Ариозо кукушки. Глава 12

Глава 12. Трагедия

Зинка радостная шла домой, Летела. Мысли, суматошно наталкиваясь одна на другую, лезли в голову.
— Послезавтра Троица. Предупредила Олега, что уйду с обеда. Будем с Надей сначала у них, потом мою квартиру ветками украшать. Хорошо, что дочку тоже пораньше отпустили. Никита, наверное, уже нарубил березовых веток. Ха! На Женькину зарплату вон сколько накупила. Самых лучших и фруктов, и винограда, и ананас. Нарочно пакеты прозрачные взяла. Пусть все видят! Пусть все завидуют! Как замечательно, что мы с Наденькой так сблизились, даже к колдунье вместе ездили. Этой «Жежке», гадине, нарочно тогда про обереги сказала, чтоб знала о наших защитах и от порчи, и от сглаза, чтоб не таращилась на меня. Если б она знала, что я еще потом к супер-гадалке ходила. Какой я обряд против не сделала! Вот, теперь попляшет она у меня! И уже началось. Работы она лишилась, пусть теперь свои дурацкие стишки пописывает. «Поете-е-с-са»...
А как она тогда...
— В Чистый четверг люди в церковь идут, причащаются и на смерть соборуются, а вы к колдунье.
— А я ей: «Защищаться никогда не вредно». А она:
— У Бога надо защиты просить. Дочь-то зачем в такой страшный грех вводить?
— Ишь, святоша нашлась! Что? Съела, стерва? Теперь ты лапу сосёшь, а я на твои денежки внучке ананасы покупаю. Нет, не зря мы с доченькой к бабке ездили, не зря я до этого к гадалке ходила, не зря я тайный обряд совершала. Всё по-моему вышло: для зятя я теперь любимая тёща — вон, ремонт помогал делать, любовник молодой, зарплата большая…

Зинка остановилась, пропуская поток машин, чтобы перейти улицу, как увидела на другой стороне, выходящих из-за киоска дочь с внучкой.
— Баба Зина! — радостная запрыгала Настенька.
— Смотри, что я тебе накупила, — подняв вверх руки с сумками, счастливая крикнула она ей в ответ.

Вдруг Настенька сорвалась с места и стремглав понеслась через дорогу к бабе Зине. Надя, не раздумывая, кинулась за девочкой, уже догнала, изогнувшись, почти дотянулась до края платья…

Визг тормозов. Глухой удар. Два тела птицами взлетели. Потом непривычный для слуха глухой шлепок об асфальт. Один… Другой… Наденька осталась лежать на месте падения, только тело после удара об асфальт по инерции развернуло лицом вверх, и  навалилось на неестественно вывихнутую руку. Настенька отлетела метра на три дальше и, переворачиваясь, словно гуттаперчевая кукла, покатилось по дороге, которая безжалостно обдирала с неё одежду и кожу. Метров через пять бордюр тротуара остановил это надругательство над телом ребёнка.

Ветки вывалились из рук Никиты. Он закричал диким, истошным, чужим голосом, кинулся на дорогу, споткнулся о берёзовую охапку, упал и потерял сознание.

Зинка металась в каком-то сумасшествии из стороны в сторону в первобытном беснующемся танце: четыре-пять шагов к дочери, четыре-пять – к внучке, туда-сюда, туда-сюда, сотрясая при этом высоко поднятыми сумками.
– Что это за странный звук? Кто так пронзительно противно визжит? Или свистит? – она остановилась и принялась озираться вокруг, пытаясь определить направление к источнику этого омерзительного звука, – А это… Это же я! А зачем я так?.. Почему? – оглушённая ватной тишиной, напрягалась сообразить она, – На-а-день-ка-а-а-а! На-а-с-тень-ка-а-а! – повалилась на пыльный тротуар и завыла, зарычала, заскулила.
– Нет! Нет! Нет! Не-е-ет! –кричала и кричала она, распластавшись в пыли, изо всех сил вбивая неистово сжатыми кулаками всё своё отчаяние в безответный асфальт.

