Одолень-трава ч. 6 Мертвая ведьма

Я спал, словно младенец, и снился такой сон, из которого не хотелось выходить. Мы с ещё живым отцом на покосе поочерёдно косим траву — мне там десять лет. Отец — молодой и крепкий мужчина в светлой рубахе и с вьющейся бородой в ладонь. Он смеётся и подзадоривает меня, когда я неумело снова и снова втыкаю косу в землю. Мы хохочем, и звук нашего смеха разносится над лугом, словно звон серебряных колокольчиков.

Потом приходит мать — такая же молодая и ладно выглядящая, с тёмными косами и тёмными же глазами. Она принесла нам хлеб, сыр и квас. Солнце ярко светит в самой вышине, небо — ярчайшее, с мелкими белыми облачками, раскиданными по нему, словно бисер. Рядом тихо шелестит, неся свои волны, река Вазуза. Я чувствую тепло солнца на коже, запах свежескошенной травы, слышу стрекотание кузнечиков…

Внезапно я проснулся, словно от толчка. Полежал чуть, вспоминая, что сам наказал себе проснуться после полуночи — вот и вышел из чудного сна, получается, по своей же воле. Страсть как не хотелось расставаться с родителями!

Но днём времени совершенно не хватает, а осмотреть округу нужно — слишком много следов сглаза я заметил сегодня, слишком много измученных лиц. Кто-то в Дорогобуже ворожит недоброе.

Я быстро собрался и осторожно, не привлекая внимания, вылез в своё оконце. Аккуратно карабкался по черепичной крыше, чтобы не поломать черепицу и не свалиться. Спустившись во двор, перемахнул через забор и вышел на улицу.

Воровская луна исподтишка выглядывала из-за облаков и освещала мне путь, периодически прячась и погружая всё во тьму. Я вдыхал тёплый летний воздух, сдобренный запахами дыма, травы, навоза, далёкого печёного хлеба. Где-то лаяла собака, в переулке перекликались ночные гуляки, но их голоса звучали всё глуше — город засыпал.

До рынка недалеко. Утром с Улитой мы дошли менее чем за четверть часа. «С него и начну осмотр», — решил я, после чего прошептал заговор охотника в лесу — тот, что бабка Агафья учила читать перед вылазкой в чащу:

«Зрение зоркое, слух острый,

Нога лёгкая, мысль ясная.

Пусть откроется то, что скрыто,

Пусть услышится то, что безгласно.

Да будет так!»

И побежал лёгкой трусцой к рынку.

Рынок ночью выглядел совсем иначе, чем днём. Прилавки стояли пустые, холстины, на которых днём раскладывали овощи, были свёрнуты. Но воздух здесь был гуще, насыщеннее — словно впитал в себя все дневные эмоции, страхи и надежды торговцев.

Я покружил, остановился, закрыл глаза и прислушался не ушами, а всем существом. Ведун чувствует такие вещи: где боль, где страх, где злоба. И сейчас я явственно ощущал тяжёлый, вязкий след — словно кто-то протащил по земле мешок с гнилью. Здесь не было ничего. Значит, тот, кто творит сглазы, где-то в округе.

Я пошёл по расширяющейся спирали от прилавков и буквально на втором витке почувствовал, что взял след. Сначала пахнуло запахом мёртвого тела — сладковатой, тошнотворной гнилью, от которой заслезились глаза. А после я увидел бледные, незримые для обычного человека следы: они мерцали в темноте тусклым болотным светом, уходящие в улицу, противоположную от трактира.

Соблюдая предосторожность и прекрасно всё видя в темноте, заговор охотника работал как надо! Я двигался, стараясь не создавать лишнего шума. Левая рука в небольшом кармане, пришитом на рубаху на уровне пояса, сжимала горсть сушёной полыни, смешанной с чертополохом и крупной солью. Следы уводили дальше по улице, но спустя пятьдесят саженей резко свернули к дому. Я постоял, осмотрелся. Дом большой, деревянный, стоит в глубине небольшого сада. Справа — дворовые постройки: сарай, амбар, ещё что-то, едва различимое в тени. Принюхался и прислушался — вроде тихо, и, кажется, собаки отсутствуют. Быстро перескочил забор и пошёл по следам прямиком к амбару.

Амбар был крепкий и высокий, из толстых брёвен, с массивной крышей, покрытой дранкой. Однако дверь отсутствовала, навевая мысли, что, может, и дом нежилой. Я замер на пороге, вслушиваясь в тишину. Ни шороха, ни дыхания — только далёкий крик ночной птицы да стрекотание сверчков.

