Хулисс, или Игдесей - Тамиложь

Хулисс, или Игдесей - Тамиложь (латынь или древнегреческий, не суть)

(Хулисс от слова "хула", а не то, что вы подумали)

Приезжаю я как-то в стольный град, дело хоть и было в пасмурные девяностые, всюду киоски яркие друг друга красотой попирают, а там, в столице, куда ни поверни, всюду вокзалы, и остановился я у одного, покуда вышел из другого. Стою, жду своей очереди за сигаретами, докуривая последнюю. И тут подходит ко мне то ли книголюб, то ли любокниг, но выражаться начал как лизоблюд, мол, я ему показался человеком высокого ума и интеллектуальной грации, не желаю ли я приобрести задёшево роман века, и тычет мне под руку и под мою пиджачную замкнутость толстую книгу, попутно стряхивая ею же пепел с промокшей сигареты. А я-то вижу, что на опохмел коллеге не хватает, сам в поезде до утра с курсантами квасил. Вот и сжалился - и над ним, и над книгой. Прочитал нескоро, лет через пятнадцать-двадцать, и вовсе не ту, за которую отдал тогда чуть больше, чем за пачку сигарет, а свежемороженое издание с высоколобыми или толстолобиковыми комментариями. Такова цена искусства.

Сам-то я не ботаник, как в детстве очки дедовы примерил, так с тех пор и не ношу, чтобы внучатам зрение не портить. Они-то меня и заставили почитать им что-нибудь на сон грядущий, так я "Улисса" и открыл - для себя и вообще. И чёрт меня дёрнул открыть того "Улисса", где под каждой буквой сноска, рассказывающая, что именно эта буква означает в одном издании, затем - в другом, опосля - в третьем и, наконец, рождённом коллективным разумом или сборкой всех изданий. Детишки уснули сразу, а я ещё минут двадцать не понимал, почему сон ко мне не приходит. Взбеленился я тогда и рассказ написал - маленький, чуть больше, чем знаменитое объявление Марка Твена. И тут же решил отослать в "Сельскую молодёжь", а чтобы там не испугались краткости, дал пояснений на восемнадцать с половиной листов и дополнил тройным постскриптумом, мол, эти пояснения только к первой публикации, дальше - больше, чтобы, так сказать, мало не показалось. Раздул, в общем, слонов из мухи и раскурил белыми облачками.

Чтобы прослыть интеллектуалом нужно всего ничего - воззриться на "Чёрный квадрат" и нашептать в ухо рядом утопающему ценителю в квадрате, желательно одетому во всё чёрное, включая косолапо стоптанные наружу подошвы и оттянутые, немного посеревшие именно из-за растянутости, коленки брюк, графически подчёркивающие ковбойский размах ног: "красотища, хоть глаза выколи, а запомнится главное - чернота и пустота". А чтобы вообще - ещё и "Улисса" прочитать, хотя бы до сноски об авторской забитости, закомплексованности, неблагодарности, лживости и мстительности. Разумеется, и воззрение, и причитание должно сопровождаться немыслимым стадным восхищением "это шедевр, батенька, маменька и все святые угодники и почитатели несоскребаемого таланта".

Из "Сельской молодёжи" мне тогда не ответили, видимо, потому, что староват я для молодёжи - энергичной, неусидчивой, заново строящий мир на обломках и пепелище ненужного, старого, отжившего, умершего. Они же могут и взбрыкнуть и понести - раком по буеракам да грачами по чёрно-квадратным полям, из определённого угла и с определённым фокусом всегда кажущимся мне посеревшими, особенно если ехать вдоль, а не поперёк. А серость - нужно украшать, желательно бубенчиками, чтобы не только видно было, но и слышно - не только для своей среды, но и для невеж, обязательно поддакивающих скользкими эпитетами, обескураживающими даже пошлость: "вы это видели, это колоссально, грандиозно, великолепно, вы это читали, это умопомрачительно, шедеврально, брависсимо, нет слов". Колхоз "Восьмое марта" и недойные светские бурёнки на выпасе. Му да му, не суть важно, какого цвета у этой "му-рапсодии" богемная впечатлительность. Недаром же серое вещество на уроке биологии на портрете некоего мозга подкрашивают красным, то бишь красивым. Чтобы видно было, где что и зачем. Хотя, может, там что-то туда-сюда-двигательное забором красят - мозжечок, например.

