Крымские сказки. 82

===
Непонятно, чего этот робот привязался ко мне. Какие наркотики здесь. Это фольклор, сказки.
......
      Из проекта Самоглядное Зеркало, Самогляд Родаруса. Энциклопедия сказок Русского мира, сказок народов России, сказок родственных народов. Здесь приведены 82 синтезированные сказки крымских народов под общим названием «Крымские сказки».
========
     Крымчан как народности или этноса нет, не сложились. Сюда приписаны все народы Крыма. У них нет собственной, обособленной культуры, кроме места, где они живут. Там 2,5 миллиона жителей и два десятка народов, этносов, этнографических и этнолингвистических групп. Крымчане относятся к многонациональному сообществу, типа Сибиряки, Сахалинцы.
     Крымчанами называют всех жителей Крыма, но это не крымчаки, которые относятся еврейской этнолингвистической группе.
=======
     Крымский сказочный изустный фольклор соединил в себе сказочные сюжеты и эпос тюркской, славянской, греческой, армянской, греческой, русской, еврейской, полутора десятков крымских этногрупп культур.
     Основной вклад в ткань крымских сказок внёс крымскотатарский фольклор, со своими эпическими сказаниями, сказками, пословицами, заговорами, загадками.
     Много сюжетов с джиннами, дивами, великанами, много в сказках исторических легенд о создании крымских гор и дворцов, сюжеты которых общие для народов Крыма.
     Есть вкрапления цыганского фольклора и казачьего.
     Основу сказочного фольклора народов Крыма составляют героический эпос, легенды о происхождении названий, сказки, малые формы, часто встречающиеся в сказках с еврейскими сюжетами.
     Следует отметить удивительно волшебный, нигде больше не встречающийся культурный синтез, когда сплетаются в сказочные трели древнетюркские пласты, сюжеты мусульманского мира, отголоски средневековой христианской культуры Европы и Византии, привнесенные и готами, и греками, и евреями.
     Много фольклорных легенд о местных достопримечательностях: бухтах, подземельях, горах, скалах. Есть и библейские следы в сказках.
-----
Ай-Савва
...
     Их было три, три старых, почти слепых монаха. Таких старых, что забыли бы как их зовут, если бы не поминали каждый день за молитвой:
     — Павло, Спиридо, Василевс.
     Пришли татары, взяли крепость, сожгли Сугдею.
     Кто уцелел, бежал в горы; разбежались и монахи.
     Только Павло, Спиридо и Василевс остались у Ай-Саввы, у святого Саввы, потому что куда бежать, если не видишь, что на шаг впереди. И еще потому, что, когда долго живешь на одном месте, трудно с ним расстаться.
     В тот год раньше времени настала студная зима и покрылись крылья Куш-кая, Сокол-горы снежным пухом. Сильнее прежнего гудел Сугдейский залив прибоем волн; плакал, взвизгивая, острый ветер ущелья; по ночам выл зверь у самой церковной ограды. А перед днем Рождества налетела снежная буря и не могли старцы выйти из своих келий, чтобы помолиться в церкви.
     Уже несколько дней не встречались они и не знали - живы ли или нет.
     Но в праздник Василевс, менее старый, чем другие, ударил в церковное било и когда на зов его никто не отозвался, догадался, что Павло и Спиридо оставили его одного навсегда.
     Стоят рядом кони, не думают один о другом, а уведут одного - скучает другой.
     Взгрустнулось Василевсу. Видно, близок и его час.
     — Савва, преподобный отец, - молился Василевс, опустившись на церковную плиту, и думал о близком конце.
     Но стих ураган, и в церковное оконце залетел солнечный луч.
     Обрадовался ему Василевс. - Может быть, еще поживу.
     Придет весна, запоет в лесу хоралом птиц, закадит перед Творцом благоуханием земли.
     — Докса си, Кирие, докса си. Слава Тебе, Господи, слава Тебе.
     Так думал Василевс и улыбнулся своей мысли.
     — И хора инэ одельфи дие липие.
     — Радость и печаль - сестры, только одна стоит впереди и не хочет оглянуться на другую, пока не случится.
     Распахнулась тяжелая дверь. Оглянулся Василевс.
     У входа сверкнули мечи.
     — Вот монах, - крикнул передовой, и рванул Василевса за руку, чтобы показал, где скрыты богатства.
     Потянулся Василевс взглядом к алтарю. Он последний, кто служил перед ним, кто благодарил Творца за радость жизни.
     Убьют его, запустеет храм, рухнут стены.
     И воззвал к Савве, чтобы спас обитель.
     Точно спала на миг пелена с глаз, озарилась церковь лучистым светом, и из-за престольного камня поднялся в свете высокий старик.
     И когда напавший ударил Василевса мечом и брызнула на пол его кровь, светлый старик коснулся рукой престольного камня.
     И из него истек источник живой воды.
     — Мегас и Кирие, ке фавмаста та ерга су. Велик Ты, Господь, и чудны дела Твои.
     Прошли тысячи зим мягких и суровых, забыли в Айса-вах о святом Савве, а источник бежит по-прежнему из-под престольного камня и там, где пробегает светлый ключ - растут цветы и плоды, и радуется человек.
=============
------
Антарам
…
     Когда Седрак-начальник, Седрак-Бахр-баш, решил жениться, все говорили: не будет толку. Человеку за шестьдесят, а невеста не поднимала еще глаз на мужчину. И жалели Антарам.
     Но Седрак-начальник нашел горный цветок, лучше которого не видел, и не хотел, чтобы он достался другому.
     А что решал Седрак-начальник, от того никогда не отступал.
     И Седрак-начальник женился на Антарам.
     Чалкинцы поздравляли:
     — Послал Бог счастье.
     Но между собой говорили:
     — Запрет старик бедную Антарам. К чему и богатство!
     И запер Седрак-начальник молодую жену в своем чалкинском балате, где били фонтаны и ломились под тяжестью плодов фруктовые деревья, но куда никто не проникал кроме старух и стариков.
     Так не видели чалкинцы Антарам целый год, а когда увидели на празднике Сурп-хача в Эскикрымском монастыре, не узнали ее. Не улыбалась больше Антарам и стала похожа на святую Шушанику.
     Благословил ее после службы старый архимандрит и, так, чтобы не услышали другие, сказал:
     — Не грусти. Все в воле Божьей.
     И избрал ее, чтобы раздавала награды борцам, которые пришли из Эски-Крыма, Карадага и Чалков показать свою удаль и силу.
     Узнали борцы, кто будет раздавать награды, и в кругу собравшегося народа началась борьба молодежи, какой давно не видели.
     Не жалели себя молодцы. Как тигры бросались друг на друга, и напряженные мускулы их казались выкованными из железа.
     Особенно восхищал всех Георгий из Чалков. Он в миг укладывал на землю неопытного противника и, подняв его на вытянутых руках, долго держал над головой.
     Загорелись глаза у Антарам и отдала она ему первую награду - арабский диргем и шелковую ткань для праздничного наряда. Преклонился пред нею Георгий и чуть слышно вымолвил:
     — Имис окис, сердце мое!
     Кивнул на поклон небрежно головой Седрак-начальник, отплюнулся небрежно в сторону.
     — Молодость только на то и годится, чтобы хвастать своими мускулами, оттого что нечем больше.
     И поспешил увезти Антарам в свои Чалки.
     Потянулся второй год хуже первого. Тосковала Антарам, и от тоски стала еще прекраснее.
     Мускус бронзового тела ее пьянил старика, а тени думки на лице затемняли у него рассудок.
     Жизнь бы отдал за нее Седрак-начальник, умер бы, обняв ее колени, и мучил ее без конца безумной ревностью, и ненавидел всех людей, на которых она могла посмотреть.
     Чтобы не оставлять жены без себя, он редко выходил из балата и оттого казался чалкинцам еще больше неприступным и суровым.
     И вдруг дошла весть, что на Коктебель напали арнауты, вырезали армян, сожгли церковь, убили священника.
     Взволновались Чалки, и все, кто мог, стали отправлять жен и детей в дальние деревни. Пришлось и Седраку-начальнику расстаться с Антарам. Окружив всадниками, он отправил ее к старому другу, в которого верил, и стал ждать вестей.
     Писала Антарам. Но письма не глаза, - не прочтешь в них, что прочтешь в глазах.
     И мучился Седрак-начальник от ревности еще больше, чем прежде. Переменил людей при Антарам, послал старуху следить, с кем она больше говорит, на кого охотно смотрит.
     Вернулась старуха.
     — Напрасно оставил при ней Георгия. Сам себе беду делаешь.
     В ту же ночь полетел гонец за Георгием, а наутро прибыл Георгий с письмом от Антарам.
     Прочел Седрак-начальник письмо и стал белее стены. В первый раз упрекала его Антарам, в первый раз жаловалась на судьбу.
     — Зачем не веришь людям, зачем отозвал Георгия? Он самый верный слуга. Зачем обидел меня?
     Сверкнул злобой косой глаз Седрака-начальника, и приказал он Георгию отвезти письмо в стан арнаутов. Знал, чем кончится дело.
     И вернул Антарам в Чалки.
     Не посмотрел на нее, когда она вошла в дом; запер в глухую башню, а ключ швырнул в пропасть.
     — Теперь люби своего Георгия.
     Целые ночи неслись стоны из башни, и рвал седые волосы Седрак-начальник, и боялись люди подходить к нему.
     А на третью ночь затихли стоны и показалось Седраку-начальнику, что подошла к нему тень Антарам и стала гладить его больную голову.
     — Я умерла, - шептала тень, - и скоро уйду отсюда, и пришла к тебе только, чтобы успокоить тебя. Антарам не изменила тебе и, когда другие люди не любили тебя, Антарам берегла твою старость. Хотел Георгий убить тебя, Антарам сказала: Искупи грех своей мысли. Если любишь, отдашь жизнь за него. И поклялся Георгий сделать так. Невинна Антарам. Клялась она быть верной тебе, такой и умерла.
     Бросился Седрак-начальник к башне, разбудил людей, велел взломать двери.
     Вбежали люди в башню и увидели Антарам мертвой.
     Три дня не пил и не ел Седрак-начальник, стоял у остывшего тела; сам положил его в могилу, сам засыпал землей и своими руками построил часовню на могиле, хотя и не был каменщиком. А когда окончил работу, тут же и умер.
     И была на часовне высечена надпись:
     — Построил часовню на могиле жены начальник крепости Седрак. Замучил бедную напрасно. Господи, прости ему тяжкий грех”.
     Лет тридцать назад работавшие в Чалках инженеры нашли у источника Бахр-баш-чокрак, под Эчкидагом, развалины часовни и камень с высеченной надписью на старо-армянском языке.
     — Построил часовню на могиле жены начальник крепости…”
     Время стерло остальные слова.
     Видно, простил Господь Седраку его тяжкий грех.
===============
------
Гибель Гирея. Старокрымская легенда
…
     Золото и женщина — две гибели, которые ждут человека, когда в дело вмешивается Шайтан.
     Если высохла душа, дряблым стало тело — тогда золото.
     Если кипит еще кровь, и не погас огонь во взоре — тогда женщина.
     Шайтан знает, как кому угодить, чтобы потом лучше посмеяться.
     Казалось, не было на земле хана умнее солгатского; казалось, могущественный Арслан-Гирей имел все, чтобы быть довольным. Сто три жены и двести наложниц, дворец из мрамора и порфира, сады и кофейни, бесчисленные табуны лошадей и отары овец. Что еще было желать?
     Казалось так.
     Но по ночам приходил к Гирею кто-то и тревожил его мысль.
     — Все есть, только мало золота.     — Откуда взять много золота? — спрашивал сам себя Гирей. И не спал до утра.
     И вот раз, когда пришли к нему беки, велел им созвать мудрецов со всего ханства.
     Не знали беки — для чего, и каждый привел своего приятеля, хоть бы он и не был мудрец.
     — Средство хочу, — объявил хан, — чтобы камень золотом становился.
     Подумали беки и мудрецы: «Помешался хан; если бы можно было так сделать, давно бы люди сделали».
     Однако сказали: «Воля падишаха священна. Дай срок».
     Через неделю попросили: «Если можешь, подожди».
     А через две недели, когда открыли рот, чтобы просить нового срока, хан их прогнал.
     Умный был хан.
     — Пойду сам поискать в народе мудреца, — решил он.
     Беки отговаривали: «Не следует хану ходить в народ. Мало ли что может случиться. Может услыхать хан такое, чего не должно слышать благородное ухо».
     — Все же пойду.
     Оделся дервишем и пошел.
     Правду сказали беки. Много обидного услышал Гирей и о себе и о беках, пока бродил по солгатским базарам и кофейням. Говорили и о последней его затее:
     — Помешался хан, из камня золото захотел сделать.
     А иные добавляли:
     — Позвал бы нашего Кямил-джинджи, может быть, что и вышло.
     — А где живет Кямил-джинджи?
     И хан пошел к колдуну; рассказал ему, чего хочет.
     Долго молчал джинджи.
     — Ну, что же?
     — Трудно будет... Если все сделаешь, как скажу, может, что и выйдет.
     — Сделаю.
     И хан поклялся великою клятвою:
     — Да ослабеют все три печени, если не сделаю так. И повторил:
     — Уч талак бош олсун.
     Тогда сели в арбу и поехали. Восемь дней ехали. На девятый подъехали к Керченской горе.
     — Теперь пойдем.
     Шли в гору, пока не стала расти тень. А когда остановились, джинджи начал читать заклинание.
     На девятом слове открылся камень и покатился в глубину, а за ним две змеи, шипя, ушли в подземный ход. Светилась чешуя змей лунным светом, и увидел хан по стенам подземелья нагих людей, пляшущих козлиный танец.
     — Теперь уже близко. Повторяй за мной: Хел-хала-хал.
     И как только хан повторил эти слова, упали впереди железные ворота, и хан вошел в другой мир.
     Раздвинулись стены подземелья, бриллиантами заискрились серебряные потолки.
     Стоял хан на груде червонцев, и целые тучи их неслись мимо него.
     Поднялся из земли золотой камень; кругом зажглись рубиновые огни, и среди них хан увидел девушку, которая лежала на листе лотоса.
     Завыла черная собака; вздрогнул джинджи.
     — Не смотри на нее.
     Но хан смотрел, зачарованный. Потускнели для него бриллианты; грубой медью казалось золото, ничтожными все сокровища мира.
     Не слышал Гирей ее голоса, но все в душе у него. пело, пело  песнь нежную,  как аромат цветущего винограда.
     — Скорей возьми у ног ее ветку, — бросился к нему джинджи, — и все богатства мира в твоих руках. Поднялась с ложа царевна.
     — Арслан-Гирей не омрачит своей памяти, похитив у девушки ее чары. Он был храбр, чтобы прийти, и, придя, он полюбил меня. И останется со мной.
     Потянулись уста царевны навстречу хану, заколебался воздух. Полетели золотые искры, вынесли джинджи из недр Керченской горы и перебросили его на солгатский базар.
     Окружили его люди.
     — Слышал? Пропал наш хан, — говорили ему. — Жаль Арслан-Гирея.
     Но джинджи тихо покачал головою.
     — Не жалейте Гирея — он нашел больше, чем искал.
=============
------
Гикия - героиня Херсонеса
...
     Было время, когда цветущим, многолюдным Херсонесом управлял первый архонт Ламах. Был он очень богат, имел много золота и серебра, скота и земли. Дом его - большое квадратное здание - выходил на несколько улиц. В городской стене Ламах имел даже отдельные ворота, чтобы многочисленные его стада, возвращаясь с пастбищ, не шли через город, а попадали прямо в загоны, примыкавшие к дому.
     Гикия была единственной дочерью Ламаха. В Херсонесе, славившемся своими риторами и мудрецами, она получила прекрасное образование. Среди девушек города она выделялась красотой и умом. Как истая херсонеситка, Гикия горячо любила свой знаменитый город, раскинувшийся на берегу беспокойного Понта, и мечтала сделать для него что-нибудь выдающееся.
     В те времена соседним Боспорским царством правил царь Асандр. Не давали ему покоя богатства Херсонеса. Пытался он силой захватить город, да потерпел поражение. Тогда решил Асандр хитростью овладеть городом. Знал он, что у Ламаха есть дочь, и предложил своего сына ей в мужья. Надеялся он, что после смерти Ламаха власть над Херсонесом перейдет к роду первого архонта и от Гикии попадет в руки его сына. Царь посвятил сына в свой замысел, и тот согласился действовать так, как задумал отец.
     Херсонеситы разрешили Ламаху брак Гикии с сыном Асандра. Но они поставили условием, чтобы после свадьбы муж Гикии никогда не покидал Херсонеса для свидания с отцом; если он посмеет это сделать, будет казнен. Боспорцы приняли это условие, и сын Асандра, приехав в Херсонес, женился на Гикии.
     Пламенно и искренне полюбила Гикия своего мужа. Он казался скромным человеком, преданным гражданином Херсонеса, не скупящимся на добрые дела.
     Через два года умер Ламах. На совете именитых граждан было решено поставить во главе управления городом не сына Асандра, зятя Ламаха, а другого видного херсонесита, Зифа, сына Зифова. Рухнули планы мужа Гикии. Но он не отказался от своей мечты и лишь ждал удобного случая, чтобы осуществить свой замысел.
     В первую годовщину смерти отца Гикия пожелала почтить его память и с разрешения совета города устроила поминки. Она пригласила к себе многих граждан города и раздавала им вино, хлеб, масло, мясо, рыбу - все, чем полны были кладовые ее обширного дома. Все благодарили Гикию за хорошее сердце.
     Городские власти разрешили Гикии так отмечать ежегодно годовщину смерти отца.
     Одно из таких празднеств и решил использовать муж Гикии для выполнения своего коварного плана. Он послал преданного раба в Пантикапей к отцу с известием, что нашел путь завладеть Херсонесом.
     Отец стал присылать сыну морем через определенные промежутки времени по десять или двенадцать отважных юношей, кроме гребцов, как бы для того, чтобы доставить ему и Гикии подарки. Лодки боспорян входили в бухту Символов, а сын Асандра посылал туда лошадей, на которых привозил в город и подарки, и боспорских юношей. Через несколько дней гости якобы должны были уезжать к лодкам. Их отъезд муж Гикии приурочивал к позднему вечеру, когда совсем стемнеет.
     Отойдя на некоторое расстояние от города, боспорцы сворачивали с дороги и, достигнув берега, на лодках возвращались к тропам, по которым шли стада Ламаха к его отдельным воротам в городской стене Херсонеса. Тут их снова впускали в город и прятали в подвалах дома Гикии. А гребцы в лодках в это время отчаливали из бухты и уходили в сторону Боспора, создавая видимость, будто никто в Херсонесе не остался.
     Сын Асандра посвятил в заговор трех рабов, вывезенных из Боспора. Один из них, якобы проводив боспорских юношей до бухты, возвращался в Херсонес и заявлял городской страже, что все уехали; другой провожал боспорян до берега и усаживал в лодки; третий провожал до ворот в городской стене и вводил в дом Ламаха. Эти же рабы доставляли спрятанным пищу и воду.
     Все это делалось скрытно. Сама Гикия не подозревала, что творится у нее в доме.
     Боспорский царевич избрал третью годовщину смерти Ламаха для выполнения своего замысла. За два года он тайно собрал около двухсот боспорских воинов. Сын Асандра рассчитывал, что в день памяти архонта все херсонеситы будут допоздна веселиться и изрядно опьянеют; когда они улягутся спать, он выведет спрятанных заговорщиков и совершит свое злое дело. Флот его отца к этому времени был готов к нападению на Херсонес.
     Случайное происшествие раскрыло заговор.
     Одна из любимых служанок Гикии провинилась перед ней и в наказание была заперта в комнате, находившейся над подвалом, где были собраны боспорские воины. Служанка в одиночестве пряла лен и нечаянно уронила пряслице, которое покатилось к стене и попало в глубокую щель. Чтобы достать его, девушка приподняла кирпич пола и сквозь отверстие заметила в подземелье вооруженных людей.
     Осторожно опустив кирпич на место, служанка позвала одну из своих подружек и послала к госпоже, прося прийти к ней, так как она хочет сообщить что-то важное. Гикия пришла, к счастью, не взяв с собой никого из домашних. Служанка пала к ее ногам и рассказала все.
     Гикия сразу поняла, что замышляется в ее доме. Она превыше всего ставила интересы своего народа, поэтому, ни минуты не колеблясь, приняла решение уничтожить врагов, в том числе и своего мужа, который оказался изменником.
     Двум родственникам Гикия поручила собрать лучших людей города. Одно условие поставила она. Они должны были поклясться, что за свое сообщение, если его признают важным, она будет похоронена в черте города.
     Собравшиеся граждане поклялись исполнить это условие. Тогда удовлетворенная Гикия сказала:
     — Я открою вам тайну. Муж мой, от отца своего унаследовавший ненависть к нашему городу, тайно провел в дом много вооруженных боспорян. Как я догадываюсь, они намереваются в день памяти моего отца напасть на нас, сжечь дома и всех истребить.
     Херсонеситы слушали Гикию, оцепенев от ужаса.
     — Скоро подойдет этот день, - продолжала Гикия. - Он должен быть проведен как обычно. Вы получите все, чем я обещала угощать Вас. Приходите в мой дом и веселитесь, чтобы враги ничего не заподозрили. Все, что вы будете получать, употребляйте умеренно, поминайте моего отца, пляшите на улицах, однако об опасности не забывайте. Дома у каждого должны быть припасены хворост и факелы. И когда я знаком покажу, что надо кончать пир, вы спокойно разойдетесь по домам.
     Я раньше обыкновенного велю закрыть ворота. А вы тотчас высылайте слуг с хворостом и факелами, пусть они обкладывают весь мой дом, все входы и выходы. Чтобы дерево быстрей загорелось, велите обливать его маслом. Тогда я выйду, и вы зажжете хворост, а затем окружите дом и будете следить, чтобы из него никто не ушел живым. Теперь идите и приготовьте все, о чем я говорила. И не забывайте о своей клятве…
     Как было условлено, в день памяти Ламаха население города целый день веселилось на улицах. Гикия щедро раздавала вино на пиру в своем доме, часто угощала своего мужа, сама же воздерживалась, как и ее рабыни: она приказывала наливать себе воду в чашу пурпурного цвета, где вода казалась вином.
     Когда наступил вечер и граждане, как бы утомясь, разошлись по домам, Гикия стала звать мужа отдыхать. Он охотно согласился, так как со своей стороны старался не возбудить в ней никаких подозрений. Она велела закрыть ворота и все выходы и принести ей, как обычно, ключи. И тотчас тайно приказала надежным служанкам выносить из дома одежду, золото, различные драгоценности.
     Дождавшись, пока все в доме успокоилось, и видя, что уснул опьяневший муж, Гикия вышла из спальни и заперла за собой дверь, позвала служанок и вместе с ними оставила двор. На улице она сказала, чтобы подожгли дом со всех сторон.
     Огонь быстро охватил все здание. Боспорские воины пытались спасаться, но их тут же убивали. Они все до единого были истреблены.
     Вот так Гикия избавила родной Херсонес от смертельной опасности, грозившей со стороны Боспорского царства.
     Благодарные граждане вскоре поставили в честь Гикии на главной площади две статуи. Одна изображала ее сообщающей херсонеситам о заговоре мужа, другая - вооруженной, мстящей заговорщикам. На постаментах были высечены надписи, гласившие, что сделала Гикия для города.
     Когда Гикия напомнила про обещание похоронить ее в черте города и попросила повторить клятву, среди правителей раздались возражения: некрополь у херсонеситов был далеко вне стен города, вблизи своих жилищ они никого не хоронили. Горожане предложили вместо этого восстановить уничтоженный дом Гикии за счет общественных средств. Гикия не уступала и настояла на своем: ей снова пообещали, что ее желание будет выполнено.
     Через несколько лет мудрая Гикия задумала испытать, будут ли граждане верны своей клятве. Она сговорилась со своими рабынями, чтобы те разнесли по городу слух о внезапной кончине их госпожи.
     Печаль охватила население Херсонеса. Народ толпился у дома всеми любимой героини. Ее рабыни и близкие приготовляли тело “умершей” Гикии к похоронному обряду.
     Старейшины после совещания все же не решились, несмотря на клятву, нарушить древний обычай греков и постановили вынести Гикию за город и там похоронить.
     Когда похоронная процессия остановилась у раскрытой могилы, Гикия поднялась из саркофага и стала горько упрекать граждан в обмане и нарушении клятвы.
     Пристыженные старейшины в третий раз поклялись исполнить ее желание. Еще при жизни Гикии ей позволили избрать внутри города место для погребения и отметили его медным позолоченным бюстом.
     И тот, кто хотел испытать чувство восхищения прекрасным, всякий раз смахивал пыль с памятника Гикии и читал на нем надпись о смелом ее подвиге.
===================
------
Гора двух удодов - Опук
...