Рухнувшие с высоты, лопнули тонкие, тяжело нагруженные пакеты и по дороге, как по бильярдному столу, покатились апельсины, яблоки, груши, , крупные, сизые виноградные ягоды. Ананас качнулся раза два в раздумье и замер, как дурацкий кактус, прижимая вместе с остатками винограда разорванный пакет к тротуару.

Отделение милиции находилось совсем рядом, поэтому не успевшие уйти домой двое милиционеров в считанные минуты оказались на месте событий, а дежурный тут же позвонил в ГИБДД и в скорую помощь. Зеваки ещё не набежали, только несколько невольных свидетелей боролись кто с ужасом, кто с внутренним оцепенением, а кто-то бездумно созерцали, до конца не осознавая, что это не кинематографический сюжет фильма ужасов.

Никита, придя в себя, бросился к жене, но её широко распахнутые в никуда серо-зелёные глаза не оставляли никакой надежды. Он метнулся к дочери. Куски остатков одежды, ободранные об асфальт лохмотья окровавленной кожи… Но самое страшное – головка его малышки почти вывернута через плечо назад и сквозь лопнувшую кожу на тоненькой шейке торчит сломанный позвонок. И тут его слух пропорол визг. Никита обернулся на этот звук и… Вспомнил! Он вспомнил! Он вспомнил всё, до мельчайших подробностей. Сразу как-то отяжелел, ссутулился и походкой яростной гориллы направился туда, к ней, с не по-человечески вселенски необоримым желанием: убить, задавить, разорвать, размозжить, уничтожить. И уже занес ногу для удара, когда подоспевшие милиционеры свалили его и прижали к дороге. Вдвоем они едва с ним справлялись, когда приехала бригада скорой помощи. И пока они выбирались из «буханки», подкатили гаишники.
— Оставьте сбитых, они трупы. Помогите вот этому, ему крышу снесло,

Уже четверо милиционеров с трудом удерживали Никиту. Он вырывался, извивался, брыкался, то орал, то мычал с глухим рыком. И даже после укола с лошадиной дозой успокоительного угомонился не сразу, а какое-то время его приходилось еще удерживать, прежде чем он обмяк и окончательно стих. После того, как несчастного под руки буквально заволокли в машину скорой помощи, бригада переключилась на Зинаиду, которую тщетно пытался расспросить офицер ГИБДД. Она продолжала биться в истерике. После парочки хлестких пощечин, нашатырного спирта под нос и двух уколов от нее, наконец, добились более-менее внятных ответов на вопросы, необходимые для дознания. Отвечало только ее механическое сознание, из ступора она так и не вышла, но адреса, фамилии, телефоны называла в режиме автоответчика. Поэтому уже в течение часа о трагедии знали на работе Зинаиды, Никиты и Нади, а через дежурных очень скоро узнало и их начальство.

По поселку известие разнеслось с быстротой сарафанного радио. Когда, ошеломленные, еще на что-то надеясь, упорно сопротивляясь неизбежности поверить в случившееся, задыхаясь от не по возрасту быстрого бега, прибыли на место трагедии — сначала Галина Григорьевна с Павлом Петровичем, и почти тут же вслед за ними родители Никиты, погибших уже грузили в труповозку. Олег приехал чуть раньше, буквально на считанные минуты. Он захватил с собой двух женщин с вахты из числа подчиненных, наиболее преданных Зинаиде Павловне. Родители Никиты повезли сына на машине скорой помощи к себе домой. Официальные родители Наденьки поехали с останками своей дочки и внучки в морг. Олег на своей машине отвез Зинаиду к ней на квартиру и оставил с подчиненными, которых попросил там заночевать, чтобы оказать ей, при необходимости, помощь, а сам помчался в морг. Администрации уже не было, рабочий день давно закончился, но он все, что нужно было, выяснил у дежурного, а главное, как ускорить вскрытие, чтобы завтра, хотя бы после обеда, забрать тела. Затем отвез родителей Зинаиды к ним домой.