Не ответили, думаю, и ладно, лингвисты и филологи, а также их прародители - культурологи-урологи-логопеды-логосы-танатосы, и без меня разгадками полны, аки коробушки маковые, разгадывают всё подряд, даже что никто и не загадывал. Итак (первая и предпоследняя сноска: это, блин, не Итака), странствие странствию - рознь и опт. Сажусь на скорый, но медленный, и в два счёта, хотя и на раз-два-три-семь-восемь, правда, безо всяких приключений, оказываюсь опять в столице. Долго меня Москва не видела. Ничего не поменялось, кроме, разве что, людей (последняя сноска: это, блин, не аллюзия на Булгакова), в смысле - количества, принадлежности к нерусской национальности и межнациональной силиконовости губ. Но это мелочь - внешние атрибуты, внутри всё те же - ни дать, ни взять, ни плюнуть, ни обойти.

То ли меня, заядлого провинциала, так невзлюбило столичное небо, всегда, а то и чаще, встречающее меня облаками и сопутствующим дождём, то ли слякоть и грязь я сам привожу с собой, но в этих краях для меня неизменно одно - я оккультно-спиритически вызываю, если уж не дождь, так хотя бы желание что-либо мне впарить и, соответственно, надуть и отпустить лошариком восвояси. Пару раз я уезжал отсюда с "дальней дорогой" от местных гадалок, и, что удивительно, правдивых, ибо натренированно попадающих всей загребущей пятернёй в небо. Мне показалось, что меня на выходе из вокзала встретил тот самый бесцветный библиотекарь двадцатилетней давности и той же свежести, правда, на этот раз он только одним глазом напоминал скользкую рыбу на блюде, второй был закрыт непрозрачным оргстеклом. Очко водолаза, случайно столкнувшегося с рыбой-молотом. То ли в бою он потерял глаз где-нибудь под Бородино, то ли это следствие самоотрешённого чтения книг и последующего систематического запоя техническим спиртом.

Возьму обе-две, сказал я, это хотя бы не кот в мешке и не счастливое голубиное дерьмо на обшлаге кота в сапогах, а когда-то прочитанное. Два персонажа-сатирика, в той или иной мере, - Мартин Иден и Овод. И кто же мне ближе, думал я, если повернуть направо и долго-долго идти налево, вплоть до права. Два волевых ницшеанских и сократовских сверхчеловека. Один конъюнктурщик, всю свою короткую жизнь подстраивающийся под высшее общество, а в результате переросший не только его, но и самого себя, что называется, прыгнул выше жопы. Интеллектуальный переросток. Герой "Цветов для Элджернона" хотя бы не по своей воле перестарался. А второй, наоборот, противостоящий конъюнктурному и консервативному обществу, - переросток веры в бога до такой степени, что возомнил себя сыном божьим. Геракл. Тезей. Одиссей. Мне милее лягушка-путешественница, сверхлягушка, она хотя бы милашка.

Я ещё долго думал, пожалуй, всю дорогу, смогу ли я прочесть оба романа за восемь часов, с учётом знакомого материала и нескромного скорочтения. Хотя вру, я больше думал, вначале пути минуя изъезженную до девятивальной грязи условную дорогу, уводящую пёстрое стадо коров в бездвижный лес, и маленькую брыкающуюся в сторону коров лошадку возле так называемой дороги, привязанную к столь же карликовой берёзке, больше похожей на куст своей пышностью, выплёвывающей мошкару до самых вершин больших деревьев, спрятанных за лесом, когда же, наконец, мне принесут чаю, чёрного чаю, чёрного-пречёрного чаю. В квадратном подстаканнике.