     В той местности, где сейчас высится гора Опук, было в древности большое богатое селение. Жили в нем кроткие, скромные и трудолюбивые люди, которые считали за тяжкое преступление угнетать кого-либо, не знали, что такое насилие.
     Однажды недалеко от селения потонул во время бури какой-то корабль. Из всех находившихся на корабле спаслись только две женщины. Их подобрали добросердечные поселяне и приютили у себя.
     Жители селения немедленно принялись за работу и в несколько дней выстроили женщинам дом, поставили в нем все, что полагается, подарили каждой по овце, стали заботиться о чужестранках, как о родных дочерях. Старшую звали именем, которое произносилось, как звук О, младшую - Пука. А так как они были неразлучны и всюду появлялись вместе, то их называли не иначе, как О-Пука.
     Женщинам все в селении казалось странным и удивительным. Попали они сюда из страны, где жители были жадны и завистливы, где каждый старался захватить себе побольше всяких ценностей - земли, скота, построек, где одолевали друг друга силой. Женщины знали только такую жизнь.
     Прожив несколько месяцев тихо и скромно, они стали тяготиться таким необычайным для них порядком и начали мечтать о господстве над теми, кто их приютил. Это желание с каждым днем все сильнее и сильнее овладевало ими. И женщины мало-помалу начали приводить его в исполнение.
     Действовали они осторожно и коварно. Они начали с того, что стали вмешиваться в семейную жизнь поселян, затем попробовали влиять на ведение общественных дел. В конце концов они возбудили у некоторых жителей общины дотоле неведомые чувства - алчность, честолюбие. Приблизив к себе таких людей, женщины образовали из них свою свиту. Эта свита держала в страхе население. Все это напоминало чужеземным женщинам порядки их далекой страны.
     Все стали замечать, как меркла, тускнела день ото дня красота чужестранок. И они заметили это. Тогда женщины принялись наряжаться в немыслимо пестрые платья, которые называли мантиями, натирать себя благовонными мазями, румяниться, на головы надели особенные уборы, гордо именуя их коронами. Царицы, говорили они, должны быть нарядными.
     Простосердечные поселяне молча сносили тяготы новой власти. Но О и Пуке казалось мало достигнутого. Они приказали изготовить и выставить на площади свои каменные изображения и требовали поклонения им, как богам. Слуги цариц согнали поселян, и те построили вблизи изваяний высокие кресла - троны. По утрам царицы усаживались на троны, а согнанный на площадь народ опускался перед ними на колени. Вид поверженных людей наполнял радостью сердца чужеземок. А в дни новолуния у каменных истуканов закалывали жертву - какое-либо животное.
     Кротким жителям ничего не оставалось делать, как уходить из родных мест и искать прибежища у соседних народов. Пустел поселок, становилась бесплодной земля, разрушались жилища.
     Шел с востока в сторону поселка странствующий мудрец. Всю жизнь посвятил он изучению жизни, помогал людям разумным словом. Горела в его сердце большая любовь к человеческому роду, и думал он только о том, чтобы сделать людей счастливыми.
     Чем ближе подходил мудрый старец к поселку скромных и кротких тружеников, тем больше узнавал об их ужасной судьбе. Ускорил шаг старый человек, догадывался, что нужно там его слово.
     И вот он в поселке. Со всех сторон идут к нему люди с жалобами.
     — Когда от вас снова потребуют жертвоприношения? - спросил старец.
     — Когда подойдет новолуние, - ответили ему.
     — Я в тот день явлюсь к вам, и вы будете избавлены навсегда от злых существ.
     День новолуния совпадал с годовщиной захвата власти чужеземками. Согнали всех взрослых и детей на площадь. Явились перед ними в нелепых пестрых нарядах царицы. И вдруг, не ведая, что творится в душах собравшихся, О и Пука перед жертвоприношением сказали:
     — Кто пожертвует собой для прославления нашего имени и великих дел?
     При этих словах все оцепенели от ужаса. Молчали, опустив головы.
     — В таком случае пусть решит жребий, кто достоин стать жертвой, - сказала старшая и велела молодым людям отойти от пожилых.
     — И вместо одной жертвы восславят нас две…
     В эту минуту появился в толпе мудрый старец. Смело подошел он к тронам, снял с плеч котомку и громко сказал:
     — Ничтожные существа! Эти люди дали вам приют и пищу. А вы, зараженные ненасытным властолюбием, поработили их. Вы заставили поклоняться своим изображениям, обездолили жизнь этих покорных людей, а теперь требуете их крови! Неблагодарные! Вы вообразили, что терпению этих тружеников не будет конца и что не найдется никого, кто сумел бы наказать вас. Ошибаетесь! - голос старика загремел.
     — Это что за комар жужжит у наших ног? - крикнула, вскочив, младшая.
     — А вот узнаешь! - повысил голос старик и обратился к поселянам. - Какому наказанию подвергнуть дерзких?
     — Делай с ними, что хочешь, только избавь нас от этих хищных птиц! - закричал народ.
     — Эй, воины! - позвала старшая. - Хватайте подлого старика!
     — Не трогайтесь с места! - голос старца разнесся вокруг громовыми раскатами. Подняв руки к потемневшему небу, старец произнес: - Проклинаю вас, ничтожные твари, и да превратитесь вы в птиц, на которых вы похожи. А троны ваши да превратятся в скалу!
     В этих словах будто соединились вся ненависть и презрение жителей поселка к наглым честолюбицам. Была в словах такая сила, что не успел старец замолкнуть, как заколыхалась земля и пред расступившимся народом поднялась из нее скала, на вершине которой сидели две птицы. У них были перья пестрые, словно одежды исчезнувших женщин, а на головах поднимались гребни наподобие царских корон. Прижавшись друг к другу, птицы неистово кричали:
     — О-пук! О-пук!
     Так кричат удоды, и печален их крик, как печальна судьба низвергнутых цариц, ожесточивших народ.
     С той поры и называется эта скала горой Опук. На ней постоянно живут два удода, две самки; живут они сотни лет, но не могут дать племени от себя, потому что потомству от существ, которыми они были когда-то, не должно быть места на земле.
     А вскоре недалеко от берега, на том месте, где когда-то потонуло судно, поднялись со дна моря два больших камня, очертаниями похожие на корабли.
     Эти камни-корабли напоминают жителям поселка об опасности, какой грозит заморская страна. Пусть не забывают, что оттуда попасть могут к ним нелюди и принести злое горе.
===============
------
Гордая Айше
...
     Камни, камни на крымской земле! Куда ни посмотришь - везде камни. Почему же так много камней в нашем краю?
     Вот на Бурунчуке из камня крепость была сложена, большая крепость. А владела этой крепостью девушка, звали ее Айше. Сильная девушка была, гордая, сердце ее не знало жалости. Она никогда никого не любила. Глаза у нее были черные, и если она на человека ими посмотрит, когда сердится, от человека один пепел остается. Лучше на такие глаза не попадаться.
     Совсем как мужчина была девушка Айше, никогда никого не боялась, и далеко знали о ней.
     Всегда гневная и сильная, а нутро женское. Никогда никого не любила и любить не хотела, а нутро говорило ей - полюбишь.
     И захотелось ей однажды стать мягкой, как все женщины. А не смогла. Тогда сказали ей:
     — Знаешь что, иди вниз, к источнику. Там такая вода есть, что самый крепкий человек, самый гневный человек мягким становится, если в той воде искупается.
     И решила Айше: “Пойду выкупаюсь, попробую, как это жить, когда совсем как женщина”.
     И пошла.
     А напротив источника стояла другая крепость - Тепе-Кермен, и в ней жил юноша. Глаза у него были такие голубые, как два горных озера, волосы белые, шаг мягкий, как у кошки. Но никто не знал, что эти голубые глаза могут быть, как два меча, когда они в сильных руках, никто не знал, что если в гневе юноша посмотрит, то этими голубыми глазами срежет голову.
     Увидел юноша, что пришла к источнику прекрасная девушка, и спустился к ней вниз.
     — Уходи, юноша, - сказала Айше, - эта вода моя.
     — Что ты, девушка, эта вода всегда была моей. Уходи ты.
     — Как ты смеешь мне приказывать! Разве ты не знаешь, что я Айше из Кыз-Кюлле? Мне никогда еще никто не приказывал.
     — Я тебе не приказываю, я тебя прошу - уходи, потому что вода эта моя.
     — Ну скажи это еще раз, и я посмотрю, как ты сгоришь на глазах моих.
     — Попробую сказать.
     И, хотя она гневно посмотрела на юношу, тот не дрогнул. Он только поймал взгляд черных глаз и в сердце свое спрятал. И в первый раз полюбил.
     — Слушай, девушка, - задыхаясь, сказал он, - иди ко мне в крепость. Теперь я тебя знаю - ты соседка моя. Идем ко мне, и я сделаю тебя своей женою.
     — Сделаешь? - сказала Айше, и глаза ее гневно сверкнули. - Уйди от воды!
     — Нет, зачем же. Я не уйду. Лучше иди ко мне в крепость.
     И он еще ближе подошел к ней.
     — Оставь мои руки! - крикнула Айше, когда юноша сильно сжал их.
     И она ушла от источника. А потом наверху у себя рассердилась, ох как рассердилась!
     Позвала гордая Айше слуг и сказала:
     — Идите и скажите ему, пусть поклонится мне, и я его возьму себе в мужья. Ступайте!
     Они пошли. Пошли и сказали:
     — Господин, наша повелительница сказала, что она тебя берет в мужья. Иди к ней в крепость.
     — Берет, говорите вы, - засмеялся юноша. - А я не лошадь. Пускай ко мне придет, если хочет.
     — Так, - сказала в бешенстве Айше, выслушав ответ. - Я тебя заставлю все-таки прийти.
     И велела бросать камни в овраг. И стала сама камни бросать. По-разному бросала: со злобой бросала и с нежностью бросала. Забросала овраг и стала ждать…
     А через овраг, наполненный камнями, пошли два маленьких человека: девочка и мальчик.
     Девочка шла навстречу мальчику и говорила:
     — Какие злые люди забросали овраг камнями. Там внизу были такие красивые цветы! А мальчик говорил сердито:
     — Там внизу жили барсуки, и я ходил на них смотреть. Зачем закрыли их норы? А ты куда идешь? - спросил он девочку.
     — Так, гулять.
     — Идем к нам в крепость.
     И девочка весело побежала с мальчиком в крепость.
     Айше смотрела им вслед и думала: “Что ж, и я так пойду, как ребенок? Ни за что”.
     Долго терпела Айше, а потом пошла. Она шла, пошатываясь, и губы ее что-то шептали. Она закрывала свое лицо руками и опять шла. И пришла в крепость.
     В воротах встретил ее юноша.
     — Пришла? - сказал он.
     — Пришла, - ответила угрюмо Айше.
     — Значит, любишь?
     — Люблю, - сказала Айше.
     А потом высоко подняла руку и в самое сердце кинжалом ударила юношу.
     — Люблю! - еще раз сказала она.
==============
------
Грибы отца Самсония
...
     В те времена, когда Кизильташ был еще киновией, и все население его состояло из десятка монахов, епархиальное начальство прислало туда на эпитимию некоего отца Самсония.
     В киновии скоро полюбили нового иеромонаха, полюбили за его веселый, добрый нрав, за сердечную простоту и общительность. В свой черед и отец Самсоний привязался к обители, которой управлял тогда великой души человек - игумен Николай. Сроднился с горами, окружавшими высокой стеной монастырь; сжился с лесной глушью и навсегда остался в Кизильташе.
     В монастырь редко кто заглядывал из богомольцев; соседи татары относились к нему враждебно, и монахам приходилось жить лишь тем, что они могли добыть своим личным трудом.
     Только раза два-три в год наезжала помолиться Богу, а кстати по ягоду и грибы, местная отузская помещица с семьей, и тогда дни эти были настоящим праздником для всех монахов и особенно для отца Самсония.
     Монахи слышали звонкие женские голоса, общались со свежими наезжими людьми, которые вносили в их серую, обыденную жизнь много радости и оживления. А отец Самсоний знал, как никто, все грибные и ягодные места, умел занять приветным словом дорогих гостей и потому пользовался в семье помещицы особым расположением.
     Уезжая из обители, гости оставляли разные съедобные припасы, которые монахи экономно сберегали для торжественного случая.
     Так шли годы, и как-то незаметно для себя и других, молодая, жизнерадостная помещица обратилась в хворую старуху, а отец Самсоний стал напоминать высохший на корню гриб, не нужный ни себе, ни людям. Почти не сходил он со своего крылечка, обвитого виноградной лозой. И если воскресал в нем прежний любитель грибного спорта, то только тогда, когда приезжали по грибы старые отузские друзья.
     И вот однажды, когда настала грибная пора, игумен, угощая отца Самсония после церковной службы обычной рюмкой водки, сказал:
     — По грибы больше не поведешь.
     — Почему?
     — Еле ноги волочит. Не дойду, говорит, а был ей будто сон: в тот год, когда по грибы не пойдет, - в тот год и помрет. Сокрушается.
     Жаль стало отцу Самсонию, не из корысти, а от чистого сердца; сообразил он что-то и стал просить:
     — А вы ее, отец игумен, все-таки уговорите; грибы будут сейчас за церковью, в дубняке.
     — Насадишь, что ли? - усмехнулся отец Николай и обещал похлопотать.
     И действительно помещица, к общему удивлению, собралась и приехала со всей семьей в монастырь.
     Обрадовались все ей, радовалась и она, услышав знакомый благовест монастырского колокола. Точно легче стало на душе и притихла на время болезнь.
     — Ну вот и слава Богу, - ликовал, потирая руки, отец Самсоний.
     — Отдохните, в церкви помолитесь, а завтра по грибы.
     А сам с ночи отправился в грибную балку у лысой горы и к утру, когда еще все спали, успел посадить в дубняке, за церковью, целую корзину запеканок.
     Только что кончил свои хлопоты, как ударил колокол. Перекрестился отец Самсоний и сел под развесистым дубом отдохнуть. От усталости старчески дрожали руки и ноги и колыхалось, сжимаясь, одряхлевшее сердце.
     Но светло и радостно было на душе, потому что успел сделать все, как задумал. Глядишь, с верхней скальной кельи спускается суровый схимник, старец Геласий. Побаивался отец Самсоний старца и избегал встречи с ним. Всегда всех корил Геласий и никто не видал, чтобы он когда-нибудь улыбнулся.
     — Мирской суетой занимаешься. Обман пакостный придумываешь. Посвящение свое забыл. Тьфу, прости. Господи, - отплюнулся старец и побрел в церковь.
     Упало от этих слов сердце у отца Самсония, ушла куда-то светлая радость и не вернулась, когда очарованная старуха, срывая искусно насаженную запеканку, воскликнула:
     — Ну, значит, еще мне суждено пожить. А я уж и не чаяла дотянуть.
     — Да что с тобой, отец Самсоний, - добавила она, поглядев на Самсония.
     — Нездоровится что-то. Состарился, сударыня.
     И хотел подбодриться, как видит, возвращается Геласий из церкви, к ним присматривается. Остановился, погрозил пальцем.
     — Где копал, там тебя скоро зароют.
     Испугался Самсоний пророческому слову старца. Всегда сбывалось оно…скоро зароют.
     — Да что с тобой сталось, отец Самсоний, - допытывалась помещица, уезжая из монастыря.
     А к ночи отец Самсоний почувствовал себя так плохо, что вызвал игумена и поведал ему о своем тяжком нездоровьи, о том, как корил и что предрек ему Геласий и как неспокойно стало у него на душе.
     — Ну, грех не велик, - успокаивал добрый игумен, - а за светлую радость людям тебя сам Бог наградит.
     Пошел игумен к Геласию, просил успокоить болезнующего, но не вышло ничего. Отмалчивался Геласий и только, когда уходил игумен, бросил недобрым словом:
     — На отпевание приду.
     И случилось все так, как предсказал Геласий.
     Недолго хворал отец Самсоний и почувствовал, что пришла смерть. Отсоборовали умирающего, простилась с ним братия, остался у постели один иеромонах и стал читать отходную.
     Вдруг видит - поднялся на локтях Самсоний, откинулся к стене, а на стене висела вязка сухих грибов, и засветились они, точно венец вокруг лика святого. Вздохнул глубоко Самсоний и испустил дух.
     Рассказали монахи друг другу об этом и стали коситься на Геласия, а Геласий трое суток, не отходя от гроба, клал земные поклоны, молился и шептал:
     — Ушел грех, осталась святость.
     Как понять - не знали монахи, и была между ними тревога и жуть.
     Еще больше пошло толков, когда, придя на девятый день к могиле отца Самсония, - а похоронили его, по указанию схимника, в дубняке, за церковью, - увидели, что у могильного креста выросли грибы.
     Повырывал их Агафангел иеродиакон, игумен окропил место святой водой, соборне отслужили сугубую панихиду.
     А на сороковой день повторилось то же, и не знали, что думать, - по греху ли, по святости совершается.
     Пошли у монахов сны об отце Самсоний; стали поговаривать, будто каждую ночь вырастают на могиле его грибы, а к последней звезде ангел Божий собирает их, и светится все кругом.
     Стали замечать, что если больному отварить гриб, сорванный вблизи могилы, то тому становится лучше.
     Так говорили все в один голос, и только Геласий схимник хранил гробовое молчание и никогда не вспоминал об отце Самсонии.
     И вот, как раз в полугодие кончины Самсония, случилась с Геласием беда. Упал, сходя с лестницы, сломал ногу и впал в беспамятство. Собрались в келье старца монахи - не узнал никого Геласий, а когда игумен хотел его приобщить, оттолкнул чашу с дарами.
     Скорбел игумен и молил Бога вразумить старца. Коснулась молитва души Геласия, поднялись веки его, принял святые дары, светло улыбнулся людям и чуть слышно прошептал:
     — Помните грибы отца Самсония. То были святые грибы.
===========
------
Гюляш-Ханым
...
     Туды-Мангу-хан был похож на быка с вывороченным брюхом; к тому же он был хромой и кривил на один глаз.
     И все дети вышли в отца; одна Гюляш-Ханым росла красавицей. Но Туды-Мангу-хан говорил, что она одна похожа на него.
     Самые умные люди часто заблуждаются.
     В Солгатском дворце хана жило триста жен, но мать Гюляш-Ханым занимала целую половину, потому что Туды-Мангу-хан любил и боялся ее.
     Когда она была зла, запиралась у себя, тогда боялся ее хан и ждал, когда позовет.
     Знал, каков бывает нрав у женщины, когда войдешь к ней не вовремя.
     А в народе говорили, будто ханша запирается неспроста. Обернувшись птицей улетает из Солгатского дворца в Арпатский лес, где кочует цыганский табор Ибрагима.
     Попытался было сказать об этом Туды-Мангу-хану главный евнух, но побелело от гнева ханское око и длинный чубук раскололся о макушку старика.
     Помнил хорошо хан, что вместе с Гюляш-Ханым пришла к нему удача, - так наворожила ее мать. И любил хан цыганку-жену, потому что первым красавцем называла она его, когда хотела угодить.
     Улыбался тогда Туды-Мангу-хан, и лицо его казалось чебуреком, который сочнел в курдючном сале.
     И всегда, когда хан шел на Ор, он брал с собой Гюляш-Ханым - на счастье, чтобы досталось побольше добычи и была она поценнее.
     Один раз добыл столько, что понадобилось сто арб.
     Была удача большая, потому что Гюляш-Ханым не оставляла хана, даже когда он скакал на коне.
     Но арбы шли медленно, а хану хотелось поскорей домой. Позвал он Черкес-бея и поручил ему казну и Гюляш-Ханым, а сам ускакал с отрядом в Солгат.
     Весел был хан, довольны были жены. Скоро привезут дары.
     Только не всегда случается так, как думаешь.
     Красив был Черкес-бей, строен, как тополь, смел как барс, в глазах купалась сама сладость. А для Гюляш-Ханым настало время слышать, как бьется сердце, когда близко красавец.
     Взглянула Гюляш-Ханым на Черкес-бея и решила остаться с ним, - обратилась в червонец. Покатился червонец к ногам бея, поднял он его, но не положил его к себе, - был честен Черкес-бей, а запер червонец в ханскую казну.
     Честным поступком не всем угодишь.
     А ночью напал на Черкес-бея балаклавский князь, отнял арбы, захватил казну.
     Еле успел спастись Черкес-бей с немногими всадниками.
     И повезли Гюляш-Ханым с червонцами в Балаклаву.
     В верхней башне замка жил греческий князь.
     К нему и принесли казну.
     Открыл князь казну и начал хохотать. Вместо червонцев - в казне звенел рой золотых пчел.
     — Нашел, что возить в казне глупый Туды-Мангу-хан!
     Вылетел рой, поднялся к верхнему окну; но одна пчела закружилась около князя и ужалила его прямо в губы.
     Поцелуй красавицы не всегда проходит даром.
     Отмахнулся князь и задел крыло пчелы. Упала пчела на пол, а вокруг нее посыпались червонцами все остальные.
     Поднял от удивления высокую бровь балаклавский князь и ахнул: вместо пчелы у ног его сидела, улыбаясь, ханская дочь; загляделась на него.
     Был красив Черкес-бей, а этот еще лучше. Светилось на лице его благородство и в глазах горела страсть.
     Околдовало его волшебство женской красоты и оттолкнул юноша ногой груду золота.
     Когда молод человек, глаза лучше смотрят, чем думает голова.
     Схватил ханшу на руки и унес к себе.
     Три дня напрасно стучали к нему старейшины, напрасно предупреждали, что выступило из Солгата ханское войско.
     Напиток любви самый пьяный из всех; дуреет от него человек.
     А на четвертый день улетела Гюляш-Ханым из башни. Обернулась птицей и улетела к своим, узнала, что приближается к Балаклаве Черкес-бей.
     Скакал на белом коне Черкес-бей впереди своих всадников и, услышав в стороне женский стон, задержал коня.
     В кустах лежала Гюляш-Ханым, плакала и жаловалась, что обидел ее балаклавский князь, надругался над ней и бросил на дороге.
     — Никто не возьмет теперь замуж.
     — Я возьму, - воскликнул Черкес-бей, - а за твою печаль заплатит головой балаклавский князь.
     И думала Гюляш-Ханым по дороге в Солгат - кто лучше, один или другой, и хорошо бы взять в мужья обоих, и князя бея и еще цыгана Ибрагима, о котором хорошо рассказывает мать.
     Когда имеешь много, хочется еще больше.
     А балаклавский князь искал повсюду Гюляш-Ханым и, когда не нашел у себя, пошел, одевшись цыганкой, искать в ханской земле.
     Через горы и долины шел до Солгата.
     На много верст протянулся город, но не было никого на улицах. Весь народ пошел на площадь к ханскому дворцу, потому что Туды-Мангу-хан выдавал младшую дочь замуж и угощал всех, кто приходил.
     Радовался народ. Сто чалгиджи и сто одно думбало услаждали слух, по горам горели костры; ханские слуги выкатывали на площадь бочки с бузой и бекмесом; целое стадо баранов жарилось на вертеле.
     Славил солгатский народ Туды-Мангу-хана и его зятя Черкес-бея.
     Завтра утром повезут Гюляш-Ханым мимо мечети султана Бибарса; будет большой праздник.
     Думала об этом Гюляш-Ханым, и что-то взгрустнулось ей. Подошла к решетчатому окошку в глухой переулок и вспомнила балаклавского князя.
     — Хоть бы пришел.
     И услышала с улицы, снизу, старушечий голос.
     — Хочешь погадаю; вели впустить.
     Велела Гюляш-Ханым впустить ворожею и заперлась с нею вдвоем.
     — Гадай мне счастье.
     Посмотрела Гюляш-Ханым на цыганку. Горели глаза безумным огнем, шептали уста дикие слова. Отшатнулась ханша. Упали женские одежды и к ней бросился балаклавский князь.
     Бывает луна белая, бывает желтая.
     Посмотрели люди на небо, увидели сразу три луны: одну белую и две в крови. Подумали - убили двух, третий остался.
     Вскрикнула Гюляш-Ханым. Вбежал Черкес-бей. В долгом поцелуе слились уста. Мелькнуло лезвие ятагана, и покатились две головы любивших.
     Оттолкнул Черкес-бей тело Гюляш-Ханым и женился в ту же ночь на старшей дочери хана.
     Потому что не должен мужик жалеть бабу.
     Теперь от Солгатского дворца остались одни развалины. Совсем забылось имя Гюляш-Ханым. Но в осеннюю пору, когда у местных татар играют свадьбы, в лунную ночь видят, как на том месте, где был дворец хана, встречаются две тени. И спрашивает одна:
     — Зачем ты погубил меня?
     И отвечает другая:
     — Я любил тебя.
===============
------
Гюляш-ханым. Старокрымская легенда
…
Туды-Мангу-хан был похож на быка с вывороченным брюхом; к тому же был он хром и кривил на один глаз.
     И все дети вышли в отца; одна Гюляш-Ханым росла красавицей. Но Туды-Мангу-хан говорил, что она одна похожа на него.