Едва я ступил внутрь, как в заднюю часть бедра упёрлись острые железные лезвия. Я застыл.

— Стой, паря! — раздался сиплый окрик.

Я медленно поднял руки и обернулся. Передо мной стоял небольшой взъерошенный мужик — ростом чуть выше пояса, широкий в плечах, с приличным брюшком. Его яркие глаза отражали отблески луны, словно у кошки, а волосы — мелкие и серые — клубились вокруг головы, будто дым. В руках он держал вилы, направленные прямо мне в бедро.

— Ты кто таков? — хрипло спросил он, чуть опуская оружие. — И чего шастаешь тут в ночи?

— Я Василь, ведун, — ответил я спокойно, стараясь не делать резких движений. — Ищу того, кто людям порчу и сглаз наводит. Следы привели сюда.

— Порчу, значит… — мужик хмыкнул, опустил вилы и почесал затылок. — А я-то думал, вор какой. Тут, брат, и воровать-то нечего.

— А ты кто будешь? — осторожно спросил я.

— Жихарь я местный, за амбаром да конюшней присматриваю… Овинник, если по-иному называть, — пробасил мужичок.

— Доброй ночи, хозяин овинник, — почтительно поклонился я. — Сглаз да порчу углядел у людей на рынке, а следы сюда привели, — повторил я. Не видал ли ты чего такого? Ведьму иль еретицу?

Мужичок отставил вилы, после чего почесал голову, а затем с большим удовольствием почесал ногу, видимо, показывая крайнюю степень задумчивости.

— Не, не видал… — протянул он. — А вот мертвячка тут нет-нет да и проходит. Я думаю, её лёжка вон там, на пустыре, — и он указал рукой за забор, где темнели несколько невысоких деревьев.

— Спасибо, батюшка овинник! — сказал я и поклонился ещё раз. — Наверное, по её следам я и иду.

— Ну иди, иди, — буркнул овинник. — Только чего ж без кола? Как угомонишь её?

— У меня тут полынь, чертополох, соль, — ответил я.

— Мало этого, — сказал овинник, а после быстро вытащил и протянул мне хороший осиновый кол выше его роста.

— Спасибо, батюшка, — снова поклонился я.

— Тихо только иди! — уже вдогонку сказал он.

Я обернулся.

— В доме, — он указал на дом, что стоял на его подворье, — ворьё и душегубы обосновались. А ну как тебя увидят?

Я поблагодарил снова, глянул на дом — там было тихо, окна чернели пустыми проёмами. Поэтому я быстро шмыгнул через забор и покинул двор.

Пустырь встретил шорохами и шумом ветра в ветвях. Ещё мгновение назад ветра не было, а вот сейчас всё встрепенулось, зашумело, заухала ночная птица — тревожно, протяжно. Я остановился и медленно, очень аккуратно огляделся.

Деревья перемежались небольшими холмиками — кладбище, и, похоже, старое, без крестов. Трава здесь росла буйная, дикая, оплетала холмы, словно пыталась скрыть их от чужих глаз. Один из холмиков переливался бледной, какой-то болотной зеленью — видимо, та самая могила, из которой встаёт еретица.

Собравшись с духом и три раза глубоко вздохнув, я подбежал к холму и быстро осыпал его смесью из кармана. И совершенно неожиданно услышал лёгкое шипение, словно пролил воду на раскалённую печь.

Холм подо мной зашатался. Из него тут и там начали выпячиваться и опадать маленькие бугорки размером с голову — будто кто-то изнутри пытался пробиться наружу. Земля зашевелилась, задышала, и я понял: еретица готовится выйти.

На миг вышла луна и осветила все вокруг.

Я вскочил ровно в центр холмика, я принялся вгонять подаренный овинником осиновый кол, наваливаясь всем телом в слишком рыхлую для такой старой могилы почву. Кол погрузился уже более чем на два локтя, как из-под земли раздался визг, ударивший меня по ушам — пронзительный, режущий, от которого заныли зубы и застучало в висках.

«Я до неё добрался!» — мелькнуло в голове.

Быстро и скороговоркой я начал читать заговор, который бабка Агафья учила произносить в самых опасных случаях с мертвяками:

«Силою земли, силою неба,

Огнём и водой, ветром и светом,

Заклинаю тебя, дух нечистый,

Останься в могиле, будь там вечно.

Не тревожь живых, не пугай малых,

Не порть урожай, не губи людей.

Слово моё крепко, воля моя твёрда,

Да будет так — отныне и вовеки!»

