)
Велку – трава (хат.)
Гаццу – питье (хат.)
Гисахис – каштан (хат.)
Заши – сон (хет.)
Зивария – покровитель (хат.)
Зинар – лира (хат.)
Идалу – злой (хет.)
Калух – засов (хат.)
Карухала – воин (хат.)
Касмил – кузнец (хат.)
Кастипа – ворота (хат.)
Каттах – царица (хат.)
Каум – зерно (хат.)
Куванна – медь (хет.)
Курса – руно (хат.)
Кутти – душа (хат.)
Лебину – дети (хат.)
Мелит – мед (хет.)
Сува – повар (хат.)
Тамас – угнетатель (хет.)
Табарна – правитель (хат.)
Талка (хет.) – жир
Тевасин – бук (хат.)
Урду – медь (хат.)
Хамурави – балка (хат.)
Хапрассун – барс, леопард (хат.)
Хапантали – защитник (хат.)
Хапати – подданный (хат.)
Хари – долина (хет.)
Хулуканни – повозка (хет.)
Хурки – колесо (хет.)
Ципадани – мера веса (хет.)
Цитхария – защитник (хат.)
Эшар – кровь (хет.)
Хаттские термины
Арнувала – бывшие пленные, в течение десяти лет после войны считавшиеся государственными рабами.
Атт; – отец, обращение к старшим.
Кубруши – священный золотой сосуд, используемый только раз в году в ритуале пурулли.
Куззан – очаг.
Лахмант – слоновая кость.
Марнува – священный новогодний напиток, приготавливаемый из виноградного вина и пряностей за четверть луны до пурулли.
Мешеди – начальник дворцовой охраны.
Панкус – собрание всех взрослых членов общины для рассмотрения важных вопросов.
Пурулли – у хаттов праздник Нового года, отмечавшийся весной.
Тапи – прикрепленный к стене небольшой медный диск для вызова слуг.
Уашебу – старцы, наиболее уважаемые члены общины, советники царя, а также арбитры в спорах между членами общины.
Хаппира – община.
Харас – орел.
Хафальки – железо.
Хафальки очага – сталь.
Хестa – дом костей.
Хунцинара – большая арфа.
2008, 2016 гг.
Тайна зеленой таблички
© Copyright: Ольга Трунова, 2026
Свидетельство о публикации №226042102110
Свидетельство о публикации №226042102110
Рецензии