     Самые умные люди часто заблуждаются.
     В Солгатском дворце хана жило триста жен, но мать Гюляш-Ханым занимала целую половину, потому что Туды-Мангу-хан любил и боялся ее.
     Когда она была зла — запиралась у себя, тогда боялся ее хан и ждал, когда позовет.
     Знал, каков бывает нрав у женщины, когда войдешь к ней не вовремя.
     А в народе говорили, будто ханша запирается неспроста. Обернувшись птицей, улетает из Солгатского дворца в Арпатский лес, где кочует цыганский табор Ибрагима.
     Попытался было сказать об этом хану главный евнух, но побелело от гнева ханское око, и длинный чубук раскололся о макушку старика.
     Помнил хорошо хан, что вместе с Гюляш-Ханым пришла к нему удача — так наворожила ее мать. И любил хан цыганку-жену, потому что первым красавцем называла его, когда хотела угодить.
     Улыбался тогда Туды-Мангу-хан, и лицо его казалось чебуреком, который сочнел в курдючном сале.
     И всегда, когда хан шел на Ор, он брал с собой Гюляш-Ханым на счастье, чтобы досталось побольше дичи и была она поценнее.
     Один раз добыл столько, что понадобилось сто арб.
     Была удача большая, потому что Гюляш-Ханым не оставляла хана, даже когда он скакал на коне.
     Но арбы шли медленно, а хану хотелось поскорее домой. Позвал он Черкес-бея и поручил ему казну и Гюляш-Ханым; а сам ускакал с отрядом в Солгат.
     Весел был хан, довольны были жены. Скоро привезут дары.
     Только не всегда случается так, как думаешь.
     Красив был Черкес-бей, строен, как тополь, смел, как барс, в глазах купалась сама сладость. А для Гюляш-Ханым настало время слышать, как бьется сердце, когда близко красавец.
     Взглянула Гюляш-Ханым на Черкес-бея и решила остаться с ним — обратилась в червонец. Покатился червонец к ногам бея, поднял он его, но не положил к себе — был честен Черкес-бей,— а запер червонец в ханскую казну.
     Честным поступком не всем угодишь.
     А ночью напал на Черкес-бея балаклавский князь, отнял арбы, захватил казну.
     Еле успел спастись Черкес-бей с немногими всадниками.
     И повезли Гюляш-Ханым с червонцами в Балаклаву.
     В верхней башне замка жил греческий князь. К нему и принесли казну.
     Открыл князь казну и начал хохотать. Вместо червонцев — в казне звенел рой золотых пчел.
     — Нашел, что возить в казне глупый Туды-Мангу-хан!
     Вылетел рой, поднялся к верхнему окну; но одна пчела закружилась около князя и ужалила его прямо в губы.
     Поцелуй красавицы не всегда проходит даром.
     Отмахнулся князь и задел крыло пчелы. Упала пчела на пол, а кругом ее посыпались червонцами все остальные.
     Поднял от удивления высокую бровь балаклавский князь и ахнул: вместо пчелы у ног его сидела, улыбаясь, ханская дочь; загляделась на него.
     Был красив Черкес-бей, а этот еще лучше. Светилось на лице его благородство, и в глазах горела страсть.
     Околдовало его волшебство женской красоты, и оттолкнул юноша ногой груду золота.
     Когда молод человек, глаза лучше смотрят, чем думает голова.
     Схватил ханшу на руки и унес к себе.
     Три дня напрасно стучали к нему старейшины, напрасно предупреждали, что выступило из Солгата ханское войско.
     Напиток любви самый пьяный из всех; дуреет от него человек.
     А на четвертый день улетела Гюляш-Ханым из башни. Обернувшись птицей и улетела к своим, узнала, что приближается к Балаклаве Черкес-бей.
     Скакал на белом коне Черкес-бей впереди своих всадников и, услышав в стороне женский стон, сдержал коня.
     В кустах лежала Гюляш-Ханым, плакала и жаловалась, что обидел ее балаклавский князь, надругался над ней и бросил на дороге.
     — Никто не возьмет теперь замуж.
     — Я возьму, — воскликнул Черкес-бей, — а за твою печаль заплатит головой балаклавский князь.
     И думала Гюляш-Ханым по дороге в Солгат — кто лучше, один или другой и хорошо бы взять в мужья обоих, и князя, и бея, и еще цыгана Ибрагима, о котором хорошо рассказывает мать.
     Когда имеешь много, хочется еще больше.
     А балаклавский князь искал повсюду Гюляш-Ханым и, когда не нашел у себя, пошел, одевшись цыганкой, искать в ханской земле.
     Через горы и долины дошел он до Солгата.
     На много верст тянулся город, но не было никого на улицах. Весь народ пошел на площадь к ханскому дворцу, потому что Туды-Мангу-хан выдавал младшую дочь замуж и угощал всех, кто приходил.
     Радовался народ. Сто чалгиджи и сто одно думбало услаждали слух, по горам горели костры, ханские слуги выкатывали на площадь бочки с бузой и бекмесом, целое стадо баранов жарилось на вертеле.
     Славил солгатский народ Туды-Мангу-хана и его зятя Черкес-бея.
     Завтра утром повезут Гюляш-Ханым мимо мечети султана Бейбарса, будет большой праздник.
     Думала об этом Гюляш-Ханым, и что-то взгрустнулось ей. Подошла к решетчатому окошку в глухой переулок и вспомнила балаклавского князя.
     — Хоть бы пришел!
     И услышала с улицы, снизу, старушечий голос:
     — Хочешь погадаю; вели впустить. Велела Гюляш-Ханым впустить ворожею и запер-лась с ней вдвоем.
     — Гадай мне счастье.
     Посмотрела Гюляш-Ханым на цыганку. Горели глаза безумным огнем, шептали уста дикие слова. Отшатнулась ханша. Упали женские одежды, и бросился к ней балаклавский князь.
     Бывает луна белая, бывает желтая.
     Посмотрели люди на небо, увидели сразу три луны: одну белую и две в крови. Подумали — убили двух, третий остался.
     Вскрикнула Гюляш-Ханым. Вбежал Черкес-бей. В долгом поцелуе слились уста. Мелькнуло лезвие ятагана, и покатились две головы любивших.
     Оттолкнул Черкес-бей тело Гюляш-Ханым и женился в ту же ночь на старшей дочери хана.
     Потому что не должен мужчина жалеть бабу.
     Теперь от Солгатского дворца остались одни развалины. Совсем забылось имя Гюляш-Ханым. Но в осеннюю пору, когда у местных татар играют свадьбы, в лунную ночь видят, как на том месте, где был дворец хана, встречаются две тени. И спрашивает одна:
     — Зачем ты погубил меня? И отвечает другая:
     — Я любил тебя.
================
------
Деликли-кая
...
     Разве есть на свете черешня вкуснее козской и где найдется сари-армут более нежный и сочный!
     В Крыму не встретишь тоньше стана у юноши, и не знают другие земли девушек, которые умеют ходить так легко, как козские, по скалам и обрывам.
     Смотрит поседевший Эльтиген на детей долины, на солнечном луче любуется ими, а когда к вечеру побежит от гор в деревне синяя тень, прислушивается к голосу стариков, которые собираются посидеть у кофейни.
     — Лучше прежде было.
     — Лучше было, - твердит девяностолетний Муслядин, сидя на корточках рядом с имамом.
     — Когда нужно - дождь был; когда не нужно - не был; червяк лист не ел; пчелы - да, были; козы - да, были; по две пары буйволов у каждого было. Хорошо было.
     Слушают Муслядина козские татары и вздыхают.
     — Прежде лучше было.
     В наступивших сумерках вспыхивают там и сям огоньки у курящих, и белесоватые клубы табачного дыма застилают по временам сосредоточенные, серьезные лица.
     — Воды много было, - замечает кто-то.
     — А? - не слышит его Муслядин.
     — Дыры в Деликли-кая, говоришь, не было. Не было, не было. Потом сделалась, когда Кыз-буллаги открылся.
     — Говори, - просит кефеджи, наклоняясь к самому уху старика. - Люди послушать хотят.
     Сдвигает Муслядин на затылок тяжелую барашковую шапку, чтобы облегчить шишку, которая выросла над ухом, как арбуз на баштане.
     Сверху, по шоссе над деревней, у Деликли-кая, звенит почтовый колокольчик.
     Затих колокольчик, точно, чтобы не мешать Муслядину вести свой рассказ.
     — Ну?
     Слушали его не раз деревенские и все же хотят послушать. Хочется слушать о чудесном в этот тихий летний вечер, когда сошла на землю прохлада, а загоревшиеся на глубоком небе без числа звезды отвлекают мысль от забот трудового дня.
     Не торопясь, с остановками, покуривая из длинной черешневой трубки, говорит Муслядин о том, что слышал от отца и деда.
     Задумываются слушатели; увел их Муслядин в какой-то другой мир, и в воображении их незаметно оживают три серые скалы Эльтигена. Чудится, что в средней из них, Деликли-кая, нет больше сквозной щели, и живут в ней по-прежнему три сказочных духа. И каждый поет свою песню, а людям кажется, что шумит гора. Если гулко - ждут дождя, если стонет - бури. Предупреждают духи людей, потому что, как в давние времена, любят свою деревню.
     Тогда прислушивались люди к голосу их и чтили своих покровителей.
     Тогда духи приходили к людям и любили их. От любви росло блаженство духа, передавалось сердцу человека. Добрее делались люди.
     Звенит снова почтовый колокольчик у Деликли-кая и, оторвав на минуту слушателей от мира грез, замирает где-то в лесной чаще.
     Когда самому хорошо, хочешь, чтобы было и всем хорошо. Так устроена душа. И в былое время козские люди не пропускали нищего и странника, чтобы не приютить и не накормить его. А когда уходили вниз, в сады, на работу, оставляли кого-нибудь, чтобы было кому принять прохожего.
     И вот как-то раз ушли все на работу; остались старухи и мальчуганы, да три девушки, которые спешили шить приданое, чтобы было готово к месяцу свадеб.
     Было жарко и девушки, захватив работу, ушли в лес искать прохлады. Притих Эльтиген. Покинули духи свои скалы, и, превратившись в нищих, подошли к девушкам.
     Увидели девушки слепого, хромого и горбатого, поклонились им.
     — Если голодны, накормим вас.
     Под широким дубом, который стоит и теперь, развязали узелки с таранью, чесноком и лепешками и стали угощать бедняков.
     — Кушайте.
     Ели нищие, благодарили, а когда кончили, - в узелках не стало меньше.
     — Кушайте хорошенько, - говорили девушки, и отдали нищим желтые сариармуты, которые оставили было для себя.
     Улыбнулись странники.
     — Велик Аллах в своих творениях. Да исполнит сердце Ваше радостью.
     И спросили странники девушек, нет ли у них каких-либо тайных желаний. Задуманное в хорошую минуту может исполниться.
     — Подумайте.
     Посмеялись между собою девушки, и одна сказала:
     — Хотелось бы скорее дошить свое приданое.
     — Вернешься домой и увидишь, что сбылось твое желание, - улыбнулся горбатый.
     — А я бы, - захохотала другая, - хотела, чтобы бабушка на меня не ворчала.
     — И это устроится, - кивнул головой хромой.
     — Ну, а ты? - спросил слепой третью.
     — Ты что бы хотела?
     Задумалась третья.
     — Все равно не сделаешь.
     — Все-таки. Скажи.
     И сказала девушка:
     — Хотела бы, чтобы в горе открылся источник, чтобы бежала в деревню холодная ключевая вода; чтобы путник, испив воды, забывал усталость, а наши деревенские, когда настанет жара, освежаясь в источнике, славили милость Аллаха.
     — Ну, а для себя чего хотела бы? - спросил слепой.
     — А мне, мне ничего не надо. Все есть.
     Открыл от удивления глаза слепой и отразились в них глаза голубого неба.
     — Скажи имя твое.
     — Феррах-ханым, - отвечала девушка.
     — Случится так, как пожелала, и имя твое долго будет помнить народ.
     Повернулся слепой к Деликли-кая, высоко поднял свой посох и ударил им по утесу.
     С громом треснула Деликли-кая, дождем посыпались каменные глыбы, темным облаком окуталась гора. А когда разошлось облако, увидели в ней сквозную щель и услышали, как вблизи зашумел падающий со скалы горный поток.
     Добежали первые капли ручья до ног Феррах-ханым и омыли их.
     А нищие исчезли, и поняли девушки, кто были они.
     Сбылось слово нищего. Народ долго помнил Феррах-ханым, и когда она умерла, могилу ее огородили каменной стеной.
     Лет шестьдесят назад Муслядин еще видел развалины этой стены и читал арабскую надпись на камне.
     — Не прилепляйся к миру, он не вечен, один Аллах всегда жив и вечен.
     Уже давно замолчал старый Муслядин, а никому из слушателей не хотелось уходить из мира сказки жизни. Поднялся, кряхтя, Муслядин, чтобы идти домой.
     — Пора.
     Поднялся и имам.
     — Шумит Деликли-кая. Может быть, дождь будет.
     — Нужен дождь, воды нет, - заметил кефеджи.
     — Нужен, нужен, - поддержали его, поднимаясь татары.
     — Опять Феррах-ханым нужна, - улыбнулся молодой учитель.
     Но на него строго посмотрели старики.
     — Когда Феррах-ханым была - было много воды; теперь мало стало, хуже люди стали, хуже девушки стали. Когда дурными станут - совсем высохнет Кызлар-хамамы.
===============
------
Дивчина-чайка
...
     favicon
     gazprombank.ru
     Перейти
     На море на Черном есть остров суровый, немой - красные скалы на буйном зеленом раздолье. Не видно на острове беленьких хаток, кудрявые листья его не покрыли. Одна только тропка зеленая вьется: весенний ручей промыл красную глину, оброс бархат-травою. А дальше - все мертво и глухо.
     Но нет, не все: вон там на утесе над морем, где вечно бушует седой прибой, на самой вершине горит по ночам огонек. А днем над утесом чайки печальные вьются, кричат над бушующим морем.
     Это что за утес? Почему там огонь? И за что чайки любят утес тот суровый?
     Давно, говорят, на остров тот дикий приплыл человек неизвестно откуда. Наверное, горькая доля долго гоняла беднягу по свету, пока не нашел он на острове диком приюта.
     Дитя, да пожитки убогие вынес из утлого челна на берег и стал себе жить-поживать.
     Как жил, чем питался - сначала об этом никто не ведал. Со временем люди узнали, какое доброе сердце у этого человека. Он каждую ночь огромный костер разжигал, чтоб его видно было далеко, чтоб те корабли, которые плыли по волнам зеленым, могли безопасно пройти мимо камней суровых да отмелей скрытых, коварных! А если корабль разбивался о скалы, тогда человек в своем утлом челне отважно бросался на помощь несчастным.
     И благодарные люди отдать ему были готовы сокровища, деньги и все, что везли на своих кораблях. Но не брал ничего чужеземец, лишь только еды немного, да дров, да смолы для костра.
     И вскоре люди узнали о старике этом странном, прозвали его “аистом морским”. А также узнали о дочери его любимой, которую, словно русалку, и волны морские качали-ласкали, и камни немые, и бури морские жалели-утешали.
     И выросла дочь старика, и стала на диво прекрасной: бела, словно пена морская; пушистые косы ее, как морская трава, до колен ниспадали, а голубые глаза, словно раннее море сияли; а зубы, как жемчуг, сверкали из-под коралловых губ.
     Однажды после купания дивчина сладко уснула на теплом песочке (море в то время молчало-дремало). И слышит сквозь сон она шепот. То рядом за камнем втроем собрались: птица-бабич, свинка морская, да рыбка - чешуйка золотая.
     Вот рыбка и молвит:
     — Достану со дна я ей жемчуг, кораллы и яркие самоцветы за то, что спасла меня. Лежала, несчастная, я на косе - сердитые волны забросили очень далеко. Жгло меня солнце, сушило, а хищный мартын белоснежный в небе кружился, и с ним моя смерть приближалась. А добрая дивчина эта взяла меня, ласково мне улыбнулась и в море легко опустила. Я вновь ожила…
     — А я хорошо научу ее плавать, нырять, танцевать веселые танцы, чудесные сказки я ей расскажу, - молвила свинка морская, - за то, что она меня кормит, делится честно едою со мной. Погибла бы я без нее…
     — А я, - отозвалась задумчиво птица-бабич, - а я ей поведаю новость, которой никто здесь не знает. Была я за морем, слыхала: прибудут сюда корабли и галеры. На тех кораблях и галерах дивные люди с чубами (из зовут казаками). Они никого не боятся, и даже древнему морю подарки не дарят, как другие купцы-мореплаватели, лишь веслами бьют его, не уважают. И море разгневалось на чубатых, и злая судьба их всех потопить присудила, сокровища камням отдать, да нам, морским слугам.
     Большой этой тайны никто не знает. А ей, милосердной, должна рассказать я за то, что меня она тоже спасла. Какой-то злодей перебил мои крылья стрелою, и я умирала на волнах зеленых. А милая дивчина эта меня изловила, кровь зашептала, целебных трав приложила, кормила, поила, за мною смотрела, пока не срослись мои крылья. За это раскрою ей тайну большую…
     — Молчи! - зашумели, проснувшись, сердитые волны. - Молчи, не твое это дело! Не смеет никто знать о воле великого моря, не смеет никто противиться грозному!
     Набросились волны на камни, сердито урчат между ними. Испуганно свинка и рыбка нырнули на дно, а птица в небо взлетела.
     Но поздно проснулись волны: услышала дивчина тайну, на ноги быстро вскочила и громко позвала:
     — Вернись, птица-бабич, вернись! Расскажи мне о тайне подробней! Не нужно ни жемчуга мне, ни кораллов, ни танцев веселых, ни сказок чудесных. А лучше скажи мне, откуда высматривать хлопцев чубатых, как от беды бесталанных спасти?
     А волны бушуют, а волны ревут:
     — Молчи! Не расспрашивай, глупый ребенок. Смирись! Не перечь лучше морю: море ведь тяжко карает!
     А дивчина думает: “Ладно, бушуйте, зеленые волны, чернейте от злости, беситесь. Я вам не отдам на съедение людей тех отважных. Я вырву из горла у хищного моря братьев моих бесталанных! Отцу не скажу я ни слова. Ведь старенький он, и бороться ему не под силу, а будет большое ненастье, я вижу”.
     И день догорел. И солнце в море спустилось. И тишина наступила. Лишь слышно во тьме, как бормочет старик, на пост свой ночной собираясь.
     Дочь попрощалась с отцом, в пещере легла. А только отец стал костер разжигать, она поднялась, прыгнула в челн, приготовила все - ждет бури!
     Море спокойно пока. Но вдали слышен гул: то туча, союзница моря, идет, глазами сверкает, крыльями черными машет на яркие звезды. И гаснут звезды со страха. Вот ветер, посланец ее, налетел, засвистел, стараясь костер потушить. Но дед догадался, подбросил смолы, и костер запылал сильнее. И ветер отпрянул назад, застеснявшись, и вновь тишина наступила…
     И снова, но ближе, загрохотала грозная туча. И целая стая хищных ветров закружилась, завыла, толкая в бока сонные волны. Волны гурьбою метнулись к скалам. А скалы швырнули в них галькой. Алчно они проглотили гостинцы и бросились снова на скалы.
     А туча находит, а гром громыхает, и молнии хищно сверкают. А буря галеры несчастные гонит, мачты ломает, рвет паруса, в волнах соленых купает.
     Но борются с морем отважно гребцы, не поддаются чубатые! Вот подогнало их к берегу море, вот раскачало и бросило прямо на скалы. И скалы завыли, как звери, увидев такую добычу. Глазом моргнуть казаки не успели вдребезги разбило галеры.
     Дивчина, страха не зная, в море свой челн направляет, утопающих хватает, быстро на берег выносит. Уж здесь собралось их немало, но больше еще погибает. А дивчина знай спасает, а дивчина слышать не хочет, что море ей грозно рокочет:
     — Эй, отступись, не тягайся со мною! Добыча моя, не отдам по-пустому! Эй, отступись, неразумная! Страшная доля тебя покарает. Эй, отступись-ка!
     Но тщетно! Дивчина слушать не хочет. Поднялись страшные волны, утлый челнок подхватили, как скорлупу, бросили с гневом на скалы - разбили.
     Дивчина плачет: плачет она не от боли, плачет она не со страху, - она из-за челна рыдает. Жалко ей стало, что нечем спасать несчастных.
     — Нет, попытаюсь еще раз!” Мигом одежду с себя сорвала и бросилась в бурное море. Не смилостивилось море: алчно ее поглотило.
     Но смилостивилась доля: дивчина не погибла. Серою чайкой она вспорхнула и полетела над морем, горько рыдая…
     А старик и не знал, что дочь совершила. Да те казаки, которых спасла она, все рассказали. Старик как стоял у костра, так и бросился с горя в огонь…
     Погибли и дочь, и старик.
     Но нет, не погибли! Каждую ночь огонек на утесе мерцает, а над утесом серые чайки летают, плачут-кричат, лишь только услышат хищную бурю: оповещают они моряков, да нам повествуют о древней легенде, о славной дивчине-чайке.
==============
------
Длинная крепость
...
     Вот послушайте, что произошло в керченской степи много лет тому назад. Уже тогда Крым славился своей пшеницей. За хорошей и дешевой крымской пшеницей приезжали из Великой Руси и из далеких заморских стран.
     Однажды на крымском полуострове появился купец по прозвищу Золотой Слон. Не напрасно, видать, люди купца так прозвали. Сам он был роста громадного, руки и ноги толстые, как у слона, а нос длинный, словно хобот. Сундуки его были набиты золотом, накопленным за долгие годы стяжательств.
     Походил Золотой Слон по степи, посмотрел, как люди живут, послушал, что говорят, и начал на мысе Казантип какое-то здание строить. Тысяча бедняков работала на каменоломнях, другая тысяча подвозила камни к месту стройки, а еще одна тысяча укладывала эти камни в стены.
     Здание росло изо дня в день и, наконец, стало таким огромным, что люди удивлялись: зачем, мол, купцу такое большое, такое длинное? Зачем высокие стены и башни с бойницами? От кого обороняться задумал?
     — Жить здесь буду, торговать буду, помещение большое надо, - отвечал купец любопытным. - А что стены высокие да башни грозные - люблю спать спокойно.
     Когда крепость, которую люди прозвали Длинною, была, наконец, построена, Золотой Слон нанял вооруженную охрану и начал свозить туда зерно. Он скупал его у местных жителей за небольшие деньги, а часто выманивал и без денег. Он дрожал над каждой копейкой, над каждым зернышком…
     Шли годы. Амбары Длинной крепости уже были наполнены миллионами четвертей хорошо высушенной пшеницы. А жадный купец все покупал ее и покупал. Хлеб повышался в цене.
     Однажды по Крыму странствовал какой-то путешественник. Шел он, говорят, из Великой Руси, северной страны, в Индию, южную страну. Повстречал он у Длинной крепости Золотого Слона и спрашивает:
     — Правда ли, что это сооружение наполнено потом народным со слезами пополам?
     — О, странник божий, - смиренно отвечал купец, - народ любит слухи разные распускать. А ты спроси: обидел ли я кого-либо? Отнял ли у кого что-нибудь? Нет. Люди сами мне несут.
     — Но зачем тебе столько?
     — Торговать буду, на то я и купец.
     — Недоброе дело ты, видать, задумал, - покачал головой путешественник. - Смотри, как бы не просчитался.
     И вот наступил неурожайный год, которого с нетерпением ждал Золотой Слон. В выгоревшей крымской степи - ни одной копны пшеницы, ни одного стога сена. Звери уходили в другие края, птицы со зловещими криками улетали. Ревели домашние животные. А люди с надеждой обращали свои взоры к замку купца и говорили:
     — Он не даст погибнуть с голоду нам и детям нашим.
     А Золотой Слон, усилив вооруженную охрану, поджидал уже покупателей. Прежде всех к нему обратились горожане. Он назначил неслыханно высокую цену: по пятьдесят червонцев за четверть. С проклятием платили горожане такие бешеные деньги. Затем к купцу приехали заморские торговые люди. А в заключение начали являться бедные хлебопашцы, у которых Золотой Слон когда-то выманивал мешок пшеницы за пучок вяленой рыбы.
     Люди, не имевшие денег, умоляли богача одолжить им хоть по одной четверти зерна с тем, что они в будущем привезут ему по десять четвертей.
     — Спасибо вам, - нагло отвечал купец. - Не для того я десять лет собирал зерно, чтобы на зерно его выменивать. Давайте червонцы!
     Все больше и больше становилось голодающих, все чаще и чаще они обращались к Золотому Слону с просьбой дать им хлеба. Но неумолим был купец. И люди сотнями гибли здесь же, у Длинной крепости, за стенами которой лежало столько хлеба, что его хватило бы прокормить целые города и страны.