В субботу Олег первым делом отправился в морг к открытию и, используя свои высокие, в масштабах этого города, связи, благодаря которым сумел так рано выбиться в начальники, договорился, что молодую женщину с девочкой будут вскрывать в первую очередь, и ему велели сразу после обеда привезти одежду и гробы. Потом заехал за Зинаидой, и уже вдвоем они объездили все необходимые инстанции, где, благодаря связям Олега, все оформлялось без задержек. Все-все делал Олег, она же, по-прежнему находясь в заторможенном состоянии, только подписывала бумаги, которые он ей подсовывал. Место на кладбище тоже выбирал он, довольно близко к центральной аллее. Похороны было решено делать из дома, где росла, вышла замуж, родила дочь Надежда. После обеда в морг поехали Никита с друзьями и брат Зинаиды. А ее, вконец измученную и обессиленную, Олег отвез домой. В эту ночь, предупредив жену, сам остался там ночевать. Спал на раскладном кресле в пол-уха. Несколько раз за ночь поднимался, проверяя, не нужно ли Зиночке экстренной помощи. Она металась во сне, что-то бормотала невнятное, как в бреду, под утро начала тяжело, с хрипом дышать, потом дыхание и вовсе стало прерывистым. Тогда Олег вызвал скорую помощь. После уколов она проспала почти до десяти часов.

Два гроба, большой и маленький, стояли посередине комнаты. Наденька и Настенька лежали рядом, в убранстве из кружев и цветов. Венцы на челе каждой из них придавали этим лицам нечто благоговейно ангельское. Галина Григорьевна сидела в головах двух гробов. Она не рыдала, не билась в истерике, а словно мертвая, рухнувшая птица, лежала левой щекой, сминая кружево на бортике гроба Наденьки, неподвижным, остекленевшим взглядом уставившись в личико Настеньке. Руки, сломанными крыльями, безжизненно распластались, как нимбы над головами покойниц. И только кончики едва заметно шевелящихся пальцев не то ласкали, не то безумно тщетно пытались вернуть к жизни, навсегда застывшие, милые лица.

Никита сидел в ногах жены и дочки. Лицо его опухло от слез. Он то тихо плакал, то принимался выть и рычать, как раненый зверюга. Плакали, кто в голос, кто молча, все находившиеся здесь и входящие на время в эту комнату люди. Когда становилось невыносимо, выходили на улицу, чтобы не сорвать сердце. Никита, затихая ненадолго, снова и снова колотился в рыданиях, снова и снова исступленно выл и рычал. Никакие доводы выйти в другую комнату на время, никакие уговоры выпить хотя бы лекарство просто не пробивались к его сознанию. Он находился в другом измерении и не воспринимал окружающий мир, как не воспринимала его и Галина Григорьевна. Ее молчание было просто жутким и вызывало опасение за состояние разума.

Неожиданно Никита затих на какое-то время. И все сразу же, как по команде, замолкли, боясь потревожить вязкую тишину, подсознанием ощутив необходимость дать Никите передохнуть. Тишина была гнетущей и хрупкой одновременно. Шумы, доносящиеся через несколько кварталов сюда, в частный сектор, с улицы, по которой ходили автобусы, своей отчужденностью не разрушали этой тишины.
— Машина подъехала. Легковая. Кто это там приехал? — механически отметил Никита.

В общей тишине послышались шаги.
— Женщина идет, — снова отметил он, — Еще чьи-то шаги. Не женские..., — и вдруг весь напрягся, узнавая перестук каблуков.

Никто ничего даже не успел понять, когда Никита в зверином прыжке оказался у дверей и, с перекошенной в лютующей ненависти гримасой на лице, вцепился руками в горло появившейся в дверном проеме заплаканной женщины с черной кружевной лентой вокруг прически.
— У-у-убью! С-с-у-у-ук-а-а! — он повалил Зинаиду на пол, — Проститутка! Посмела! Убью!