Справа и слева показались светящиеся зеленые ладони с острыми когтями — они царапали землю, пытаясь ухватиться за что-то, раздирая дерн, вырывая пучки травы. Пальцы были искривленные, с длинными ногтями, покрытыми слизью. Они дергались, извивались, будто живые змеи, и тянулись ко мне, шипя, словно гадюки.

После чего медленно, словно всплывая из-под воды, показалась голова — также светящаяся ядовитым зеленым светом, с пустыми провалами глазниц, в которых клубилась тьма, густая и вязкая, будто смола. Огромный рот растянулся в беззвучном крике, обнажая ряды острых, неровных зубов, покрытых налетом гнили. Кожа на черепе еще кое-где держалась — клочьями, серыми и сморщенными, как у давно умершего, и шевелилась, будто под ней копошились черви.

Она чуть приподнялась… и опала — это движение совпало с последними словами моего заговора. В тот же миг свет погас, когтистые руки рассыпались прахом, а земля под ногами перестала шевелиться. Из могилы донесся последний, едва слышный стон — жалобный, полный бессильной ярости, — и стих.

Наступила полная тишина — ни ветра, ни шороха, ни птиц. Даже сверчки замолкли. Воздух стал чистым, легким, словно после грозы, и в нем разливалась едва уловимая свежесть — знак того, что нечисть больше не властвует здесь.

Я вытер испарину со лба, оттер руки о рубаху и глубоко вдохнул. Сердце билось часто, но в груди разливалась тихая радость: я справился. Еретица упокоена, ее влияние на город прекращено. Теперь люди перестанут болеть без причины, а на рынке больше не будет лиц, искаженных сглазом.

Отломил торчавший остаток кола, чтобы никому не вздумалось вытащить его, и присыпал холм землей, скрывая следы своего присутствия. Разровнял траву, бросил щепотку сухой полыни — на всякий случай — и огляделся. Кладбище снова выглядело заброшенным и тихим, будто ничего и не произошло. Но теперь оно было чистым.

Возвращаясь к трактиру, я чувствовал, как усталость наваливается на плечи. Но в груди теплилось удовлетворение: ещё одна нечисть упокоена, ещё один след порчи стёрт с земли Дорогобужа.

Я шёл обратно той же дорогой через пустырь, вдоль невысоких заборов, за которыми спали дворы горожан. Луна всё так же мягко освещала путь, а воздух наполнился предрассветной свежестью. В груди теплилось удовлетворение, в голове крутились мысли: жихарь оказался надёжным союзником, нужно обязательно к нему наведаться и расспросить.

Едва я собрался перескочить забор дома и выйти на улицу, как услышал голоса — тихие, хриплые, с нотками злобы. Я замер, прижался к забору и прислушался. Двое мужчин стояли с той стороны, чуть дальше по улице — похоже, те самые воры, о которых предупреждал жихарь.

— Завтра ночью, как и планировали, — шипел один. — В трактире Игната нынче богатые постояльцы.

— А стража? — хрипло спросил второй.

— Да какая тут стража! — фыркнул первый. — Пару монет сторожу, да чтоб тихо было. А если кто сунется — тому нож под ребро.

— Пень говорил, там мальчишка подозрительный, во все нос свой сует...

— Так может, сразу с ним разобраться? — предложил высокий. — Пока не натворил каких дел.

— Рано, — отрезал первый. — Сначала дело сделаем, потом с ним разберёмся. Завтра, как только полночь пробьёт, встречаемся здесь. И чтоб без глупостей!

Они разошлись в разные стороны: один направился к дому овинника, другой свернул в проулок. Я дождался, пока шаги стихнут.

«Значит, завтра ночью… — подумал я. — Они собираются обворовать трактир. Нужно предупредить Игната Петровича и придумать, как их остановить».

Я развернулся и зашагал быстрее, стараясь не шуметь. Мысли крутились в голове:

Как предупредить хозяина, чтобы не вызвать панику?

Можно ли использовать сон-траву, как в прошлый раз?

Что, если воры не одни и у них есть сообщники?

У самого трактира я остановился и оглянулся, всё было спокойно.

Перед тем как лечь спать, я достал из мешочка щепотку сухой полыни и рассыпал у порога комнаты — на всякий случай. Затем прошептал короткий обережный заговор, которому учила бабка Агафья:

«Дом мой — крепость, порог — заслон,

Нечисть прочь, вор — вон.

Кто со злом придёт — тот назад уйдёт,

А кто с добром — тот путь найдёт».

Улёгшись на лавку, я закрыл глаза. Усталость навалилась тяжёлым одеялом, но сон не шёл. В ушах всё ещё звучали слова воров: «Мальчишка подозрительный, во все нос свой суёт…»