     К тому времени возвращался из далеких стран русский путешественник. Увидел он сожженную солнцем степь, увидел тысячные толпы у стен крепости и все понял. И решил он помочь несчастным труженикам, которые умирали от голода, но не смели взять хлеб, лежавший рядом.
     — Люди! - громко сказал путешественник, взобравшись на камень. - Подумайте, кого вы просите, кого умоляете? Разве вы не знаете Золотого Слона? Да ведь он всю свою жизнь готовился к этому злодеянию! Не даст он вам хлеба, не ждите и не надейтесь. А пока у вас есть еще силы - берите хлеб силой. Он ваш, этот хлеб. Вы взрастили его своими руками. Берите же, не бойтесь, вас много, а он один!..
     — Правда твоя, человек хороший! - прокатилось по степи.
     И хлынули на Длинную крепость толпы голодных. Не выдержали толстые стены, не помогли высокие башни с бойницами. Стража, побросав оружие, в страхе разбежалась, а Золотой Слон хотел спрятаться от народной мести, зарылся с головой в пшеницу да там и задохнулся.
     На том, месте, где была Длинная крепость, остались только развалины, которые свидетельствуют об алчности человеческой и о великих силах, таящихся в народе.
===========
------
Живые скалы (Бахчисарай)
...
     Любовь матери родиться раньше ребёнка, и когда умрёт мать - всё ещё живёт. Посмотрим.
     В деревне у нас жила Земинэ, и у неё была дочь Шерифэ.
     — Мама, я боюсь чего-то, - сказала раз Шерифэ.
     — Коркма, балам. Не бойся, дитя.
     А сама испугалась, стала гладить дочь, заплетать её волосы в мелкие косички; шептала ласковое слово.
     — Сивгили, кимитли, когинайм. Любимое, бесценное дитятко моё.
     Ласка матери, как ветерок в душный день, как пригрев Солнца в ненастье. Вспомни мать, если нет её уже на свете, и облегчиться тяжесть сердца.
     — Мама, человек, который приходил утром, нехорошо смотрел.
     — Эх, Шерифэ, часто, кажется так. Зачем дурно думать. Лучше хорошо думать.
     — Мама, соседка говорила: от Топал-бея он. Ходит по садам, высмотрит девушку, скажет хозяину. Возьмёт бей девушку.
     — Коркма, эвледым. Ничего не бойся, родная. Не отдам тебя за Топал-бея. Молодого, красивого найду.
     Оглянулась Земинэ. Кто-то хихикнул за углом. Зашла за угол.
     — Слышал, говоришь смешно ты. Ай, как смешно! Зачем молодой, зачем красивый? Богатый надо. Когда богатый будет, тебе лучше будет. Десять служанок будет, на шелку лежать будешь, баклаву делать будешь. Вот как думаю.
     Рассердилась Земинэ.
     — Уходи и не смей больше приходить!
     — Не приду, сам придёт.
     Перепрыгнул Мустафа через плетень, не видно стало в темноте. Плакала Шерифэ, прижалась к матери.
     — Ах, боюсь, мама!
     — Коркма, балам. Придёт Топал-бей, убежим на мельницу к дяде. Не выдаст дядя.
     Легла Шерифэ на колени к матери; гладит мать её голову, заснула Шерифэ. Только неспокойно спала. Сон видела, будто бегут они по скалам, и гонится за ними Топал-бей, и обернулись они в скалы. Хоть светила Луна, пробежал мимо Топал-бей. Под утро сон видела. Если под утро сон видеть - скоро сбывается. А Луну видишь во сне - всегда выходит, как приснилось. Так случилось и с Шерифэ.
     Пришла утром сваха, худа. Прогнала Земинэ сваху. Обиделась сваха.
     — Эй, гордая. Плакать будешь.
     А на другой день к вечеру приехал Топал-бей с Мустафой к Земинэ.
     — Если будет кричать, заткни её глотку.
     Коршун, когда падает на цыплёнка, не боится курицы. Хоть мать, а нечем защитить. Только когда опасность близка, ухо чутким бывает. Услышала Земинэ топот коней, догадалась; крикнула дочери, и убежали женщины на мельницу. Не нашёл их Топал-бей дома. От дома вилось ущелье, как змея; за поворотом не видно человека. Понял Хромой-бей, куда убежали женщины, поскакал за ними.
     — Вот скачет Топал-бей. Что будем делать? - испугалась Шерифэ. Вспомнила Земинэ сон дочери.
     — Хоть бы так и случилось.
     И только подумала - сама, и дочь, стали, как скалы, в двух шагах одна от другой. Подскакал Топал-бей к ним, стал искать.
     — Лучше выходите; не вам со мной спорить.
     Напрасно сказал так Хромой-бей. Слаба женщина, а когда спасает дитя - твёрже камня бывает. Оглянулся бей на скалы. Точно не скалы, а женщины. Одна бежит, а другая присела. Подъехал ближе - скалы. Догадался, что колдовство. И велел пригнать десять пар буйволов. Десять пар буйволов - большая сила.
     Задели люди скалы арканом, стали погонять буйволов: - Ги!
     Тянули буйволы, не двигались скалы.
     — Погоняй хорошенько! - кричал Топал-бей и, чтобы лучше погоняли, бил людей нагайкой. - Залым адам, злой человек, - думали люди и ударили по буйволам кольями. Рванулись буйволы, треснул камень, точно заплакал кто-то в нём.
     — Вай, вай, анам. Мах ву алуерум. Пропадаю, мамочка.
     И услышали люди, как кто-то крикнул от большой скалы: - Коркма, балам. Я с тобой, ничего не бойся.
     Испугались люди. Не один, все слышали. Бросили буйволов, убежали в деревню. Поскакал Топал-бей за ними, боялся оглянуться, чтобы самому не окаменеть.
     Долго потом не ходили туда, а когда как-то пришлось пойти, увидели, что остались скалы на месте. И стоят они и теперь там же, за мельницей Кушу-Дермен, на Каче. Только неизвестно - убежали из них женщины или навсегда остались в скалах.
     Эх, Топал-бей, хершей сатын алымаз. Не всякую вещь купишь, не всё возьмёшь силой!..
================
------
Живые скалы. Бахчисарайская легенда
…
Любовь матери родится раньше ребенка, и когда умрет мать — все еще живет. Посмотрим.
     В деревне у нас жила Земинэ, и у нее была дочь Шерифэ.
     — Мама, я боюсь чего-то, — сказала раз Шерифэ.
     — Коркма, балам. Не бойся, дитя. А сама испугалась, стала гладить дочь, заплетать ей волосы в мелкие косички; шептала ласковое слово.
     — Сивгилл, кимитли, когинайм. Любимое, бесценное дитятко мое.
     Леска матери, как ветерок в душный день, как пригрев солнца в ненастье. Вспомни мать, если нет ее уже на свете, и облегчится тяжесть сердца.
     — Мама, человек, который приходил утром, нехорошо смотрел.
     — Эх, Шерифэ, часто кажется так. Зачем дурно думать. Лучше хорошо думать.
     — Мама, соседка говорила: от Топал-бея он. Ходит по садам, высмотрит девушку, скажет хозяину. Возьмет бей девушку.
     — Коркма, эвледым. Ничего не бойся, родная. Не отдам тебя за Топал-бея. Молодого, красивого найду.
     Оглянулась Земинэ. Кто-то хихикнул за углом. Зашла за угол.
     — Слышал, говоришь смешно ты. Ай, как смешно! Зачем молодой, зачем красивый? Богатый надо. Когда богатый будет, тебе лучше будет. Десять служанок будет, на шелку лежать будешь, каждый день баранину кушать будешь, баклаву делать будешь. Вот как думаю.
     Рассердилась Земинэ.
     — Уходи и не смей больше приходить!
     — Не приду, сам придет.
     Перепрыгнул Мустафа через плетень, не видно стало в темноте. Плакала Шерифэ, прижалась к матери.
     — Ах, боюсь, мама!
     — Коркма, балам. Придет Топал-бей, убежим на мельницу к дяде. Не выдаст дядя.
     Легла Шерифэ на колени к матери; гладит мать ей голову, заснула Шерифэ. Только неспокойно спала. Сон видела, будто бегут они по скалам, и гонится за ними Топал-бей, и обернулись они в скалы. Хоть светила луна, пробежал мимо Топал-бей.
     Под утро видела сон. Если под утро сон видеть — скоро сбывается. А луну видишь во сне — всегда выходит, как приснилось. Так случилось и с Шерифэ.
     Пришла утром сваха, худа. Прогнала Земинэ сваху. Обиделась сваха.
     — Эй, гордая. Плакать будешь. А на другой день к вечеру приехал Топал-бей с Мустафой к Земинэ.
     — Если будет кричать, заткни ей глотку.
     Коршун, когда падает на цыпленка, не боится курицы. Хоть мать, а печем защитить. Только когда опасность близка, ухо чутким бывает. Услышала Земинэ топот коней, догадалась; крикнула дочери, и убежали женщины на мельницу. Не нашел их Топал-бей дома.
     От дома вилось ущелье, как змея; за поворотом не видно человека. Понял Хромой бей, куда убежали женщины, поскакал за ними.
     — Вот скачет Топал-бей. Что будем делать? — испугалась Шерифэ.
     Вспомнила Земинэ сон дочери.
     — Хоть бы так и случилось.
     И только подумала — и сама, и дочь стали, как скалы, в двух шагах одна от другой.
     Подскакал Топал-бей к ним, стал искать.
     — Лучше выходите; не вам со мной спорить.
     Напрасно сказал так Хромой бей. Слаба женщина, а когда спасает дитя — тверже камня бывает.
     Оглянулся бей на скалы. Точно не скалы, а женщины.
     Одна бежит, другая присела. Подъехал ближе — скалы.
     Догадался, что колдовство. И велел пригнать десять пар буйволов. Десять пар буйволов — большая сила. Задели люди скалы арканом, стали погонять буйволов.
     — Ги!!
     Тянули буйволы — не двигались скалы.
     — Погоняй хорошенько! — кричал Топал-бей и, чтобы лучше погоняли, бил людей нагайкой.
     — Залым адам, злой человек, — думали люди и ударили по буйволам кольями. Рванулись буйволы, треснул камень, точно заплакал кто-то в нем.
     — Вай, вай, анам. Махву алуерум. Пропадаю, мамочка.
     И услышали люди, как кто-то крикнул от большой скалы:
     — Коркма, балам. Я с тобой, ничего не бойся.
     Испугались люди. Не один, все слышали. Бросили буйволов, убежали в деревню. Поскакал Топал-бей за ними, боялся оглянуться, чтобы самому не окаменеть.
     Долго потом не ходили туда, а когда как-то пришлось пойти, увидели, что остались скалы на месте. И стоят они и теперь там же, за мельницей Кушу-Дермен, на Каче. Только неизвестно — убежали из них женщины или навсегда остались в скалах.
     Эх, Топал-бей, хершей сатын алымаз. Не всякую вещь купишь, не все возьмешь силой!..
===========
------
Заяц-слуга
...
     Жил на свете бедный человек Насыр-Эддин-оджа. И до того он дожил, что не осталось у него в доме ни монетки, чтоб хлеба купить, ни полена, чтоб печку истопить.
     — Что будем делать, ага? - спрашивает у него жена. —  Ничего у нас нет.
     — Не печалься, — отвечает Насыр-Эддин-оджа- Сегодня у нас ничего нет, завтра всего будет много! Только ты во всем меня слушайся. Ступай сейчас же к мяснику и попроси у него в долг - в последний раз - баранины, а у соседей выпроси муки, кофе да дровец. Скажи всем, что завтра расплачусь, вдвое отдам. А сама приготовь угощенье на четверых, да смотри получше -вечером я знатных гостей приведу!
     Удивилась жена:
     — Что ты затеял, ага? Зачем тебе эти гости понадобились?
     — Сама увидишь! А когда мы придем, ты только скажи: Что же вы так замешкались? Наш слуга уже давно прибежал и передал мне твой приказ приготовить кавурму - жаркое, пирожки да кофе.
     Еще больше удивилась жена:
     — Какой же это наш слуга? Откуда он возьмется?
     — А вот сейчас я пойду принесу его - говорит Насыр-Эддин-оджа.
     Ничего не поняла жена, подумала:
     Уж не тронулся ли разумом мой ага? А Насыр-Эддин-оджа отправился к знакомому охотнику.
     — Будь, - говорит, — мне другом: дай тех двух зайцев, которых ты вчера в силки поймал. Очень они мне нужны!
     Не отказал охотник, дал зайцев Насыр-Эддину-одже.
     Вернулся он домой и говорит жене:
     — Вот я и двух слуг принес. Одного мы посадим в чулан, а другого я с собой унесу. Запомни, что я тебе еще скажу: позови соседского сына Велеша, посади его в тот же чулан, где заяц будет, и проси его играть на скрипке. Как только мы войдем в дом, подай ему знак - пусть играет веселее. А как услышит Велеш, что к чулану подходят, пусть положит свою скрипку у двери, а сам спрячется. Жена говорит:
     — Как велел, так и сделаю. Ты плохого не придумаешь!
     Посадил Насыр-Эддин-оджа одного зайца в чулан, а другого взял под мышку и пошел в кофейню.
     В кофейне шум, разговоры: одни кофе пьют, другие кальян курят, третьи скинули туфли и расселись на коврах.
     Сел Насыр-Эддин-оджа возле двери, принялся своего зайца поглаживать.
     Обернулись все в его сторону, стали над ним насмехаться:
     — Смотрите-ка, видно, он охотником стал!
     — Эй, Насыр-Эддин-оджа, как это ты зайца поймал?
     А Насыр-Эддин-оджа посмотрел на всех и спокойно молвил:
     — Какой уж я охотник! Где мне ловить зайцев! Нет, этого зайца я не поймал, а нанял.
     — Как это нанял?
     — А очень просто: как другие нанимают. Этот заяц - мой слуга, он все мои поручения исполняет. Лучшего слуги и не найти. Ведь вы сами знаете, какие зайцы проворные, как быстро они бегают!
     Удивились все, но не поверили Насыр-Эддину-одже: мало ли что он придумает!
     — Выдумки это твои!
     — Какие выдумки! - отвечает тот. —  Нет ничего проще, как проверить правдивость моих слов.
     Обернулся Насыр-Эддин-оджа к трем богатым торговцам и говорит:
     — Будьте вы судьями в этом деле!
     — А что мы должны делать? - Ничего особенного. Согласитесь только пожаловать ко мне. Я сейчас пошлю моего слугу к жене и прикажу ей приготовить для вас хорошее угощенье.
     Любопытно стало богачам.
     — Ну что ж, — говорят они, — согласны. Пусть твоя жена для нас хоть кофе сварит.
     — Нет, —  говорит Насыр-Эддин-оджа, —  какое же это угощенье! Одним кофе сыты не будете. Нагнулся он к уху своего зайца и сказал:
     — Эй, мальчик, слышишь, что гости требуют? Пусть твоя хозяйка сварит к нашему приходу кофе. Да что кофе! Одного кофе нам мало. Скажи хозяйке, чтобы она хорошую, жирную кавурму приготовила. Запомни: кавурму! И свежий лаваш пусть испечет. Запомнил ты: лаваш! И пирожков пусть испечет. Не забудь - пирожков!
     Слушают все, улыбаются недоверчиво, переглядываются. А Насыр-Эддин-оджа приоткрыл дверь пошире и отпустил зайца.
     Тот - скок! - и умчался.
     — Ну, теперь прощайся со своим зайцем! - засмеялись все.
     — Зачем прощаться? - говорит Насыр-Эддин-оджа. —  Мы с ним скоро встретимся!
     Посидели еще немного в кофейне, поговорили, покурили, а потом не спеша пошли к дому Насыр-Эддина-оджи.
     Вышла жена Насыр-Эддина-оджи, поздоровалась с гостями и стала их упрекать:
     — Что же вы так замешкались? У меня все уже готово!
     Вошли гости в дом и видят: скатерть расстелена, на скатерти блюда с угощеньем стоят.
     Удивились они и спрашивают:
     — Как же ты узнала, что мы придем и что будет у вас трое гостей?
     — Чего же вы удивляетесь? -отвечает им жена Насыр-Эддина-оджи. —  Прибежал наш слуга и передал мне приказанья мужа. Только не сказал, что вы по пути так задержитесь.
     Переглянулись богачи, уселись и стали есть.
     — Ишь, — говорят, — все угощенья поданы, какие хозяин зайцу заказывал: и кофе, и лаваш, и пирожки, и кавурма! Ничего не забыл!
     Самый богатый из гостей поел, попил и спрашивает:
     — А где же сейчас ваш заяц-слуга?
     — Сейчас он отдыхает, — говорит Насыр-Эддин-оджа. —  Ушел в свой чуланчик и играет на скрипке. Слышите?
     Прислушались гости: в самом деле, кто-то на скрипке играет.
     — Эй, Насыр-Эддин-оджа, разреши нам взглянуть на твоего зайца! - говорит любопытный богач. —  Очень я люблю все необыкновенное, все диковинное!
     И другие гости стали упрашивать:
     — Разреши нам посмотреть на твоего зайца!
     — Что ж, — отвечает Насыр-Эддин-оджа, — так и быть, покажу вам моего слугу. Только идите тихонько, не разговаривайте: если заяц услышит шум, он бросит скрипку и перестанет играть. Он у нас пугливый, смущается играть при чужих. А если перестанет играть - ни за что потом не уговорить, не упросить!
     Гости говорят:
     — Мы тихонько пойдем, ни словечка не скажем.
     — Ну, пойдем! Пошли они за Насыр-Эддином-оджой к чулану на цыпочках, боятся дышать. Слышат, кто-то играет в чулане на скрипке, да так весело!
     Не выдержал самый богатый гость и говорит:
     — Очень хорошо! Очень хорошо!
     И только он сказал - затихло в чулане.
     — Э-э, не надо было тебе так громко говорить! - стал упрекать богача Насыр-Эддин-оджа. —  Смутил ты моего зайца!
     А богач свое твердит:
     — Пек якши! Очень хорошо! И другие двое не отстают:
     — Пек якши! Пек якши! Покажи нам Своего зайца!
     Приоткрыл Насыр-Эддин-оджа дверь. Заглянули гости в чулан и видят: лежит на полу скрипка, а в углу сидит заяц, уши прижал.
     Бесплатная CRM система Битрикс24 для бизнеса
     Взял его Насыр-Эддин-оджа на руки, стал гладить да приговаривать:
     — Не бойся, оглан, не стыдись: сыграй еще для гостей.
     А заяц только уши жмет да лапками дрыгает. Стал самый богатый гость приставать к Насыр-
     Эддину-одже:
     — Продай мне твоего зайца! И второй гость пристает:
     — Продай лучше мне! Я больше заплачу! Третий кричит:
     — Мне продай! Я не поскуплюсь: сколько запросишь - столько и дам!
     Самый богатый ногами топает:
     — Никому не уступлю! Я первый просил продать мне зайца!
     Такой шум подняли, что весь дом затрясся. А Насыр-Эддин-оджа спокойно говорит:
     — Как можно продать такого зайца! Он тебе и слуга, и музыкант. Да и жена привыкла к нему, ни за что с ним не расстанется. Нет, лучше и не просите: не продам я моего зайца!
     Стали богачи наперебой уговаривать Насыр-Эддина-оджу:
     — Променяй на бешмет!
     — Променяй мне зайца на осла! На двух ослов! На трех!
     — Возьми сто золотых!
     Насилу уговорили Насыр-Эддина-оджу. Хорошо, жена помогла, сказала:
     — Стыдно тебе, не хочешь ты выполнить просьбу наших гостей!
     Вздохнул муж и говорит:
     — Ладно, отсчитывай скорее золотые, пока я не передумал!
     Отсчитал самый богатый гость деньги, отдал Насыр-Эддину-одже. А сам схватил зайца и давай кричать:
     — Эй, заяц, теперь ты мой слуга! Потом обернулся к двум другим богачам и сказал:
     — Нечего нам ссориться из-за этого зайца - так, видно, Аллаху было угодно, чтоб он стал моим слугой.
     Согласились те два богача: видно. Аллаху было угодно, нельзя спорить и ссориться.
     — Ну, — говорит первый богач, — хочу я на радостях угостить вас всех. Эй, заяц, беги ко мне домой и скажи своей новой хозяйке, что я приду с гостями после вечернего намаза, пусть приготовит нам хороший ужин! Да смотри у меня - проворнее, не то достанется тебе!
     Пустил он зайца на пол, а тот в дверь - только его и видели!
     Посидели гости, поговорили о том о сем и пошли в мечеть на молитву. А потом все отправились к богачу ужинать. Один Насыр-Эддин-оджа не пошел.
     — Что-то, — говорит, — у меня нога заболела и спину ломит.
     Подошли гости к дому богача - темно. Постучали раз - не открывают дверь. Постучали еще раз - не открывают дверь. Стали стучать кулаками изо всех сил. Вышла заспанная хозяйка, зевает спросонья и сердито спрашивает:
     — Что это ты не вовремя гостей привел?
     — Как - не вовремя? Ты разве не ожидала нас? И ужин не приготовила?
     — Да как же я могла знать, что вы придете?
     — А разве тебя заяц не предупредил об этом? - удивился богач.
     — В своем ли ты уме? Какой заяц?
     — Да наш новый слуга! Рассердилась жена:
     — Ум у тебя помутился или ты вздумал посмеяться надо мной?
     Хлопнула она дверью и ушла в дом.
     — Так, видно, этот плут обманул меня! - завопил богач и бросился к дому Насыр-Эддина-оджи.
     Прибежал он и давай кричать и кулаками размахивать:
     — Обманщик ты! Обманул ты меня!
     Сел Насыр-Эддин-оджа на тахту и спрашивает:
     — Чем же я тебя обманул?
     — Заяц к моей жене не пришел, ничего ей не передал и сам неизвестно где. Улыбнулся Насыр-Эддин-оджа:
     — Не я тебя обманул. Сам себя ты обманул!
     — Как так - сам?
     — Вспомни: ты приказать-то зайцу приказал, а сказал ли, где ты живешь - на какой улице, в каком доме?
     Ударил богач себя по лбу кулаком:
     — Верно, не сказал!
     — И еще: не успел ты зайца взять как начал ему наказаньями грозить. А он этого не любит. Вот и потерял ты проворного слугу! Сам себя и вини!
     Видит богач - нечего возразить, и поплелся домой злой и пристыженный.
     А Насыр-Эддин-оджа и с долгами расплатился, и хлеба и дров купил, и стал жить без нужды.
=============
-------
Золотая россыпь у Чатырдага
...
     Всю жизнь провел в седле могущественный хан Гирей. Неутомим и ненасытен был он в кровавых набегах.
     Прошло двадцать лет царствования хана, все он имел, что может желать человек, не было только у него наследника.
     В иные минуты хан приходил в такую ярость, что приказывал рубить головы беям, которым судьба даровала сыновей, в дворцовых бассейнах топил своих жен, которых обвинял в бесплодии. Часто видели, как он в озлоблении рвал свою бороду, как в отчаянии молился аллаху. Придворные были в ужасе от жестокости своего господина, привозили к нему с разных концов света прославленных мудрецов, но ни один из них не мог излечить его.
     Однажды хан, по обыкновению сумрачный, выходил из мечети. Его остановил старец, похожий на дервиша, и сказал:
     — Государь! Я хочу помочь тебе избавиться от горя и, кажется, сумею это сделать.
     Гирей грозно посмотрел на ничтожного смертного, осмелившегося остановить хана, но старик не смутился.
     Гирей приказал ему явиться вечером во дворец. В условленное время старик был введен в покои хана. Никто не знал, о чем они говорили наедине. Слугам было ведено к полуночи приготовить двух оседланных коней, и ровно в двенадцать часов дервиш и хан выехали за город и поскакали к глухому ущелью, известному под именем Темного. Въехав в ущелье и сойдя с лошади, дервиш сказал:
     — Хан, ты имеешь еще время раздумать и возвратиться домой. Решай!
     — Делай со мной все, что надо, - ответил хан.
     Дервиш предложил идти за ним в темную расщелину. Некоторое время спустя хан выскочил оттуда бледный, трясущийся. Вслед за ним из пещеры вырвались смрадный дым и багровое пламя. Не переводя духа, хан вскочил на коня и что было силы рванул повод…
     Девять месяцев спустя одна из жен хана родила сына; на лице ребенка лежал красный отсвет, словно оно было опалено огнем. С детских лет в мальчике открылся ужасный характер. Его могли упросить не капризничать, только пообещав показать казнь человека. На охоте он развлекался тем, что добивал раненых зверей. Старый хан все это видел и радовался: сын рос таким, каким он хотел видеть его, - человеком без сердца.
     Наступило время умирать хану. Он призвал к себе юношу и рассказал ему историю его рождения. Закончил старый хан так:
     — Я добыл тебе и жизнь, и исполнение самого сокровенного твоего желания. Своей кровью я скрепил договор с могучими духами. Когда ты после моей смерти вступишь на престол, то в полночь должен обязательно отправиться в Темное ущелье, чтобы поблагодарить дервиша за все, что он для нас сделал. И скажешь ему, что ты хочешь иметь, но только одно что-то, самое-самое главное для себя. Обдумай хорошенько, что ты намерен попросить, чтобы быть довольным всю свою жизнь.