Люди кинулись отрывать Никиту от тещи. Отец и мать умоляли его не садиться в тюрьму из-за этой падали. Но Никита в каком-то исступлении, сжимая Зинкину шею в руках, колотил головой об пол. Лицо ее уже побагровело, вены вздулись на шее, она, задыхаясь, хрипела, когда Олег бросился на выручку и с налету пнул Никиту в правый бок, да так, что от боли он разжал руки и перевернулся на спину, а внутри у него ухнуло, как от удара в резиновый мяч. Зинка змеей уползла к стене у двери. Мужики набросились на Олега, выволокли на улицу и поколотили. Мать Никиты с воплями: «Убили! Убили!» бросилась к сыну, обняла его, затихшего, скрюченного, лежащего на боку и заголосила с подвыванием:
— Да, что же это на свете творится? И долго еще эта проб…ь будет людям горе приносить? И долго эта тварь будет белый свет пачкать? Сколько же горя она должна еще сотворить, чтобы насытить свою утробу ненасытную? Сыночек! Сыночек мой! — мать выла и тормошила его.

А Никита спал. Силы покинули его. Защитные реакции организма выключили его сознание. Наконец соседка, фельдшер скорой помощи, сообразила:
— Да он же спит! Оставьте его в покое. Пусть поспит. Это для него сейчас самое важное, иначе у него психика не выдержит. Все сразу засуматошились:
— Надо его перенести на диван.
— Давайте здесь постелем одеяло и перевернем его.
— Надо хотя бы подушку подложить под голову.
— Да замолчите вы все! Пусть спит, как спит. Не тревожьте его. Тише! — урезонила всех фельдшер.

В суматохе незаметно исчезла из комнаты Зинаида, и почти никто не обратил внимания, что Галина Григорьевна не только пошевелилась, наконец, но даже встала и вышла. Медленно шаркая, плохо подчиняющимися ногами направилась на кухню, откуда доносились всхлипывания дочери. Избитый Олег все-таки не уехал, а вернулся в дом, понимая, что кроме, как на него, Зинаиде рассчитывать в сложившейся ситуации не на кого. Он стоял рядом с ней, одной рукой зажимая окровавленным платком нос, другой участливо обнимал рыдающую подругу за плечо и говорил, говорил, говорил почти шепотом слова утешения.
— Зачем ты здесь? — словно каменное изваяние, едва разжимая посиневшие губы, с гортанной хрипотцой произнесла Галина Григорьевна.
— Вот, свидетельства о смерти привезли, — внутренне напряглась Зинаида, не понимая, как себя вести в этой ситуации и не имея больше сил удерживать рыдания.
— Давай, — безразличным тоном, медленно закрыв глаза, прошептала мать.
— Мамочка! Ма-амочка! — срываясь на рыдания, с внутренним страхом и отчаянием подалась к ней Зинаида, не опуская вытянутую вперед руку с двумя бумажками.

Сморщившись словно от боли, резко опустив и отвернув голову направо, Галина Григорьевна взметнувшейся левой рукой отстранилась от дочери, не позволяя ей приближаться к себе. Потом, не глядя ей в лицо, забрала документы, развернулась к выходу, но, дойдя до двери, остановилась и, не поворачивая головы, словно сцеживая каждое слово, нараспев прохрипела:
— Никогда не переступай порога моего дома. Умру — не смей приходить! Исчезни от греха.

Зинка зарыдала. Эти слова матери окончательно сломили ее. Олег крепче прижал ее к себе, пытаясь хоть как-то утешить женщину в её неподдельном горе, которое было особенно страшным в атмосфере ненависти близких, всеобщего презрения, женщину, которая для него стала так много значить, ради которой он сделал столько всякого, от чего морщилась совесть, и вот теперь эту женщину незаслуженно, жестоко прогоняли самые дорогие для нее люди, лишали святого материнского права проводить в последний путь дочь и внучку. Ее обрекали на одиночество в самом страшном горе.