     Умер хан. В тот же день по решению Верховного дивана юноша вступил в управление ханством. В полночь молодой хан вскочил на коня и помчался к пещере.
     У въезда в лес, за последней деревней, путь ему пересек старик-крестьянин, несший вязанку хвороста.
     — Прочь с дороги! - крикнул хан и с такой силой хлестнул старика плетью, что тот упал, обливаясь кровью.
     У входа в пещеру молодого хана встретил дервиш. Он взглянул на плеть, покрытую запекшейся кровью, и довольно усмехнулся.
     — Ты приехал благодарить меня и просить исполнения желания? - спросил дервиш.
     — Да.
     — Я знаю твое желание. Ты хочешь, чтобы весь свет трепетал перед тобой, чтобы имя твое пугало людей. Ты хочешь сеять повсюду смерть и разрушения.
     — Ты угадал, - ответил хан, боясь взглянуть в глаза старика, горевшие каким-то зловещим огнем.
     — Я дам тебе столько золота, что ты сможешь вооружить огромную армию, какой нет ни у одного царя на свете. Взгляни вон туда, к Чатырдагу. Видишь трещину у подножия? Доберись до нее, отбрось несколько лопат земли, и под ней найдешь неистощимую россыпь золота. Она - твоя. Золото это будет служить тебе, помогать тебе сеять злые дела. С его помощью ты будешь целые страны превращать в бесплодные пустыни…
     Сказав это, колдун исчез. Молодой хан нашел трещину у подножия Чатырдага, разгреб землю возле нее и действительно открыл там золотую россыпь. Набив золотом переметные сумки, он возвратился к себе во дворец.
     И с той поры забыл о покое молодой хан. Он проводил годы в кровавых походах, как отец его, не оставляя ни на один день седла. Как смерч налетал он на мирные города и села, сеял пожары, убивал тысячи людей, и это было для него истинным наслаждением. Ему удалось вооружить армию, равной которой не было ни у одного царя на свете. Но хану и этого показалось мало. Часто он, никем не сопровождаемый, скакал глухой ночью в горы и возвращался оттуда к утру на взмыленном коне с переполненными сумками.
     Задумал хан устроить набег на страны, лежащие к северу от Крыма. Его несметная конница двинулась в поход. Задрожала земля под десятками тысяч копыт. Запылали селения, полилась кровь, от стонов и криков людей содрогнулось небо. Бесконечные колонны пленных, обреченных на рабство, потянулись по пыльным дорогам.
     Когда мимо пленных проезжал хан, все еще не насытившийся картинами смерти и разрушения, в одежде, обрызганной кровью невинных жертв, воины принуждали пленных падать ниц в дорожную пыль, а тех, кто ослушивался, убивали.
     Но нашелся один смелый человек, который не пал ниц и, прежде чем был зарублен воинами хана, успел крикнуть:
     — Погоди, злодей! Придет время - последняя капля крови твоих жертв переполнит чашу. И тогда жди возмездия!..
     Рассмеялся хан. Мало ли что вздумает сказать перед смертью обезумевший невольник?
     В числе пленниц, угнанных в рабство ханскими войсками, была не старая еще женщина, имевшая двенадцатилетнюю дочь. Когда воины хана нагрянули в деревню, где жила эта женщина, ее дочь спряталась.
     Теперь несчастная мать мучилась мыслью о том, что дочь умрет от голода на пепелище деревни или будет растерзана зверями.
     Но девочка не погибла. Она пошла по следам разбойничьей орды, питалась мясом павших лошадей, выпрашивала подаяние.
     В Крыму девочка узнала, что многих пленников угнали в горные селения у Чатырдага. Девочка направилась туда, надеясь разыскать мать.
     Несколько дней спустя во время сильной грозы хан, по своему обыкновению один, возвращался от золотой россыпи с сумками, полными золота. Он проезжал мимо девочки, укрывшейся под деревом у края дороги, и в этот момент из сумки выпал кусок драгоценного металла.
     Девочка окликнула хана и подняла золото, чтобы отдать владельцу. И в этот миг она подумала: “Это может спасти мать”.
     — Господин! - сказала девочка. - У тебя много золота. Дай мне хоть маленький кусочек. Я выкуплю из неволи свою мать…
     — Как ты осмелилась сказать мне это, дерзкая девчонка? - с яростью воскликнул хан, и его плеть со свистом, словно сабля, упала на девочку.
     Страшно вскрикнула девочка, падая на землю, так вскрикнула, что небо откликнулось ей раскатами грома. Еще грознее засверкали молнии.
     Но хан не обратил ни на что внимания. Он спрыгнул с коня, оттолкнул носком сапога лежавшую без чувств девочку и жадно схватил потерянный кусок золота. Капли крови ребенка, брызнувшие на это золото, обагрили пальцы хана
     И кто знает, которая из этих капель оказалась той последней, что переполнила чашу…
     Положил хан окровавленное золото в сумку, и показалось ему, что мало он взял на этот раз из россыпи. Повернул коня и под завывание ветра, грохот грома и сверканье молний поскакал обратно к Чатырдагу.
     Только разгреб хан землю и протянул руки к открывшимся его взору золотым слиткам, как раздался удар грома неимоверной силы. Задрожала земля Из черных туч ударила молния и испепелила злодея. Еще раз ударила молния - и обрушился склон горы, погребая под собой дьяволово золотое гнездо.
     И с той поры не стало в Крыму золота, с той поры кончился ханский род.
     Тело последнего хана долго искали, но не нашли. И искали напрасно…
===========
------
Ифигения в Тавриде
...
     Многочисленное греческое войско собралось в поход на Трою. Но вот уже несколько дней греческие корабли стояли у берега и не могли отплыть: дул противный ветер. Этот ветер послала богиня Артемида, разгневавшаяся на греческого царя Агамемнона за то, что тот убил ее священную лань.
     Напрасно ждали греки, что ветер переменится. Он, не ослабевая, дул в прежнем направлении. В стане начались болезни, среди воинов поднялся ропот.
     Наконец прорицатель Калхас объявил:
     — Лишь тогда смилостивится богиня Артемида, когда принесут ей в жертву прекрасную дочь Агамемнона Ифигению.
     В отчаяние пришел греческий царь. Неужели суждено ему судьбой потерять нежно любимую Ифигению?
     Прекрасная и величественная прошла Ифигения среди несметных рядов воинов и встала около жертвенника. Заплакал Агамемнон, взглянув на свою юную дочь, и, чтобы не видеть ее смерти, закрыл лицо широким плащом.
     Спокойно стояла у жертвенника Ифигения. Все хранили глубокое молчание. Вещий Калхас вынул из ножен жертвенный нож и положил в золотую корзину. На голову девы он надел венок. Вышел из рядов воинов Ахилл. Он взял сосуд со священной водой и жертвенную муку с солью, окропил водой Ифигению и жертвенник, посыпал мукой голову Ифигении и громко воззвал к Артемиде:
     — Всемогущая богиня Артемида! Пошли нашему войску благополучное плавание к троянским берегам и победу над врагами!
     Взял Калхас в руку жертвенный нож и занес его над Ифигенией. Но не упала с предсмертным стоном юная дева. Вместо нее у алтаря, обагряя его кровью, билась в предсмертных судорогах лань, сраженная ножом Калхаса.
     Свершилось великое чудо: богиня Артемида сжалилась над Ифигенией и сохранила ей жизнь, послав на жертвенник лань. Пораженные чудом, как один человек, вскрикнули все воины. Громко и радостно вскрикнул и вещий Калхас:
     — Вот та жертва, которую требовала великая дочь громовержца Зевса - Артемида! Радуйтесь, греки, нам сулит богиня счастливое плавание и победу над Троей.
     И действительно, не была еще на жертвеннике сожжена лань, как подул попутный ветер. Не теряя времени, греки стали готовиться к отплытию.
     Богиня Артемида, похитив у жертвенника Ифигению, перенесла ее на берег Эвксинского Понта в далекую Тавриду. Там Ифигения стала жрицей в храме богини Артемиды.
     Спустя много лет брат Ифигении Орест, выросший за это время и превратившийся в смелого, мужественного воина, отправился вместе со своим неразлучным другом Пиладом в неведомую страну Тавриду. Он должен был привезти оттуда священную статую Артемиды.
     После счастливого плавания Орест и Пилад прибыли в Тавриду. Спрятав свой корабль у прибрежных скал, отважные путешественники ступили на чужую землю. Здесь их подстерегала большая опасность.
     У тавров, местных жителей, существовал обычай умерщвлять чужеземцев и приносить их в жертву богине Артемиде. Священнодействие совершала жрица, не знавшая брачного факела. Она приводила чужеземца к алтарю, и тот падал под ударом девичьего меча. Голова жертвы в угоду богине укреплялась возле храма на высоком столбе. Орест, конечно, и не подозревал, что этот печальный обряд вот уже многие годы совершает его сестра Ифигения.
     Отважные путешественники незаметно подкрались к храму Артемиды. Это было огромное здание, опирающееся на многочисленные колонны. К нему вела широкая, в сорок ступеней, мраморная лестница. Возле храма возвышались столбы, на которых торчали человеческие головы. Поняв, что днем статую Артемиды не удастся выкрасть, Орест и Пилад спрятались и стали ждать ночи.
     Но случилось так, что еще до наступления темноты Ореста и Пилада заметила стража. После короткой, но жестокой схватки их связали и отвели к таврскому царю Фоапту, известнее и могущественнее которого не было в водах эвксинских. Царь спросил пленников, откуда они и зачем прибыли в его страну, а затем объявил, что по местному обычаю они будут удостоены особой чести: их принесут в жертву богине Артемиде.
     Утром Ореста и Пилада связанных привели в храм, где у алтаря, сделанного из белоснежного мрамора, их уже ожидала жрица. Покропив пришельцев очистительной водою, покрыв повязками их виски, Ифигения сказала:
     — Простите, юноши, я не по своей воле совершаю этот жестокий обряд. Таков обычай здешнего племени. Скажите мне, кто вы?
     Услышав в ответ, что они греки и что оба из родного ей города, Ифигения воскликнула:
     — Пусть один из вас падет жертвой нашей святыне, а другой повезет весть от меня на родину.
     Орест и Пилад заспорили. Пилад, желая спасти друга, настаивал на том, чтобы в путь отправился Орест, Орест же твердил, что именно он должен умереть на чужбине.
     Пока юноши спорили, кому умереть, Ифигения писала письмо на родину своему брату, которого она оставила когда-то еще младенцем. И только тогда, когда Ифигения протянула Оресту письмо, они узнали друг друга.
     Несказанно обрадовались все трое такой неожиданной встрече и стали думать о том, как спастись им и как увезти священную статую Артемиды.
     И решила Ифигения прибегнуть к обману. Она объявила царю тавров Фоапту, что статуя Артемиды осквернена и нужно омыть в море и ее и жертвы - двух чужеземцев. Согласился на это Фоапт.
     В торжественной процессии пошла Ифигения с прислужницами храма на берег моря к тому месту, где был укрыт корабль. Прислужницы несли статую Артемиды, а воины царя вели связанных Ореста и Пилада. Прийдя к морю, Ифигения велела воинам удалиться, так как они не должны были видеть тайных обрядов омовения. Когда воины ушли, сестра освободила брата и его друга и поспешила с ними на корабль.
     Подозрительным показалось таврским воинам, что так долго длится обряд омовения. Они вернулись к берегу и, к своему удивлению, увидели за скалой чужой корабль, на котором пленники и жрица уже собрались бежать.
     Бросились воины на корабль, скрестили мечи, завязалась упорная битва. И хотя воинов было много, Орест и Пилад обратили их в бегство. Не успел гонец сообщить таврскому царю Фоапту о случившемся, как гребцы сели на весла, и греческий корабль вышел в открытое море.
=============
------
Как возникла Ялта
...
     Было - не было так, но рассказывают, что в далекие времена по Черному морю плыли греки из Константинополя, чтобы найти для себя новые плодородные земли. Плыли долго и как будто уже должны были увидеть берег. Но его все не было и не было, потому что зигзагами шла дорога путешественников. Недаром в древности называли Черное море Понтос Аксинос - Негостеприимным морем. Бушевало оно, бросая суда по волнам. Выбились люди из сил, борясь со стихией, и ждали гибели в темно-свинцовых водах.
     Наконец стихла буря. Но не сделалось легче. Спустился густой туман, закрыл горизонт и небо. Куда плыть? В какую часть света несет корабли?
     Долго блуждали по морю люди. Не стало на судах пресной воды, съедена вся пища, и снова мореплаватели ждали гибели от жажды и голода.
     Много дней стоял кругом мертвый туман. Отчаяние охватило путешественников, потерявших надежду когда-нибудь встретиться с землей. Но однажды утром с зарей появился ветерок, белая пелена стала рассеиваться, выглянуло солнце, и совсем недалеко греки увидели зеленый берег и горы.
     — Ялос! Ялос! Берег! Берег! - закричал дозорный, и все на корабле радостно приветствовали землю:
     — Ялос! Ялос!
     То была прекрасная Таврида…
     С возродившимися силами работали гребцы и вскоре причалили к берегу. Вернулись жизнь и радость к уставшим переселенцам.
     На благодатной земле греки, по соседству с местными жителями, основали поселение и назвали его самым дорогим для себя словом “Ялос” - берег.
     Так возникла Ялта - прибрежное селение и ее название.
===============
------
Каменные парусники
...
     Поднимай парус, старый корабль, крепи снасти - будет шторм!
     Много штормов пережил на своем веку старый Ерги Псарась, но впереди его ожидал самый свирепый, самый страшный шторм.
     Давно уж не выходил Псарась в открытое море и жил себе в покое и довольстве. Его дворец считался самым красивым в Пантикапее, а его склады в гавани, содержащие различные товары, - самыми богатыми. Но неоценимым богатством своим Псарась считал своего красавца сына, один взгляд которого заставлял сильнее биться женские сердца.
     Пора было выбирать для сына невесту, и отец выбрал. Он стал часто посылать сына в Кафу к одному купцу, у которого была красивая дочь. Но сын полюбил другую. Та, другая, жила в дальней деревне, куда сын Ерги Псарася ездил покупать пшеницу. Морщинки уже побежали по ее лицу, и голос уже не звучал по-девичьи. Но в глазах жил веселый смех, и каждое движение сулило радость.
     Встретив ее, юный Псарась почувствовал, как сильнее забилось его сердце, как опутали его цепи любви. А она, познавшая в прошлом и горечь и радость любви, поняла, что поздний призыв жизни сильнее смерти.
     И думала несчастная женщина о своем мальчике, которого отняли у нее в давние дни, и вспоминала о муже-рыбаке, который бросил ее, так жестоко расправившись с нею. Его звали также Ерги, но он был беден, и ничего, кроме рыбачьей ладьи, у него не было.
     Не делилась женщина своими скорбными думами с юношей, не хотела огорчать его, боялась затмить светлые минуты встречи. И без того печален был он, и часто слеза сбегала из его глаз. Она припадала к его устам в замирающем поцелуе, обвивала его тонкий стан нежною рукою и напевала старинную песню:
     Любовь без горя, любовь без слез
     То же, что море без бурь и без гроз…
     А между тем отец торопил сына с женитьбой. Новый корабль, предназначенный для такого случая, был уже готов. Ждали только попутного ветра, чтобы поднять паруса и ехать за невестой. Когда ветер зашумел от Камыш-Буруна, Ерги Псарась позвал к себе сына:
     — Пора ехать в Кафу.
     Хотел сказать что-то сын, да увидел суровое лицо отца, и замерло слово на его устах.
     К ночи вышел корабль из гавани, и тотчас же к старику подошел слуга.
     — Тебе от сына, - сказал он, подавая хозяину свиток.
     Развернул свиток Ерги Псарась и медленно прочел его. Если бы ураган, который поднялся в груди отца, мог вырваться на волю, он сровнял бы всю землю на своем пути от Пантикапея до Кафы. И если бы гора Митридат упала на старика, она не показалась бы ему более тяжелой, чем та правда, о которой он узнал из письма сына.
     — Пусть будет трижды проклято имя этой женщины! - проговорил Ерги Псарась. - Пусть лучше погибнет сын от моей руки, чем он станет мужем своей матери!.. Поднимай паруса, старый корабль, служи последнюю службу!
     И Ерги Псарась прокричал корабельщикам, чтобы готовились к отплытию.
     — С ума сошел старик, - ворчали люди. - Шторм, какого еще не бывало, а корабль, словно решето…
     Звякнули якоря, затрепетали на ветру паруса, и рванулось вперед старое судно. Как в былые времена, Ерги сам направлял его бег и забывал, что оба они - один дряхлее другого.
     Гудел ураган, волны захлестывали борта, от ударов трещал корабельный корпус.
     — В трюмах течь! - крикнул шкипер.
     Фильм «Улица наслаждений»
     Вздрогнул Ерги, но, заметив впереди мачтовый огонь другого корабля, велел прибавить парусов. Словно птица взлетел старый корабль и, прорезав несколько перекатов волны, ринулся в пучину. Казалось, что он коснулся морского дна, а потом снова взлетел вверх и бросился на гребень огромной, как гора, волны.
     В эту минуту Ерги Псарась увидел совсем рядом, в нескольких локтях от себя, свой новый корабль. Сквозь тучи на какое-то мгновение пробился свет луны, и отец увидел своего сына, узнал ту женщину с золотистыми волосами, которая была с ним. Пересиливая ураган, Ерги Псарась крикнул:
     — Опомнись, сын: она твоя мать!..
     Белая ослепительная молния разорвала черное небо, страшной силы удар потряс гору Опук-кая. Часть горы откололась, и тысячи обломков посыпались в воду, отчего море покрылось белой пеной. Налетел новый шквал, и оба корабля исчезли навсегда.
     Услышал ли сын отца, понял ли свою роковую ошибку - никто не знает. Только на том месте, где произошла катастрофа, из воды поднялись две скалы, похожие на корабли с парусами. И кажется, что корабли несутся по морю и что один корабль вот-вот настигнет другой.
     — Знать, не услышал сын своего отца, - говорили люди, указывая на скалы-корабли. - Видишь, до сих пор от него убегает.
==============
------
Камни мать и дочь в долине Качи
...
     Есть в Бахчисарае камни. Посмотришь - задумаешься. Человек - не человек высекал, как же получились такие? Вот люди сидят, застыли, большая семья. А рядом два камня высоких, на макушке как будто шапочки.
     И хотя все видят - камни, а называют как людей. Есть и на Каче камни, на людей похожие.
     И вот что рассказывают о них.
     Жила в деревне девушка, звали ее Зюлейка. Хорошая девушка. Всем она взяла - и красотой, и сердцем добрым, и умом ясным. О хорошем незачем долго рассказывать, хорошее само умеет говорить, только увидеть надо.
     О глазах можно сказать - хорошие были глаза. А какие хорошие? А вот какие: если на базаре на какого-нибудь мужчину посмотрит, то драка начинается. Каждый говорит: на меня посмотрела. Так дерутся, ни покупать, ни продавать нельзя. Зюлейка и на базар не ездила, боялась.
     А что сказать о ее губах… Кто видел вишню, когда она зреет, не тогда, когда уже темная, а когда только зреет, тот и видел губы Зюлейки.
     А что сказать о ее щеках… Идет она по дороге, а куст шиповника цветет, и закроется он весь, от зависти померкнет, чахнуть начинает.
     А что сказать о ресницах… Если на ресницы пшеницу насыпать, а Зюлейка глаза поднимет, на голову зерна взлетят.
     А косы у Зюлейки черные, мягкие, длинные. И вся Зюлейка высокая, тонкая, но крепкая, ноги легко ее несли.
     Жила Зюлейка с матерью, бедною вдовою. Никого у них не было - ни брата, ни дяди.
     Большая мастерица была Зюлейка, вместе с матерью холсты ткала, холсты длинные-предлинные: вдоль пойдешь - устанешь и тонкие-тонкие: будешь лицо вытирать, будто лучом света прикоснешься.
     Много надо холста ткать, чтобы жить. Много надо белить полотна в речке. А воды где взять? Воды в Каче мало: день бежит, два дня не показывается. Зюлейка была хитрая девушка. Песню запоет, вода остановится, тоже слушать хочет, как девушка поет. А внизу все ругаются - воды нет.
     А она поет да белит, поет да белит, а кончит - домой пойдет. Воде стоять больше нечего, скорее побежит дальше, все ломает, ничто ее не удержит. Люди говорят - наводнение. Неправда, это Зюлейка песни кончила петь. Вся вода, что слушала ее, заторопилась дальше по своей дороге.
     Хорошая девушка была Зюлейка, умелая, веселая, певучая.
     А жил в долине недалеко от Зюлейки грозный Топал-бей. Его мрачный замок стоял на скале, охраняли его свирепые стражи. Но ничем не был так страшен бей, как своими двумя сыновьями.
     Когда родились они, бабушка, которая их принимала, застонала, пожалела мать:
     — Что у тебя случилось, словами не рассказать! У тебя два мальчика родились. Радоваться надо, только ты плачь: у обоих сердца нет.
     Мать засмеялась. Чтобы ее дети остались без сердца? А она зачем?
     — Я возьму свое сердце, отдам по половинке. Материнское сердце не такое, как у всех, пополам на двоих хватит.
     Так и сделала. Да ошиблась мать. Плохими росли дети, всегда ругались, спорили, за ножи хватались. Росли жадными, ленивыми, лукавыми. Кто больше всех дрался? Дети бея. Кто больше всех пакостил? Дети бея. А мать их баловала, самые лучшие шубы, самые лучшие шапки, самые лучшие сапоги на них надевала. Но они всегда были недовольны.
     Подросли братья, бей послал их в кровавые набеги. Несколько лет гуляли они по далеким местам, домой не возвращались. Только караваны с награбленным добром к отцу посылали, отцовское сердце радовали.
     Приехали, наконец, домой сыновья Топал-бея. Не только на руках, на сердце у них кровь запеклась. Научились страшным играм - в людей стрелять, пленных убивать. Затрепетало все кругом в. страхе. Темными ночами рыскали братья по деревням, врывались в дома поселян, уносили с собой все дорогое, уводили девушек. И ни одна из них не выходила живой из замка Топал-бея.
     Ехали братья с охоты через деревню Зюлейки, увидели ее, и решил каждый: моя будет.
     — Молчи ты, кривоногий! - закричал один.
     — Ну что ж, что кривоногий, - ответил второй, - зато я на два крика раньше тебя родился.
     Разъярились братья, кинулись друг на друга. Да отошли вовремя. И сказал один другому: кто раньше схватит ее, того и будет.
     Следили братья, как хищные звери, что каждый делает. И пошли оба в деревню девушки. Шли не так, как хороший человек идет. Хороший человек идет - поет, пусть все люди о нем знают. А эти шли, как воры, тихо, ползли, чтоб никто не видел.
     Пришли к хижине Зюлейки. Нет там мужчин, защищать девушку некому. Каждый свой дом смотрит, а у Зюлейки нет ни брата, ни дяди.
     Слышит девушка, в окно лезут. Она мать крикнула, в дверь выбежала. Ей бы по деревне бежать, а она по дороге бежит, и мать за нею.
     Наконец устала Зюлейка, говорит матери:
     — Ой, ой, мама, боюсь. Нет спасения нам! Мать ей говорит:
     — Беги, девочка, беги. И не бойся, дитя!
     Еще дальше бежит, ноги совсем устали. А братья близко, вот они уже за спиной, оба схватили разом, с двух сторон тянут, рвут к себе девушку. Закричала она:
     — Не хочу быть в руках злого человека. Пусть камнем на дороге лягу. И вам, проклятым, окаменеть за ваше зло.
     Крепкое слово было у девушки, у чистой души. Стала она в землю врастать, камнем становиться. И два брата возле нее легли обломками скал.
     А мать за ними бежала, сердце в груди держала, чтоб не вырвалось. Подбежала, увидела, как Зюлейка и братья-звери в камень одеваются, сказала:
     — Хочу всю жизнь на этот камень смотреть, дочку свою видеть.
     И такое крепкое слово было у матери, что как упала она на землю, так тоже камнем стала.
     И так стоят они до сих пор в долине Качи.
     А все сказанное - одна правда. Люди часто подходят к камням, прислушиваются. И тот, у кого сердце чистое, слышит, как мать плачет…
=============
------
Кара-Даг - Черная Гора
...
     Донеслась из ущелья девичья песня, высокой нотой прорезала воздух, на мгновение оборвалась и тут же, подхваченная многими голосами, разлилась по Отузской долине.
     Это девушки, покончив с укладкой винограда, торопятся домой. Спешат девушки, словно быстрые сумерки подгоняют их, и с опаской поглядывают на Кара-Даг - Черную гору, которая зловеще нависла над долиной, заслонив собой часть неба. Там, в недрах горы, обитает страшное чудовище - одноглазый великан-людоед.
     Днем великан спит, но даже его мирный храп, похожий на отдаленные раскаты грома, пугает жителей окрестных селений. Повернется великан во сне - вся гора дрожит до основания, а вздохнет - из отверстия, находящегося на ее вершине, пар клубами валит.
     Поздним вечером, когда совсем стемнеет, великан просыпается и вылезает из своего логова. Угрожающе сверкая своим единственным глазом, он начинает оглушительно реветь, так что громовое эхо далеко перекатывается по Крымским горам и замирает где-то на Ай-Петри.
     Тогда в страхе прятались все - дети, старики, женщины, прятались, где только кто мог, а мужчины, чтобы задобрить чудовище, отводили к подножию Черной горы быка или пару овец. Привязав скотину на видном месте, мужчины удалялись, а великан мгновенно замолкал и успокаивался до следующего вечера.
     Но осенью, когда вслед за листопадом наступал месяц свадеб, великан требовал большой жертвы. Его не удовлетворяли тогда даже десятки овец и быков. Он ревел и ревел, не переставая, целую ночь. От рева его дрожали окна в селении и потухал огонь в очагах. Наконец, он хватал огромные камни и начинал сбрасывать их в долину. Камни, скатываясь по склону горы, цепляли за собой десятки других камней помельче, и эта лавина сметала все на своем пути, засыпала виноградники, разрушала строения.
     Напуганные до смерти люди выбирали тогда одну из невест, приводили ее на Кара-Даг и связанную оставляли на высокой скале…
     Много лет властвовал великан над Отузской долиной, много жертв погубил, много горя людям принес. И люди, проклиная свою тяжелую судьбу, терпели великана, и никто не знал, как избавиться от него.
     Но вот нашелся один юноша, сильный и смелый, словно горный орел, который не боится даже человека, как бы тот высоко в горы ни забирался.
     — Надо убить великана, - сказал юноша.
     — Сами знаем, что надо убить, - ответили ему мужчины-односельчане. - Но как это сделать?
     — Надо всем нам вооружиться, взобраться на Черную гору, спрятаться недалеко от выхода и ждать, когда проснется великан. А как только высунет он свою голову, тут и забросать его стрелами.
     Посмеялись мужчины над юношей:
     — Что значит молодо-зелено! Да ведь великан, как гора, а мы, как мыши перед ним. Что ему наши стрелы сделают? Нос поцарапают и только. Он нас одним взмахом сметет с вершины. Мы погибнем, и семьи наши погибнут.
     — Что ж, если вы боитесь, тогда я сам влезу на Черную гору и убью великана, - сказал юноша.
     — Зря бахвалишься, только народ смешишь.
     — Клянусь, что убью великана, - упрямо повторил юноша и стал дожидаться месяца свадеб.
     Дождавшись месяца свадеб, юноша выполнил свою клятву - отправился на Кара-Даг к великану.
     Солнце зашло, с гор в долину спустились сумерки. На темно-синем небе появилась большая луна и покрыла серебристой чешуей морскую гладь. В селении постепенно затихли людские голоса, блеяние овец, мычание коров, там и сям вспыхивали вечерние огоньки.
     — Красиво как у нас здесь, - думал юноша, оглядываясь вокруг. - И жить очень хочется! Но лучше погибнуть в неравном, но правом бою, чем терпеть ненасытное чудовище. Завтра потребует оно очередную жертву, и, может быть, жребий выпадет на мою дорогую Эльбис”.
     Вспомнил юноша свою возлюбленную, присел на камне и, мечтательно глядя на море, запел старинную песенку:
     Любовь - это птичка весны,
     Пришла ей пора прилететь.
     Спросил я старуху-гречанку,
     Как птичку любви мне поймать?
     Гречанка ответила так:
     «Глазами ты птичку лови,
     Она на уста упадет
     И в сердце проникнет твое…»
     — Ха-ха-ха! - раздался над головой юноши такой громкий смех, что его услышали, наверное, чабаны на Перекопе. - Однако ты ничего поешь. Мне нравится.
     Юноша задрал вверх голову и увидел на вершине Кара-Дага горящий, как яркая звезда, глаз великана.
     — А, это ты, сосед, - не испугался юноша, - рад тебя видеть.
     — Спой мне еще свою песенку, - пророкотал великан. - У меня весеннее настроение. Я тоже хочу, чтобы ко мне птичка любви прилетела, чтобы мне на уста упала и чтобы в самое сердце проникла.
     — Значит, ты хочешь увидеть птичку любви?! - обрадовался юноша. - Ты ее увидишь, даю тебе слово, только тебе придется потерпеть до завтра. А завтра я приведу ту, которая посылает любовь.
     Следующим вечером в то же время юноша снова отправился на Кара-Даг, но уже не сам, а вместе со своей суженой, красавицей Эльбис.
     Увидев на вершине Черной горы огромного великана, силуэт которого четко вырисовывался на звездном небе, Эльбис в ужасе остановилась. Но, взглянув на своего любимого, она поборола страх и отважно шагнула навстречу опасности. Она взошла на высокую скалу, ту самую, на которой великану приносили в жертву девушек, и громко произнесла:
     — Эй, великан, я пришла! Я принесла птичку любви! Посмотри на меня: нравлюсь ли я тебе? Если нравлюсь, то открой пошире глаз и гляди внимательно сюда. Я выпущу птичку любви.
     Красота Эльбис была настолько ослепительна, что великан от изумления широко раскрыл свой единственный глаз. А девушка, - она была достойной парой своему возлюбленному, - взяла лук, натянула тугую тетиву и пустила в светящийся глаз великана каменную ядовитую стрелу.
     Взвыл от невыносимой боли великан и рванулся было к смельчакам, чтобы раздавить их, но, ничего не видя, споткнулся о камень и сорвался в свою глубокую нору.
     То ли великан при падении поломал себе руки и ноги, то ли отверстие завалилось, только остался он в горе и не мог уже выбраться наружу, чтобы отомстить людям. В каменной ловушке он корчился от боли и ревел от бешенства. Он напрягал все свои силы, пытаясь развалить Черную гору, отчего гора шевелилась, как живая. Громадные камни, а то и целые утесы откалывались от нее и с шумом падали в море. От гневного дыхания великана плавилась земля и сквозь образовавшиеся трещины стекала со склонов огненными потоками.
     Целую ночь над Кара-Дагом стоял беспрерывный гул, целую ночь вершина его извергала огонь, дым и пепел. Черная зловещая туча заволокла все небо, сверкали молнии, беспрерывно гремел гром. Весь Крымский полуостров трясся, как в лихорадке, а море, вздымая свои волны-горы, с яростью наскакивало на берег, словно хотело поглотить сушу.
     На рассвете над Отузской долиной выпал дождь и все утихло. Вышли люди из своих убежищ, посмотрели в ту сторону, где вчера еще было логово великана, и в удивлении замерли. Черной горы больше не существовало.
     Она развалилась до основания, похоронив под собой великана. А на том месте поднялись высоко к небу новые утесы, зубчатые хребты, причудливой формы скалы, напоминающие диких зверей. Море уже больше не сердилось, а ласково обмывало отвесные стены торчащих из воды скал, заливало многочисленные бухточки и пещеры и, выливаясь, что-то радостно бормотало.
     Люди ходили по берегу, собирали разноцветные камешки и любовались дикой красотой мертвого царства великана.
============
------
Карадагский звон
     Капитан Яни лежит у костра, смотрит на гору.
     — Как камбала, капитан Яни?
     — А, чатра-патра… Плохо, неплохо! Куда идешь?
     — В Карадаг. Там, говорят, в сегодняшнюю ночь слышен звон.
     — Энас нэ аллос охи. Один слышит, другой - нет.
     — Откуда звон? Из Кизильташа?
     Капитан Яни отворачивается, что-то шепчет.
     — Оттуда, - показывает он на море. - Может быть, даже из Стамбула.
     Мы некоторое время молчим, и я смотрю на Карадаг.
     Отвесными спадами и пропастями надвинулся Карадаг на берег моря, точно хотел задавить его своей громадой и засыпать тысячью подводных скал и камней.
     Как разъяренная, бросается волна к подножью горного великана, белой пеной вздымается на прибрежные скалы и в бессилии проникнуть в жилище земли сбегает в морские пучины.
     Капитан Яни подбрасывает в костер сушняку и крутит папироску.
     Я ложусь на песок рядом с ним.
     — А ты сам слышал?
     — Когда слышал, когда нет.
     Темнеет. Черной дымкой подернулся Отузский залив; черной мантией укрывает Карадаг глубины своих пропастей.
     Капитан Яни медленно говорит, вставляя в речь греческие слова, и я слушаю под шум прибоя рассказ старого рыбака.
     Слушаю о том, как под Карадагом был некогда город, и в залив входили большие корабли из далеких стран.
     — Хроня, хроня! Как бежит время.
     И как там, где ползет желтый шиповник, был прежде монастырь.
     Бедный монастырь; такой бедный, что не на что было купить колоколов.
     — Какомири! Какомири! Бедняки были.
     Тогда в Судаке жил Стефан.
     — Агиос Стефанос.
     И просили монахи святого Стефана помочь им, но был беден Стефан и не мог помочь.
     Был беден, но смел, не боялся сказать правду даже знатным и богатым.
     Не любили его за это царь и правители, и вызвали на суд в Стамбул.
     В самую пасхальную ночь увозили его на корабле. Плыл корабль мимо Карадага, и вспомнил святой монахов. Вспомнил и стал благословлять монастырь.
     А в монастырь к заутрени прибыл из города Анастас астимос, Анастас правитель.
     Знали и боялись Анастаса на сто верст кругом.
     — Фоверос антропос! Никому не давал пощады.
     В те времена в стране был обычай - кто под Пасху оставался в тюрьме - того отпускали на свободу.
     Не хотел Анастас исполнить обычай, велел потуже набить колодки заключенным.
     — Ти антропос! Вот был человек!
     Узнал об этом игумен и не велел начинать службы.
     — Ти трехи? В чем дело, - спрашивал Анастас монахов.
     Боялись монахи сказать, но все-же сказали.
     — Ох, строгий игумен. Не начнет, если сказал. Отпусти людей из тюрьмы.
     Вскипел гневом Анастас, схватился за меч.
     — Не идет в церковь, так я сам пойду за ним.
     Выше церкви было кладбище. Еще теперь можно найти могилы.
     Только подошел Астимос к кладбищу - зашевелились могильные плиты.
     Отшатнулся Анастас, опустил меч: отнялись у него ноги; не смог идти дальше.
     — Анастаси каме! Анастас, сделай, - сказал чей-то голос.
     Может быть, было не так, но так говорят.
     — Пиос ксеври! Кто знает!
     Подошел к Анастасу игумен, упал перед ним на колени Анастас, обещал сделать по обычаю.
     Открыл игумен церковную дверь и запели монахи.
     — Христос анести ек некрон.
     Дошел голос их до Стефана и ответил он:
     — Алифос анести. Воистину воскресе!
     Но не услышали монахи, а по молитве святого донесся до них откуда-то перезвон колоколов.
     — Тавма! Чудо случилось, и объяснил игумен людям это чудо.
     С тех пор, сколько ни прошло лет, всегда в ночь на Пасху слышен в Карадаге Стефанов звон.
     Точно издалека приходит, точно вдаль уходит.
     Догорел костер; замолчал старый рыбак.
     Должно быть пришла полночь. Сейчас зазвонят. Прислушался капитан Яни.
     — Акус? - Ты слышишь?
     И мне показалось, что слышу.
==============
------
Карасевда
...
     — Облако, если ты летишь на юг, пролети над моей деревней, скажи Гюль-Беяз, что скоро вернется домой Мустафа Чалаш.
     Пролетело облако, не стало видно за тюремной решеткой.
     Целую ночь работает Мустафа Чалаш, чтобы разбить кандалы. Только “не там ломится железо, где его пилят”.
     — Демир егелеген ерден копалмаз.
     Лучше не спеши домой, Мустафа. Подкралась Карасевда, черная кошка и ходит близко от твоего дома.
     Но бежал Мустафа Чалаш из тюрьмы и скрылся туда, где синеют горы.
     Долго шел лесом и знал, что недалеко уже Таракташ, да трудно идти в гору, устал.
     А позади звенит колокольчик, догоняет, - едет становой.
     Спустился Мустафа Чалаш в Девлен-дере, Пропалую балку, как зовут ее отузские татары.
     Если нападает на кого Карасевда, непременно придет сюда, чтобы повеситься.
     Лег Мустафа Чалаш под дерево. Ветра нет, а каждый лист дрожит, шевелится, говорит что-то.
     Может быть, что осень пришла; может быть, жалеет человека, который пришел сюда.
     Было жарко. Закрыл глаза Мустафа Чалаш и пришел к нему странный сон.
     Сидит, будто, старый козский Аджи-Мурат у себя перед домом, пьет холодную бузу, ждет невесту. Едет свадебный мугудек и четыре джигита держат над ним на суреках шелковую ткань.
     Остановился мугудек. Бросил Аджи-Мурат джигитам по монете. Опустили джигиты золотые суреки, крикнули: айда! Подхватил на руки ткань невестин дядя, завернул в нее невесту и унес в дом.
     Заиграли чалгиджи, изо всей силы ударило думбало.
     — Айда! - крикнули джигиты, и Мустафы Чалаша невеста стала женой старого Аджи-Мурата.
     Мяукнула в кустах черная кошка. Вздрогнул Мустафа Чалаш, проснулся.
     Смотрели на него с дерева злые глаза. Не видел их Чалаш; только ныло сердце.
     Совсем близко подкралась Карасевда.
     Схватил Мустафа Чалаш дорожную сумку, выбрался из балки. Увидел свои горы: Алчак-кая, Куш-кая… Легче стало.
     Садилось солнце, спадала жара, по всему лесу неслись птичьи голоса. Запел и Чалаш.
     — Алчак-кая, Куш-кая, Сарындэн-Алчак… Эмир Эмирсы бир кызы памукшан имшак.
     — Слаще меда, тоньше ткани, мягче пуха Эмир Эмирисова дочь…
     Завтра день под пятницу; завтра ночью пойдет Мустафа Чалаш под окно к невесте, скажет Гюль-Беяз “горячее слово”.
     Скажет: - Любимая, сам Аллах назначил так, чтобы я полюбил тебя. Ты судьба моя; моя тактыр. Говорит тебе жених твой.
     И ответит Гюль-Беяз:
     — Ты пришел, значит цветет в саду роза, значит благоухает сад.
     И расцветет сердце Мустафы, потому что любит его та, которая лучше всех.
     Пришла ночь, зажглись звезды, зажглись огни по долине.
     Вот бугор: за ним дом старого Чалаша.
     Сидит на бугре нищий цыган, узнал его.
     — Вернулся?
     Подсел к нему Мустафа.
     — Нэ хабер? Что нового?
     — Есть кое-что…
     Помолчал немного.
     — Вот скажи, какой богач Аджи-Мурат, а на свадьбе двух копеек не дал.
     — Какой свадьбе? - удивился Мустафа.
     — Гюль-Беяз взял, двух копеек не дал.
     Вскочил на ноги Мустафа Чалаш, сверкнул за поясом кинжал.
     — Что говоришь?
     Испугался цыган.
     — Спроси отца.
     Как в огне горел Мустафа Чалаш, когда стучал в дверь к отцу, и не узнал старик сына, принял за разбойника.
     Испугался еще больше, когда понял, что сошел сын с ума от любви к Гюль-Беяз.
     Не ночевал дома Мустафа Чалаш; разбудил двух-трех молодцов, позвал в Судак ракы пить.
     Разбили молодцы подвальную дверь, выбили дно из бочки, - пили.
     Танцевал в вине Мустафа Чалаш, танцевал хайтурму, всю грудь себе кинжалом изранил, заставлял товарищей пить капли крови своей, чтобы потом не выдали.
     А на другой день узнали все в Судаке и Таракташе, что вернулся Мустафа Чалаш домой и что тронула его Карасевда.
     Дошел слух до Коз, где жил старый Аджи-Мурат с молодой женой. Испугался Аджи.
     — Чего только не сделает человек, когда тронет его Карасевда.
     Запер Гюль-Беяз в дальнюю комнату и сам боялся выйти из дома.
     Но раз пошел в сад, за деревню и не узнал своего места. Кто-то срубил весь виноградник.
     Догадался Аджи-Мурат кто, и послал работника заявить в волость.
     А ночью постучал работник в дверь.
     Отворил Аджи-Мурат дверь; не работник, сам Мустафа Чалаш стоял перед ним.
     — Старик, отдай мою невесту.
     Упал перед ним аджи: - Не знал я, что вернешься ты. Теперь не пойдет сама.
     — Лжешь, старик, - крикнул не своим голосом Мустафа.
     — Позови ее сюда…
     Попятился аджи к дверям, заперся в жениной комнате, через окно послал будить соседей.
     Сбежались люди.
     Ускакал Мустафа Чалаш из Коз, а позади него на седле уцепилась черная кошка.
     Теперь всегда она с ним. По ночам разговаривает с нею Мустафа, спрашивает совета.
     И подсказала Карасевда пойти в Козы, к Гюль-Беяз, потому что заболел старик и не может помешать повидать ее.
     Удивился нищий цыган, когда отдал ему Мустафа Чалаш свой бешмет, а себе взял его отребье.
     — Твои лохмотья теперь дороже золота для меня.
     — Настоящая Карасевда. Совсем голову потерял, - подумал цыган.
     Одел Мустафа Чалаш цыганскую одежду, взял в руки палку, сгорбился, как старик, и пошел в Козы просить милостыню.
     Кто хлеба, кто монету давал. Пришел и к Аджи-Мурату. Лежал больным Аджи-Мурат и сидела Гюль-Беяз одна на ступеньке у дома. Протянул к ней руку Мустафа Чалаш и положила ему Гюль-Беяз в руку монету. Не узнала его.
     Сжалось сердце, зацарапала Карасевда.
     — Мустафу Чалаша забыла?
     — Атылан иок гери донмез.
     — Пущенная стрела назад не возвращается, - покачала головой Гюль-Беяз.
     — Значит, забыла, - крикнул Мустафа Чалаш и бросился к ней с ножом.
     Но успела Гюль-Беяз уклониться и скрылась за дверью.
     И пошли с тех пор на судакской дороге разбои. Не было ночи, чтобы не ограбил кого-нибудь Мустафа Чалаш. Искали его власти; знали, что где-то близко скрывается и не могли найти.
     Потому что нападал Чалаш только на богатых и отдавал награбленное бедным.
     И скрывали его таракташские татары, как могли.
     — Все равно скоро сам уйдет в Девлен-дере.
     И ушел Мустафа Чалаш в Девлен-дере.
     В лохмотьях пришел; один пришел, бросили его товарищи, увидели, что совсем сумасшедшим он стал. Уже не только ночью, а целыми днями разговаривал Чалаш с черной кошкой. Желтым стал, не ел, глаза горели так, что страшно становилось.
     Пришел в Девлен-дере и лег под то дерево, где отдыхал, когда бежал из тюрьмы.
     Заснула скала под синим небом, хотел заснуть и Чалаш. Не мог только. Жгло что-то в груди, ловили губы воздух, не мог понять, где он.
     Три больших дуба подошли к нему и один больно ударил по голове.
     — Затягивай крепче шею, - сердился другой, старый, похожий на Аджи-Мурата.
     Толкнул третий из-под ног камень, и повис Мустафа Чалаш в воздухе.
     Нашли его отузские еще живым и добили кольями.
     — Отузские всегда так, - говорили в Козах и жалели Чалаша.
     — Настоящие горцы, настоящие “таты”, - хвалили таракташцев в Кутлаке и Капсихоре.
     Вздохнет таракташец, вспоминая Чалаша.
     — Сейчас тихо у нас. Кого убили, кого в тюрьму увели. И увидев орла, который парит над Бакыташем, опустит голову. - Были и у нас орлы. Высоко летали. О них еще помнят старики. Не случись Карасевда, Мустафа Чалаш таким бы был.
============
------
Кемал-бабай
...
     Не искал почета, не искал золота; искал правду. Когда увидел - ушла правда, тогда умер Кемал-бабай.
     Сколько лет было Кемал-бабаю, не знали. Думали - сто, может быть, двести.
     Он жил так долго, что вся деревня стала родней; он жил так много, что дряхлое ухо не различало шума жизни, а глаз перестал следить за ее суетой.
     Иногда о нем забывали, и только, когда весеннее солнце заливало золотом лучей вершины Карадага, вспоминали, что он жив.
     — Опять идет на гору.
     Кемал-бабай шел, чтобы омыть лицо весенней струёй из родника.
     Навстречу неслись гимны аромата цветов; легкий бриз играл, лаская землю; радость бытия наполняла существо.
     Кемал-бабай прислушивался к доходящим ощущениям и в них искал себя.
     Старый, дряхлый Кемал-бабай, ноги которого еле двигаются и руки с трудом поднимаются для молитвы, ты ли тот самый Кемал, который в бурную ночь плыл между скал к кораблю, чтобы предупредить об опасности. Смелый Кемал, не боявшийся самым сильным и богатым говорить в лицо слово правды; Кемал, которого изгнали из девяти стран, ибо, кто говорит правду, того изгоняют из девяти государств, как потом стал говорить народ.
     Катилась жизнь твоя, Кемал, как бурная река, пока не нашел приюта в бедной деревушке.
     Кто знает коран лучше муллы, кто понимает арабскую книгу, кто побывал в Мекке и Стамбуле - тот мудрый человек. А мудрого человека не тронут в деревне.
     И вот долго живет Кемал под Карадагом, много весен прошло; и каждую весну идет на гору, к ручью, где делает на дереве зарубку.
     Потом сочтет - сколько лет ждал правду на земле. Потому что все ждет ее чистый духом человек.
     Так думал Кемал-бабай, спускаясь в долину, когда вечерняя синева бежала по склонам вслед за уходящим светом дня.
     Так шли годы, много уже зарубок на дубе, до ветвей дошли.
     И вот пришло время зноя, какого не знали раньше. Солнце выжгло траву, иссушило лист; вымерли ручьи; воздух жег дыхание.
     Молились в мечети; спрашивали Кемал-бабая:
     — Что будет?
     — Покажется месяц, пойдет дождь, землю зальет. Горе будет.
     Ждали люди. Сверкнул серебристый серп и на безоблачном небе, - не похоже было на дождь.
     — Плохой пророк Кемал-бабай.
     Но за ночь набежавшие тучи потушили огни звезд, блеснула разгневанная молния, загрохотал перекатом по горам гром; понеслись по земле странные голоса и диким ревом загудел ливень. Не было еще такого.
     — Правду сказал Кемал-бабай!
     Испугались люди. - Горе будет, сказал.
     И настал ужас.
     Хлынул на деревню бешеный поток с гор и унес в море всех, кто не успел бежать. Обезумел богатый Белли. Клялся все вернуть, что отнял у соседа, - и дом и сад, если найдется дочь. Старый Муслядин умолял помочь ему, - все долги простить. И было чистое сердце у них. И вспоминали имя Аллаха, даже кто никогда не произносил его. Ибо было горе кругом, и не надеялись на себя.
     Молились в мечети; ждали, что скажет Кемал-бабай.
     Как в арабской книге читал Кемал-бабай в их сердцах; знал, что думали и, казалось ему, что стала близка правда.
     Вышел на крыльцо, посмотрел туда, где завернулся в облако Карадаг. Чудился ему свет зеленый, как чалма Пророка.
     Смотрели люди - не видели.
     Прислушался Кемал-бабай. Сверху, с неба ли, с гор, - неслись радостные голоса.
     Слушали люди - не слышали.
     А через день там, куда смотрел Кемал-бабай, засверкал солнечный луч.
     Прошла беда, пришли в себя люди.
     Многих не стало. Взяли себе соседи их землю и благодарили Аллаха, что не их постигла гибель.
     Почувствовал Кемал-бабай, что убегает правда и начал корить людей.
     Больше всех обидел бедных коктебельский мурзак, больше всех корил его; запретил деревенским ходить к нему.
     А когда некоторые пошли тайком, - отвернулся от них в мечети.
     — Кто с вороном пирует, у того не бывает чистого клюва!
     Растерялся мурзак, не знал, что делать. Достал из сундука кисет с червонцами и понес ночью к Кемал-бабаю.
     — Не срами только.
     Швырнул червонцы Кемал-бабай.
     — Уходи!
     Упал мурзак перед стариком на колени, стал просить.
     — Скоро умрешь, на всю деревню сделаю поминки, на могиле столб с чалмой поставлю; много денег дам имамам; скажут имамы: - Кемал-бабай был святой, Кемал-бабай - азиз. Все сделаю, похвали людям меня.
     Понял Кемал-бабай слова мурзака, отвернулся от него. Закипел гневом мурзак, как ужаленный бросился на старика и начал бить его.
     — Скажи, что сделаешь, как я хочу. Или убью тебя.
     — Убей, - хрипел Кемал-бабай, переставая дышать.
     Пришли на утро люди и увидели, что умирает Кемал-бабай. Ничего не сказал, что случилось с ним. Знал, что не нужно больше корить мурзака. Знал, что ночью занемог мурзак и больше жить не будет.
     Спросили люди: не надо ли чего и где схоронить его.
     — Там, где упадет моя палка.
     — Вероятно, бредит старик, - думали.
     Но, собрав последние силы, поднялся Кемал-бабай, перешагнул порог, бросил кверху свою палку, зашатался и испустил дух.
     А палка высоко взвилась к небу и полетела на Карадаг.
     Побежали за ней люди и нашли ее у ручья.
     Там и схоронили святого.
     И, схоронив, сосчитали, сколько было зарубок на дереве.
     — Девяносто девять…
     Решили, что было Кемал-бабаю сто лет и сделали сотую.
     Настало хорошее время. Горы покрылись зеленой травой. Быстро оправились тощие стада. Не возвращались на ночлег домой, ночевали в горах, и по ночам чабаны видели зеленый свет на могиле Кемал-бабая. Посылал мулла проверить, - сказали, что правда.
     — Уже не в самом ли деле азиз Кемал-бабай?
     Ждали чудес.
     И случились чудеса.
     Из Отуз, Коз и Капсихора привозили больных. Многим помогало.
     Тогда имамы объявили Кемал-бабая азизом.
     И немощные стали приходить со всех сторон Крыма.
     Приходят и теперь. Привозят больных из Алушты и Ускюта, из Акмечети и Бахчисарая. Говорят, всем помогает, кто приходит с чистой душой.
     Всю жизнь искал правды Кемал-бабай; кто придет к нему с правдой, тому поможет он.
     Потому что Кемал-бабай - азиз, святой.
============
--------
Кетерлез
...
     Кетерлез омыл лицо водой, посмотрел в ручей.
     — Сколько лет прошло, опять молодой. Как земля, - каждый год старой засыпает, молодой просыпается.
     Посмотрел вокруг. Синим стало небо, зеленым лес; в ручье каждый камушек виден.
     — Кажется, не опоздал, - подумал Кетерлез и стал подниматься в гору.
     У горы паслась отара. Блеяли молодые барашки, к себе звали Кетерлеза.
     — Отчего в этот день коней, волов не трогают, не запрягают, а нас на шашлык берут? - остановились, спрашивая, овцы.
     Подогнал их чабан: - Нечего даром стоять.
     По тропинке ползла змея.
     — Кетерлез, верно, близко, - подумал пастух.
     — Когда Кетерлез молодым был, с коня змею копьем убил. С тех пор, когда он идет, всегда змея от него убегает.
     Поднял чабан камень, чтобы убить змею. Крикнул ему Кетерлез:
     — Лучше ложь в себе убей, чем змею на дороге. Не коснулось слово сердца чабана, и убил он змею.
     — Хорошо вышло, Кетерлез будет очень доволен.
     Вздохнул Кетерлез; посмотрел вниз.
     Внизу, по садам, под деревьями, сидели люди, готовили на шашлык молодого барашка.
     — Ай, вкусный будет, когда придет Кетерлез, есть чем угостить.
     — Может быть прежде ходил, теперь больше не ходит, - сказал один.
     Засмеялся другой.
     — Наш Хабибула крепко его ожидает. Думает, покажет ему ночью Кетерлез золото; богатым будет.
     Сидел Хабибула на утесе, молчал.
     — Отчего молчишь, Хабибула? Старым стал, прежде всегда хорошую песню пел.
     И запел Хабибула:
     — Ждем тебя, Кетерлез, ждем; прилети, Кетерлез, к нам сегодня; принесись на светлых струях; заиграй музыка сердца. Чал, чал, чал!..
     Прислушался Кетерлез, подумал:
     — Вот золото ищет человек, а золото - каждое слово его.
     Протянул руки к солнцу. Брызнули на землю лучи. Сверкнул золотом месяц на минарете.
     Пел Хабибула:
     — Золотой день пришел к бедняку, - Кетерлез не обидит людей… Чал, чал, чал!..
     Пел и вдруг затих.
     Не любит его Кэтыджэ, хоть говорит иногда, что любит. Нужен ей другой, нужен молодой, богатый нужен.
     — Богатый — значит умный, - говорит она. - Был первый муж богат. Хочу, чтобы второй еще богаче был. Все сделаю тогда, все будет в руках.
     Смотрит Хабибула вперед, не видит, что близко, что далеко - видит, где другие не видят. Ищет глазами Кетерлеза среди гор и леса. Верит, что придет он. Обещает поставить ему на старом камне свечу из воска, бал-муму.
     Понял Кетерлез, чего хочет Хабибула, покачал головой.
     — Те, что пьют и едят по садам, счастливее этого.
     Пили и ели люди по садам, забыли о Хабибуле и Кетер-лезе.
     Не заметили, как пришла ночь. Зажег Хабибула на старом камне свечу, ждет Кетерлеза.
     Долго ждет.
     Поднялась золотая луна; услышал шорох в кустах; заметил, как шевельнулись ветки, как осветил их дальний огонь.
     — Ты хотел меня, - сказал голос. — Вот я пришел. Знаю зачем звал. Молодым был, только песню любил, старым стал - женщину хочешь. Для нее золото ищешь.
     — Для нее, - сказал сам себе Хабибула.
     — Слышишь, Хабибула, как шумит ручей, молодой ручей; как колышется трава, свежая трава. Только старый ты - не услышишь завтра.
     — Слышишь, как твое сердце бьется, хочет успеть за другим, молодым. Не успеет только.
     — Имел в себе золото ты, было легким оно. Из земли захотел? А поднимешь?
     Не слушал дальше Хабибула; бросился в кусты, откуда был свет.
     — Не опоздать бы.
     Бежал к свету по лесу, рвал о карагач одежду, изранил себя.
     — Теперь близко. Слышал сам голос Кетерлеза. В двух шагах всего.
     И увидел Хабибула, как под одним, другим и третьим кустом загорелись в огне груды золота.
     Подбежал к ним; брал руками горящие куски, спешил спрятать у себя на груди. Плакал от радости и страха, звал прекрасную Кэтыджэ.
     Тяжело было нести. Подкашивались ноги, не помнил, как добрался до деревни.
     Не было даже сил постучать к Кэтыджэ. Упал у порога.
     — Кетерлез дал много золота. Все твое. Принес тебе, моя чудная.
     Шли тихо слова, не долетали до Кэтыджэ. Спала крепко она, обняв руками другого.
     Не нужен ей больше Хабибула.
     И умер Хабибула.
     Хабибула - ольдю.
     Может быть, лучше, что умер, не взяв в руки прекрасного.
     Если бы взял, может быть, оно перестало бы быть таким. Кто знает.
     Уходил Кетерлез из тех мест, думал:
     — Ушел с земли Хабибула - певец, ничего, придет на его место другой. Пройдет одно лето, придет другое. Оттого никогда не умрет Кетерлез.
===============
------
Кизил - Шайтанова ягода
...
     Когда Аллах сотворил мир и, сделав эту очень ответственную работу, лег отдыхать, на земле настала блаженная весна. Зазеленели деревья, начали распускаться почки, появились цветы.
     Тогда потянулось к райским цветущим садам все живое и поднялся большой шум. Тот хватает одно, тот тянет другое, ссорятся между собой, ругаются. Одним словом - никакого порядка нет.
     Не выдержал Аллах, поднялся со своего ложа, где он отдыхал, и стал наводить порядок. Первым долгом позвал он всех к себе и сказал так:
     — Неразумные дети мои! Вы перепортите все сады. Повелеваю каждому из вас выбрать себе какое-нибудь одно растение, чтобы потом только им и пользоваться. Подумайте хорошенько, подходите ко мне и просите.
     Что здесь было после слов Аллаха! Всякая живая тварь засуетилась, заволновалась, как бы не прогадать. Тот просит вишню, тот яблоню, тот персик, тот абрикос.
     Подошел к Аллаху и Шайтан.
     — И ты здесь? - спросил Аллах.
     — И я здесь, - ответил нечистый, скосив хитрый глаз.
     — Подумал?
     — Подумал.
     — И что же ты выбрал?
     — Кизил.
     — Кизил? Почему кизил?
     — Так, - не хотел сказать правду Шайтан.
     — Хорошо, бери кизил, - решил Аллах.
     Весело запрыгал Шайтан, завилял хвостом от радости. Еще бы, он так ловко обхитрил всех, выпросив для себя кизил. Кизил первым зацвел, значит, раньше других растений даст урожай. А первая ягода - самая дорогая. Повезет он свой кизил на базар, продаст втридорога, денег много загребет. Богаче всех будет Шайтан!
     Настало лето, начали созревать плоды - вишни и черешни, яблоки и груши, персики и абрикосы. А кизил все не зрел, по-прежнему оставался зеленым и твердым.
     Сидит Шайтан под деревом, злится:
     — Да созревай скорее, шайтанова ягода!
     Не зреет кизил. Тогда стал Шайтан дуть на ягоды, и сделались они красными-красными, словно пламя. Но, как и раньше, они были твердыми и кислыми.
     — Ну, как твой кизил? - спрашивали Шайтана люди.
     — Гадость, а не ягода, берите ее лучше себе, - ответил Шайтан и плюнул с досады, аж кизил почернел.
     Поздней осенью, когда урожай в садах был уже убран, люди пришли в лес по кизил. Собирая черные, но сладкие, вкусные ягоды, они подсмеивались над Шайтаном:
     — Просчитался Шайтан!
     — Маху дал Шайтан!
     — Сам себя перехитрил Шайтан!
     А Шайтан тем временем бесился от злости и думал, как бы отомстить людям, чтобы они запомнили этот кизил раз и навсегда. И придумал.
     На следующую осень Шайтан сделал так, что кизила уродилось вдвое больше. И чтобы он созрел, потребовалось вдвое больше солнечного тепла.
     Обрадовались люди большому урожаю кизила, не подозревая, что это проделка Шайтана.
     А солнце, истощившись за лето, не смогло уже послать на землю достаточно тепла. И наступила такая суровая зима, что позамерзали сады, а люди чуть живы остались.
     С тех пор существует примета: если большой урожай на кизил - быть холодной зиме.
============
------
Кузнец с горы Демерджи
...
     Спуск с Ангарского перевала на Южный берег… Дорога извивается змеей. С левой стороны все время от подошвы до вершины видна гора Демерджи.
     После Чатырдага это самая красивая гора в Крыму, говорят местные жители. Сколько часов имеет день, столько раз меняется ее цвет. Будто радуга переливается по ее склонам.
     Днем, когда все залито солнечным светом, можно заметить на горе скопление глыб, словно великан отрывал их от вершины и складывал в кучу. На стороне, обращенной к долине, видны каменные колонны, сказочные фигуры, - не то люди, не то животные. Стоят эти причудливые изваяния рядом с обыкновенными скалами и как бы спрашивают: “Узнайте, кто мы такие, как мы попали сюда”.
     О них старожилы рассказывают множество легенд. Вот одна такая легенда.
     В далекие-далекие времена хлынули на крымскую землю орды завоевателей-кочевников. Были они коренасты, длинноруки, лица - круглые, глаза - маленькие, а взгляд - свирепый. Как огненная лава, растекались они по степям и горам, гарь, дым, смрад стлались за ними.
     Не покорились пришельцам крымские жители, храбро встречали врагов. Немало истребили они незваных гостей, поубавили их спесь. И чем дальше в глубь полуострова двигались завоеватели, тем больше нужды в оружии испытывали они.
     И дошли они до горы, которую местные люди звали Фунна - Дымящаяся. Поднимался с вершины ее столб дымящегося огня, всегда светло было вокруг горы.
     Славились окрестные жители кузнечным искусством, немало умельцев жило в селении у подножия горы, трудясь в своих маленьких кузницах.
     Первый горн в этих местах люди зажгли от огня с вершины Фунны. И часто в народе эту гору звали по-другому - Демерджи, что значит “кузнец”.
     Собрались вокруг горы военачальники завоевателей, с удивлением смотрели на ее окутанную дымом вершину.
     — Лучший горн где найдешь? - сказал старший. - Тут будем ковать себе оружие…
     Он подозвал человека, который выделялся своей внешностью. Был он высок, широкогруд, имел длинную черную бороду, в ней вились серебристые нити, глаза большие, красивые, смотришь в них - оторваться трудно, а на душе - страшно. Кто хоть раз видел этого человека, не мог забыть ни его могучего тела, ни его тяжелого взгляда.
     Сказал старший военачальник чернобородому несколько слов, отошел тот быстро, позвал с собой несколько воинов, и пустились они к селению. Захватили они там с десяток жителей, заставили отвести себя на вершину горы.
     С той поры начали получать завоеватели новое оружие. Ковал его на вершине чернобородый человек, кузнец. Устроил он там гигантскую кузницу. Целыми днями гора гремела, валил дым, плясало пламя, разносились стук и звон молотов. Гора дрожала. Сабли, копья, доспехи, щиты, топоры - все, это везли и везли армии завоевателей. И потому, что чернобородый обладал какой-то тайной силой, сталь с горы получалась такая, что рубила любую другую, а сама даже не зазубривалась. И этим дьявольским оружием всех уничтожали завоеватели.
     Обезлюдели окрестные поселения. Самые сильные мужчины были уведены в кузницу. Там ковали они оружие для порабощения своего народа, закованные в цепи, работали до изнеможения. Расковыряли жерло горы, увеличили силу поднимавшегося из нее огня, высекли из скал огромные колонны, покрыли их навесом. Гибли они от непосильного труда, от голода и лишений.
     Пылавшее пламя сушило землю. Иссякали родники, мелели речки, перестал родиться виноград, чахли плодовые деревья.
     Приближался конец всему живому вокруг горы.
     Возле Фунны не уставала ходить с косой смерть, - все новых и новых работников требовал чернобородый кузнец, все больше и больше гибло их на вершине горы.
     Собрались старейшины нескольких деревень, чтобы обдумать, как же избавиться от страшного соседства, как потушить адскую кузницу, чтобы перестала она ковать оружие, сеящее в мире разрушения и смерть. Отрядили они самых уважаемых, послали к кузнецу - просить его уйти с горы. Долго их не было, и вдруг доставили с Фунны еще горячий кувшин с пеплом и остатками человеческих костей.
     Хорошо поняли в селении, что хотел сказать им кузнец, и замерло все кругом в большом горе.
     Тогда одна девушка - Марией звали ее - решила поговорить с господином огня. Тихонько пробралась она мимо стражи, чуть заметными тропками добралась до огромной кузницы. Мрачную картину увидела она. Под навесом клокотали огнем десятки горнов, гудели меха, искры разлетались яркими снопами. У наковален стояли полуголые люди, били молотами по раскаленному железу.
     В углу на груде железа лежал мертвый человек. Мария узнала своего соседа, который совсем недавно был взят на гору…
     Дождалась она, когда появился чернобородый, и подошла к нему.
     — Слушай меня, чужой человек, - сказала она. Кузнец оглядел ее хищным загоревшимся взглядом.
     — Чего ты хочешь?
     — Я прошу тебя - не губи ты людей, уходи отсюда.
     Засмеялся чернобородый.
     — Нет, не уйду я. Зачем мне уходить? И тебя здесь оставлю. Ты будешь моей…
     Он протянул руку к девушке. Оттолкнула она его с безумной силой. Упал он возле горна, опалил волосы, одежду. Взвыл звериным воем, в неудержимой злобе схватил только что откованный кинжал - и пала Мария бездыханным трупом к его ногам.
     Старая седая гора не выдержала такого злодейства. Дрогнула она от основания до вершины, зашатались устои, на которых держался навес, и рухнули на горны и наковальни. Шире раскрылось жерло горы, и провалились в его раскаленную глубину чернобородый вместе с его помощниками - пришельцами. А те, кто был из долины, словно ветром были подняты высоко в небо и плавно опущены к своим хижинам.
     Когда потухло пламя, улеглась пыль, долетели до подножия обломки скал, стало видно снизу необычайное зрелище. На склоне горы высились каменные изваяния неведомых чудовищ - то были уродливые подобия кузнеца и его подручных. А на самом высоком месте горы, если смотреть с долины по дороге к морю, появилась скала, похожая на женскую голову. Она напоминала всем поселянам о девушке Марии - последней жертве жестокого кузнеца.
     И от тех времен потухла Фунна, не стало видно огня над ее вершиной и было забыто людьми давнее имя горы - Дымящаяся. Но запомнил народ все пережитое и закрепил за горой новой имя - Демерджи, что значит “кузнец”.
=============
------
Курбан-кая - жертвенная скала
...
     По долине отовсюду видна эта скала. Она отвернулась от деревни и склонилась к старо крымскому лесу. Точно задумалась.
     А если подойти к ней на восходе солнца с той стороны, станет видно, как на скалу взбирается огромный человек, одной рукой ухватился за ее вершину, а другой упирается в расщелину, и весь прижался к серому камню, чтобы не свалиться в пропасть.
     Говорят, то окаменелый пастух, чабан.
     Так говорят, а правда ли, нет, кто знает.
     Когда наступает праздник жертв, Курбан-байрам, наши старики смотрят на Курбан-кая и вспоминают о чабане.
     Чабанов прежде много было; каждый зажиточный татарин имел свою атару. Только лучше Муслядиновой не было в долине, потому что чабаном у Муслядина был Усеин, а такого чабана не знали другого. Знал чабан Усеин каждую тропинку в горах, каждую прогалину в лесу, каждый ключ в лощине.
     И Муслядин был так доволен им, что обещал ему свою дочь.
     Но Эмнэ была одна у Муслядина, а, когда имеешь одну дочь, чего не сделаешь ради неё.
     В сердце же Эмнэ жил давно другой, молодой Рефе-джан, Арык-Рефеджан, как звали его в деревне за тонкий стан.
     Узнал об этом чабан Усеин, разозлился на Рефеджана, а через неделю так случилось, что упал Рефеджан со скалы и разбился на месте.
     Настал Курбан-байрам, принес чабан Усеин хозяину жертвенного барана и, когда рассказали ему, что убился Рефеджан, только усмехнулся.
     — Каждому своя судьба.
     И когда зарезал курбана, омыл в его крови руки, усмехнулся еще раз.
     — От отцов дошло: кто сам упадет, тот не плачет.
     Понравилось мудрое слово Муслядину и подмигнул он чабану, когда проходила по двору Эмнэ.
     Тогда послал чабан старуху, которая жила в доме, поговорить в Эмнэ.
     — Хочет, чтобы ты полез на ту скалу, где убился Рефеджан. Влезешь, - пойдет за тебя, - сказала старуха
     Почесал голову Муслядин.
     — Никто туда не мог влезть.
     — А я влезу.
     — Хвастаешь.
     Обиделся чабан Усеин и поклялся:
     — Если не влезу, пусть сам стану скалой.
     И видела Эмнэ, как на закате солнца стал взбираться чабан по скале, как долез почти до самой вершины и как вдруг оторвался от нее огромный камень и в пыльной туче покатился вниз.
     Пошли люди туда, думали разбился чабан, но не нашли его, а когда на восходе солнца пришли снова, то увидели чабана, превратившегося в огромный камень.
     Говорят, когда долез чабан до вершины скалы, то увидел тень Рефеджана и окаменел от страха.
     И сказали наши татары, что на Курбан-байрам принес чабан сам себя в жертву Аллаху, и назвали скалу - Жертвенной скалой, Курбан-кая.
     Так говорят, а правда ли, нет, - кто знает!
==============
------
Кутузовский фонтан
...
     Веками господствовали турки в Крыму, веками турецкие поработители грабили и разоряли этот благодатный край. Отсюда, из Крыма, орды татарских конников нападали на русские земли, захватывали мирных жителей в полон и приводили их в Кафу и Гезлев на невольничьи рынки. Здесь несчастных продавали в рабство. Крым превратился в большой невольничий рынок. Всюду раздавался стон порабощенных, заглушая радостное пение птиц, говор вечно свободного моря.
     Но вот, наконец, пришли в Крым русские воины-богатыри, прогнали турок-угнетателей далеко за море, освободили невольников. И наступила в Крыму мирная жизнь. Стали люди землю пахать, пшеницу сеять, виноград возделывать.
     А по ту сторону Черного моря турецкий султан уже готовился к новой войне в русскими. Он послал в Крым к татарскому хану Сахиб Гирею, к татарским мурзам своих лазутчиков для тайных переговоров.
     — Мы будем сражаться хоть до светопреставления, пока Крым не будет отобран у московов, - заверили ханских лазутчиков татарские мурзы.
     Узнав об этом, турецкий султан собрал большое войско, позвал к себе своего верного сераскира Гаджи-Али-бея и сказал:
     — Мой верный Гаджи-Али-Бей! Даю тебе янычар пятьдесят тысяч, даю тебе кораблей тысячу - иди на Крым. Через тридцать дней и тридцать ночей я буду ждать от тебя вести о завоевании Крыма. Не дождусь такой вести - не сносить тебе головы!..
     И турецкий флот во главе с сераскиром Гаджи-Али-беем отправился к берегам Крыма.
     С рассветом турецкие корабли появились у берегов Алушты. На прибрежных холмах мирно дремали жилища, увитые виноградом, обсаженные стройными кипарисами. Слева величественно возвышалась куполообразная гора Кастель, а далее, за Алуштой, на фоне утреннего бледно-голубого неба вырисовывались контуры Чатыр-Дага и Демерджи.
     — Видите эту землю? - обратился к янычарам сераскир Гаджи-Али-бей. - Мы захватим ее за тридцать дней и тридцать ночей. Мы умертвим неверных половину, а вторую половину угоним в рабство. Мы оставим на этой земле одни лишь руины да пепел, а драгоценности заберем себе. Вперед, правоверные! Да поможет вам Аллах!
     Словно саранча, полезли янычары на крымский берег, оглашая окрестности воинственными криками. Казалось, никакая сила не сможет остановить их.
     И тут поднялся на защиту Алушты русский гарнизон - сто пятьдесят отважных егерей. Укрывшись в развалинах древней Алуштинской крепости, они целый день сдерживали натиск пришельцев. Но слишком неравными были силы. Один за другим падали егеря, сраженные турецкими пулями.
     Ворвались к концу дня янычары в крепость, захватили Алушту и двинулись к Чатыр-Дагу.
     А из Симферополя навстречу туркам уже спешило русское войско. Вел это войско самый храбрый из русских воинов - Михаил Илларионович Кутузов.
     Тяжким был путь русского войска. Приходилось двигаться по бездорожью, по горам, по лесам, по непроходимым тропам. Высокие скалы вставали на пути отважных, глубокие ущелья и бурные реки преграждали им путь. Колючие ветви держи-дерева цеплялись за одежду, царапали лица, руки, не пускали вперед. Но сильные, выносливые воины-богатыри обошли высокие скалы, преодолели глубокие ущелья, переправились через бурные реки и вышли к перевалу.
     Их взору открылось большое-пребольшое море, которому, казалось, не было конца-края. Залитое ярким полуденным солнцем, оно ослепительно сверкало, переливалось серебром и перламутром. Берега его утопали в изумрудной Зелени диковинных южных растений. Вдоль берегов тянулись горы, вздымая в небо вершины причудливых очертаний.
     Долго молча стояли русские воины, пораженные сказочной красотой полуденной земли.
     Вдруг гром пушек разорвал тишину, гора Чатыр-Даг вздрогнула и окуталась черным дымом. Это турки-янычары начали пальбу. Укрепившись на неприступных склонах Чатыр-Дага, они решили внезапно напасть на московов и разбить их.
     — Братцы мои, славные гренадеры! - громко сказал Кутузов. - Не впервые нам, братцы, сражаться с неприятелем, не впервые побеждать его! Турки-янычары напали на эту благодатную землю, чтобы испепелить ее, а население повергнуть в рабство. Встретим же непрошеных гостей, как подобает, по-русски! Попотчуем их булатной сталью и проводим туда, откуда они пришли!
     Промолвив эти слова, Кутузов построил гренадеров в боевые порядки и повел их на штурм неприятельских укреплений.
     Разгорелась жестокая битва. Горы, словно живые, дрожали от беспрерывной пальбы. Лес встревоженно шумел, роняя листья. Гигантские великаны-буки и златоствольные красавицы-сосны, срезанные ядрами, медленно валились на землю и умирали. Солнце померкло от дыма и пыли.
     А турки все палили и палили из пушек, мушкетов, пищалей, скатывали со склона огромные камни, пытаясь остановить русских богатырей. А русские все шли и шли, бесстрашно приближаясь к турецким укреплениям. И впереди всех шел самый смелый из них - Кутузов.
     Вот уже скрестились русские клинки с кривыми турецкими саблями. Взмахнет Кутузов левой рукой - двадцать пять янычар падает, взмахнет правой - пятьдесят на земле лежат. Увидел это сераскир Гаджи-Али-бей и понял, что, если Кутузова не остановить, все турецкое войско будет порубано. Взял он мушкетон, прицелился и выстрелил. Хорошим был стрелком сераскир Гаджи-Али-бей - не промахнулся. Попала вражеская пуля прямо в голову Кутузова…
     Упал русский полководец, обагряя своей кровью крымскую землю. Янычары бросились к нему, пытаясь захватить его в плен живым или мертвым. Но не тут-то было! Стеной встали гренадеры на защиту своего командира. Оттеснив врагов, они подхватили Кутузова на руки и понесли к источнику, который находился неподалеку от места сражения.
     Принесли, бережно опустили на траву, стали поить его водой из источника, стали промывать его рану.
     И с удивлением заметили они, что рана перестала кровоточить, быстро затянулась, зажила. Кутузов пришел в сознание, поднялся на ноги. Словно и не было смертельной раны!
     Догадались тогда русские богатыри, что источник этот целебный, что вода в нем не простая, а живая. Напились они этой воды, омыли ею свои раны и вслед за своим полководцем с новыми силами двинулись в бой.
     И таким был стремительным натиск русских, что турки не выдержали и побежали. А сераскир Гаджи-Али-бей, увидев Кутузова живым и невредимым, пришел в неописуемый ужас.
     — О, Аллах! - взмолился он. - Ты воскресил моего противника, чтобы он погубил мою жизнь? Чем я провинился перед тобой, Всемогущий Аллах?!
     В суеверном страхе бежал Гаджи-Али-бей без оглядки до самой Алушты. А вслед за ним в беспорядке бежали янычары. Не многим из них удалось достичь берега и спастись на кораблях.
     Турецкий флот поспешно покинул берега Крыма…
     Выгнав из крымской земли турецких захватчиков, русские воины-победители вместо оружия взяли в руки топоры, кирки и лопаты, чтобы проложить сквозь дремучие леса дорогу к южному берегу Крыма…
     Через леса, через ущелья и долины, по склонам гор, по берегу моря вьется дорога - величественный памятник, который воздвигли себе в Крыму русские воины. На том месте, где журчал источник, они соорудили фонтан с барельефом своего любимого полководца, храброго воина Михаила Кутузова.
     Много путников идет и едет по этой дороге. И каждый останавливается, чтобы испить целительной влаги из Кутузовского фонтана.
============
------
Кыдырлез. Козская легенда
…
     Кыдырлез омыл лицо водой, посмотрел в ручей.
     — Сколько лет прошло, опять молодой. Как земля — каждый год старой засыпает, молодой просыпается.
     Посмотрел вокруг. Синим стало небо, зеленым — лес; в ручье каждый камешек виден.
     — Кажется, не опоздал, — подумал Кыдырлез и стал подниматься в гору.
     У горы паслась отара. Блеяли молодые барашки, к себе звали Кыдырлеза.
     — Отчего в этот день коней, волов не трогают, не запрягают, а нас на шашлык берут? — остановились, спрашивая, овцы.
     Подогнал их чабан:
     — Нечего даром стоять. По тропинке ползла змея.
     — Кыдырлез, видимо, близко, — подумал пастух. — Когда Кыдырлез молодым был, с коня змею копьем убил. С тех пор, когда он идет, всегда змея от него убегает.
     Поднял чабан камень, чтобы убить змею. Крикнул ему Кыдырлез:
     — Лучше ложь в себе убей, чем змею на дороге. Не коснулось слово сердца чабана,  и убил он змею.
     — Хорошо вышло, Кыдырлез будет очень доволен. Вздохнул Кыдырлез, посмотрел вниз. Внизу, по садам, под деревьями, сидели люди, готовили на шашлык молодого барашка.
     — Ай, вкусный будет; когда придет Кыдырлез, есть чем угостить.
     — Может быть, прежде ходил, теперь больше не ходит, — сказал один. Засмеялся другой:
     — Наш Абибулла крепко его ожидает. Думает, покажет ему ночью Кыдырлез золото; богатым будет. Сидел Абибулла на утесе, молчал.
     — Отчего молчишь, Абибулла? Старым стал, прежде всегда хорошую песню пел. И запел Абибулла:
     — Ждем тебя, Кыдырлез, ждем; прилети, Кыдырлез, к нам сегодня; принесись на светлых струях; заиграй, музыка сердца. Чал, чал, чал!..
     Прислушался Кыдырлез, подумал:
     — Вот золота ищет человек, а золото — каждое слово его.
     Протянулись руки к солнцу. Брызнули на землю лучи. Сверкнул золотом месяц на минарете. Пел Абибулла:
     — Золотой день пришел к бедняку — Кыдырлез не обидит людей... Чал, чал, чал!..
     Пел и вдруг затих.
     Не любит его Хатиджэ, хоть говорит иногда, что любит. Нужен ей другой, нужен молодой, богатый нужен.
     — Богатый — значит умный, — говорит она. — Был первый муж богат — хочу, чтобы второй еще богаче был. Все сделаю тогда, все будет в руках.
     Смотрит Абибулла вперед, не видит — что близко, что далеко — видит, где другие не видят. Ищет глазами Кыдырлеза среди гор и леса. Верит, что придет он. Обещает поставить ему на старом камне свечу из воска, бал-муму.
     Понял Кыдырлез, чего хочет Абибулла, покачал головой.
     — Те, что пьют и едят по садам, счастливее этого. Пили и ели люди по садам, забыли об Абибулле и Кыдырлезе.
     Не заметили, как пришла ночь. Зажег Абибулла на старом камне свечу, ждет Кыдырлеза.
     Долго ждет.
     Поднялась золотая луна; услышал шорох в кустах; заметил, как шевельнулись ветки, как осветил их дальний огонь.
     — Ты хотел меня, — сказал голос. — Вот я пришел. Знаю, зачем звал. Молодым был, только песню любил, старым стал — женщину хочешь. Для нее золото ищешь.
     — Для нее, — сказал сам себе Абибулла.
     — Слышишь, Абибулла, как шумит ручей, молодой ручей, как колышется трава, свежая трава. Только старый ты — не услышишь завтра.
     — Слышишь, как твое сердце бьется, хочет поспеть за другим, молодым. Не успеет только.
     — Имел в себе золото ты, было легким оно. Из земли захотел. А поднимешь?
     Не слушал дальше Абибулла; бросился в кусты, откуда был свет.
     — Не опоздать бы.
     Бежал к свету по лесу, рвал о карагач одежду, изранил себя.
     — Теперь близко. Слышал сам голос Кыдырлеза. В двух шагах всего.
     И увидел Абибулла, как под одним, другим и третьим кустом загорелись огнем груды золота.
     Подбежал к ним; брал руками горящие куски, спешил спрятать у себя на груди. Плакал от радости, звал прекрасную Хатиджэ.
     Тяжело было нести. Подкашивались ноги, не помнил, как добрался до деревни.
     Не было даже сил постучать к Хатиджэ. Упал у порога.
     — Кыдырлез дал много золота. Все твое. Принес тебе, моя чудная.
     Шли тихо слова, не доходили до Хатиджэ. Спала крепко она, обняв руками другого.
     Не нужен ей больше Абибулла.
     И умер Абибулла.
     Абибулла-ольдю.
     Может быть, лучше, что умер, не взяв в руки прекрасного.
     Если бы взял, может быть, оно перестало бы быть таким. Кто знает.
     Уходил Кыдырлез из тех мест, думал:
     — Ушел с земли Абибулла-певец, ничего, придет на его место другой. Пройдет одно лето, придет другое. Оттого никогда не умрет Кыдырлез.
============
------
Кэдэ
...
     Кошка, когда крадется, чтобы поймать птицу, не так была хищна, как Назлы - дочь Решеида.
     Ах, Решеид, Решеид, Аллах знает, как наказать человека.
     В Демерджи боялись Решеида. Злой был человек; злой и хищный, как старая лисица. Тихо говорил; балдан татлы - сахарное слово знал, улыбался, придумывая человеку обиду.
     Пошла Назлы в отца. Ласкалась, хвалила его; распускалось у отца сердце, как благоухающая роза.
     Тогда дергала Назлы отца за бороду, царапала, кусала его, и убегала в жасмин. Не достанет ее там отец.
     — Хи!
     Скрывал Решеид от людей свое горе и по-прежнему был важен, когда на улице ему кланялись и свои, и чужие.
     На много верст кругом знали Решеида. От Демерджи до Алушты тянулись его сады, а тратил на себя меньше, чем слепой Мустафа.
     Напрасно все это, Решеид-ага.
     Умрет богач, не больше останется, чем от бедного.
     Ехал Решеид из Алушты, продал Хахылгана.
     Если побить больного по спине и потом продать белого петуха, - хахылгана, то, когда начнут зеленеть деревья, вся твоя болезнь перейдет к другому, кому продал хахылгана.
     Болел у Решеида давно живот, теперь больше не будет болеть.
     Шла дорога в гору. Устали лошади бежать, устал Сейтар погонять.
     — Айда, Сейтар, - сердился Решеид.
     Не свои были лошади, чужих нанял, нечего было жалеть.
     Смотрел Решеид-ага на свой сад, приятно было.
     Миндаль оделся листьями, другие деревья были в цвету.
     Думал Решеид: - Кто-нибудь двадцать тысяч даст, опять не отдам.
     Оглянулся назад. Высоко поднялись. Синее море, как стена стало. Красиво было смотреть. Только не подумал об этом Решеид-ага, о другом думал.
     — Как много добра даром пропадает. Когда кушают люди, сколько сала на тазу остается…
     Мяукнула у плетня кэдэ, кошка.
     — Отчего кэди эти, например, нельзя есть? Ну, сам не ешь, гостей можно накормить. Прибавить курдюку - хороший пилав будет.
     Приехал домой, рассказал Назлы, что думал по дороге.
     Смеялась Назлы.
     — Вот хорошо. Непременно сделаем так. Соберем соседских кошек. Сама резать буду. Позовем гостей из Шумы!
     Рад был Решеид посмеяться над шуминцами.
     Давно хотел их наказать за то, что не продали ему леса.
     — Сделаем. Только смотри, никому не говори.
     Пропала кошка у одного, у другого. Мало ли куда могла забежать. Не удивились.
     Удивились, что Решеид-ага гостей из Шумы позвал всех, кто бороду запустил.
     — Не даром.
     Подала Назлы плов. Дымился рис, только немножко неприятный запах был. Точно кошка близко ночевала.
     Однако шуминцы ели, некоторые даже хвалили.
     — А ты отчего сам не ешь? - угощала Назлы отца.
     — Попробовал бы, как я приготовила.
     Отплюнулся в сторону Решеид, смолчал.
     А шуминцы хвалили.
     — Хорошая хозяйка у тебя дочь, ох, хорошая, в тебя вся пошла.
     И много еще другого говорили хозяину.
     Только икнул один и показалось ему, что в животе у него мяукнула кошка.
     Слышали другие, подумали:
     — Обрадовался человек, что в гостях объелся.
     Однако, когда на ночь вернулись в Шумы, не у одного, у всех замяукало в животе.
     Не спали всю ночь, мучились, точно кто царапал внутри.
     А старый Асан чуть не умер.
     — Да что ты, кошку что ли съел, - сердился на него сын, потому что тот не давал ему спать.
     И подумал Асан - не посмеялся ли в самом деле над ними Решеид-ага, не накормил ли дрянью.
     А наутро вся деревня узнала, что накормил Решеид-ага людей пилавом из кэдэ.
     Шли мимо два демерджинца и посмеялись над глупостью шуминцев.
     Обрадовались, кошатины наелись. Мяу, мяу!
     И стало от всех шуминцев после этих слов пахнуть кошками. И через месяц, и через год, и через десять лет, и даже теперь не прошло. Если едешь мимо Шумы - слышишь кошку.
     Может быть, что и прибавил; не прибавишь - хорошо не расскажешь.
     — Артмасы - ганиме.
     Только одно правда. Если проезжаешь по шоссе мимо Шумы, не дай Бог сказать “мяу”.
     Лучше молчи.
     Хорошо если тебя обругают, или плюнут, случится топор, и топор вдогонку полетит. А не веришь - испытай сам. Крикни, проезжая, “мяу”.
     Посмотришь, что выйдет.
==============
------
Легенда о Золотом пляже
...
     Жил когда-то в Ялте турецкий правитель всей округи Амет-ага. Более злобного притеснителя не встречали еще жители Южного берега. Самым большим удовольствием для аги было издеваться над стариками. Но хуже самого аги была его жена, злая, ненасытная Ходжава, действовавшая заодно с сыном своим, прозванным за жестокость Дели-балта, то есть бешеный топор.
     Злая Ходжава беспрерывно подговаривала мужа и сына совершать насилия над беззащитными жителями Ялты и ее окрестностей, грабить несчастных, отбирать последние гроши у них. Ни одна лишняя монета не могла укрыться от жадных глаз аги, его супруги и сына.
     Так богатела эта семья на несчастье и горе, людей. Вскоре сундуки злой Ходжавы были наполнены золотыми и серебряными монетами, браслетами, янтарем, дорогими тканями.
     Но вот подошел конец господству турок в Крыму. Амет-ага, его жена Ходжава и сын Дели-балта спешно покидали крымские берега. Ходжава перенесла все сундуки на судно, готовое отплыть в Синоп. Вслед убегавшей семье неслись проклятия дочиста ограбленных ею местных жителей.
     Но как только тяжело нагруженное всяким добром судно вышло в открытое море, поднялась сильная буря. Ветер и волны швыряли судно, как ореховую скорлупу. Сломался руль, ветер порвал паруса и снасти, и, лишенный управления, корабль стал гибнуть. Жители Ялты стояли на берегу и смотрели в море, где воздавалось возмездие тем, кто нажился на слезах и страданиях народа.
     Буря была так сильна, что никто не мог помочь погибающим, если бы даже хотел этого. Судно вынесло к Ореанде, что возле Ялты. Здесь оно было разбито, и обломки его выбросило на берег. Злая Ходжава, ее муж и сын камнем пошли на дно под тяжестью зашитых в их одежде золотых монет.
     Прибежал народ в Ореанду, и увидели все, что песчаный берег усеян золотыми и серебрянными вещами.
     — Смотрите, весь пляж золотой! - кричали дети. А взрослые тем временем собирали богатства и делили их между собой.
     С тех пор берег возле Ореанды стал называться Золотым пляжем.
     Говорят, что даже теперь, во время сильных бурь на Черном море, волны продолжают выбрасывать на этот пляж измельченное золото, оно светится и переливается солнечными бликами в мелкой гальке.
==============
------
Легенда о Медведь-горе
...
     В отдаленные времена в горах Крыма обитали лишь дикие звери. Много было среди них огромных кровожадных медведей. Хищники уходили далеко за горы, появлялись на равнинах, нападали на живущих там людей. Набрав побольше добычи, опять скрывались в лесных дебрях.
     На самом берегу моря поселилось стадо огромных зверей. Управлял им вожак - старый и грозный медведь.
     Однажды возвратились медведи из набега и обнаружили на берегу обломки корабля. Среди этих предметов лежал сверток. Старый вожак развернул его и увидел маленькую девочку. Только она осталась в живых после гибели корабля.
     Маленькая девочка стала жить среди медведей. Шли годы, она росла и превратилась в красивую девушку. Старый вожак и все медведи очень любили ее. Девушка громко пела песни, резвясь среди дикой природы, а медведи готовы были с утра до ночи слушать ее чудесный голос.
     Однажды хищники отправились в набег на равнину. В их отсутствие недалеко от медвежьего логова, среди купающихся в воде скал прибило к берегу челн с молодым красивым юношей. Еще подростком он был угнан в рабство воинами одного из разбойничьих племен, обитавших на другом берегу моря. Теперь юноша решился на бегство, надеясь вернуться на родину. Буря долго носила его челн по волнам, пока не выбросила на крымский берег.
     Обессиленный голодом и жаждой, юноша лежал без движения на дне челна. Девушка перенесла юношу в укромное место, напоила и накормила, а челн спрятала и кустах под прибрежной скалой, чтобы медведи ни о чем не догадались.
     Много раз приносила девушка юноше еду и питье. Юноша рассказывал ей, как живут люди в его родных краях. С интересом слушала девушка, глядя в ясные синие глаза юноши. Она пела для него свои любимые песни. И в эти дни вошла пылкая любовь в сердца обоих.
     Юноша сказал девушке: “В моем челне хватит места для двоих. Хочешь поплыть со мной на мою родину?” И девушка ответила: “Хочу. Я готова плыть с тобою куда угодно”.
     Юноша уже окреп, к нему вернулись силы. Он смастерил мачту, сделал парус из звериных шкур. Влюбленные ждали теперь попутного ветра, чтобы покинуть медвежий берег.
     И вот подул попутный ветер. Юноша и девушка столкнули челн в воду, сели в него. Вот уже между челном и береговыми скалами легла широкая голубая гладь…
     Тут задрожала земля под тяжелыми лапами, заколебался воздух от грозного рева. Это вернулись на берег из далекого похода медведи и не обнаружили девушки.
     Вожак посмотрел на море и понял все. Любовь к юному пришельцу, тяга к людям победили в душе девушки все прошлые привязанности. Навсегда увозит теперь челн любимицу медвежьего племени.
     Старый медведь яростно взревел. Вне себя от гнева стадо заметалось по берегу, оглашая окрестности громовым ревом. Вожак опустил огромную пасть в голубую влагу и с силой стал втягивать воду. Его примеру последовали остальные. Через некоторое время море стало заметно мелеть.
     Течение увлекало челн обратно к берегу. Девушка видела: ее возлюбленному не избежать страшной участи, его растерзают медведи.
     И девушка запела. Как только донесся до зверей ее голос, они подняли головы от воды и заслушались. Лишь старый вожак продолжал свое дело. Еще глубже погрузил он передние лапы и морду в холодные волны. Бурлило море у его пасти, вливаясь в нее широкими потоками.
     Заклинала в песне девушка все силы земные и небесные стать на защиту ее первой, чистой любви. Умоляла она старого медведя пощадить юношу. И так горяча была мольба девушки, что страшный зверь перестал тянуть в себя воду. Но не захотел он оставлять берега, продолжал лежать, всматриваясь вдаль, где исчезал челн с существом, к которому он привязался.
     И лежит старый медведь на берегу уже тысячи лет. Окаменело его могучее тело. Мощные бока превратились в отвесные пропасти, высокая спина стала вершиной горы, достигающей облаков, голова сделалась острой скалой, густая шерсть обратилась в дремучий лес.
     Старый вожак-медведь стал Медведь-горою.
=============
------
Мамаева могила. Старокрымская легенда
…
Вместе со стужей несет северный ветер снежный буран и окутывает белым покровом старокрымские всхолмья и поляны.
     На лунном свете играет искрами Мамаев курган, точно кто шевелится на его вершине; а когда закружит снежный вихрь, кажется, будто поднимается большой белый медведь.
     С полночи завоет вьюга, и начнет медведь свой бурливый рев; а как только первый свет различит белую нить от черной, уйдет увалом с Мамаева кургана.
     И тогда из недр могильного холма слышно ржание коней и скрежет зубов, и голос проклятий.
     У подножия Мамаева кургана закрыта от ветра могила азиса, могила святого, того дервиша, который приходил к Мамаю в начале и в конце его дней.
     В начале, когда поднималась слава шах-ин-шаха. В конце, когда закатилась его звезда.
     Был день, и была ночь. И исполнилось то, что должно было быть.
     В золотом шатре, в кашемировом халате, усеянном огнем бриллиантов, сидел Мамай, когда увидел его дервиш в первый раз в далекой северной степи.
     Гордый своим гневом шах-ин-шах отвернулся от улемов и мурз, которые склонились перед ним в трепете страха.
     А дервиш, в отрепьях, шел на восток поклониться священной Каабе.
     Заметил его Мамай и приказал позвать.
     — Ты исходил мир. Скажи, как велик он, и много ли времени надо, чтобы покорить его?
     — Мир беспределен, — отвечал дервиш, — и беспредельно людское желание, но могуществу самого сильного человека есть предел.
     Усмехнулся Мамай.
     — Кажется, ты не знаешь, с. кем говоришь? Но дервиш не смутился.
     — Даже великий повелитель — все же человек, ничтожный перед Аллахом.
     — Аллах на небе, — рассердился Мамай, — и не вмешивается в земные дела. Оставь свои сказки для глупых людей.
     Покачал головой дервиш.
     — Жалко мне тебя.
     Слишком дерзок был ответ, и сверкнул шах-ин-шах гневом.
     — Чтобы ты мне больше не показывался на глаза. Иначе куски твоего тела я брошу на корм медведям. Поклонился дервиш Мамаю.
     — Буду помнить твои слова. Не забудь и ты мои.
     И ушел.
     Много стран исходил после этого дервиш, много дней провел в пути. Достиг духом высоких ступеней и забыл немощи тела.
     Научился ничем не дорожить и оттого, казалось, стал богатым, не боялся сильных и сделался тем сильнее их.
     И жалел Мамая, хотевшего покорить мир.
     Доходили о нем слухи. Мамаевы войны — как река; не сдержать ничем реки. И люди перед Мамаем
     — как листья, которым пришла пора упасть.
     — Забыл Мамай, что смертен, как все, — думал дервиш.
     И не удивился, когда узнал, что погибло войско его и только с немногими спасся он в южные степи.
     — Если убьют — мир не оденет печальных одежд, никто не раздерет ворота у кафтана.
     Но не настал еще час. Мамаю улыбнулось лицо Аллаха, и успел он уйти в пределы Кафы. Там ему обещали приют.
     Когда пришел туда дервиш, на базарах и площадях говорили о Мамае и богатствах его, сокрытых в Шах-Мамае — в подземельях ханской ставки.
     Будто долго Мамаевы рабы носили туда сундуки с сокровищами и оружием, и когда засыпали вход, хан приказал умертвить их, чтобы никто не знал, где зарыты его богатства.
     А по ночам к воротам Кафы подходили люди Мамая, чтобы посмотреть, бодрствует ли стража, и в народе говорили, будто задумал Мамай овладеть Кафой.
     И в самую темную ночь, когда снежная буря загнала всех в жилища, у крепостной стены жалобно прокричала сова. И когда дважды повторился ее крик
     — Мамаевы люди бросились к стенам крепости.
     Но не спала крепостная стража и истребила всех нападавших; всех, кроме одного, который кричал совой перед нападением.
     Избег Мамай смерти и скрылся в тайнике.
     И когда, озябший и голодный, он дрожал от страха смерти, кто-то пошевелился вблизи.
     Окликнул Мамай и узнал голос дервиша и молил спасти его.
     — Ты, верно, забыл, что запретил мне являться на глаза тебе, — сказал дервиш, вспомнив золотой шатер и гнев шах-ин-шаха, и склоненных перед ним улемов и мурз.
     Содрогнулось от унижения сердце Мамая, но, пересилив себя, он ответил:
     — Тогда тебе говорил повелитель, а теперь просит озябший, голодный человек.
     И исполнил дервиш, о чем просил его Мамай, — вывел его за город по канаве для стока горных вод.
     Еще не наступил рассвет, когда подошли они к дороге на ханскую ставку.
     Чудилась Мамаю погоня за ним, говорил он дервишу:
     — Ускорь шаги, слышны голоса. Догонят — убьют.
     Но ветер донес из деревни предутренний крик петуха, и дервиш остановился, чтобы совершить намаз.
     — Нашел время молиться, — закричал на него Мамай, и хотел идти дальше один, но не знал хорошо дороги и боялся заблудиться.
     Взглянул на него дервиш. В раннем утреннем свете казалось мертвенным лицо Мамая, и пожалел он его.
     — Моли пророка послать мир твоей душе.
     И дервиш говорил о том, как непрочно величие людей и как безумно стремление к нему.
     И словами своими стал он ненавистен Мамаю, и не мог Мамай терпеть больше унижения перед ним.
     — Глупый раб, я вырвал бы твой язык, если бы было время.
     И, выхнатив нож, он всадил его в горло дервиша, а чтобы не узнала его погоня, сорвал с убитого одежду и надел ее на себя.
     А с бугра неслось несколько всадников, и передовой, заметив бегущего в отрепьях человека, принял его за беглого раба. И когда бежавший не остановился на его окрик, он размозжил ему палицей голову.
     А наутро шахмамайцы нашли оба трупа, один вблизи другого и похоронили их там, где нашли.
     Но, проникнутые покорностью к повелителю, насыпали над ним высокий курган, чтобы люди не могли потревожить царского праха.
     И сохранился Мамаев курган до наших дней, а рядом с ним — могила азиса.
     В зимнюю непогодь, когда северный ветер нагонит снежный буран, лучше не ходите мимо кургана.
     Может напугать злой медвежий рев, и похолодеет сердце от Мамаевого стона.
==============
-----
Могила Мамая. Крымская сказка
…
     В Крыму в глубокой древности появился человек, который некогда господствовал над половиной мира и хотел во что бы то ни стало завладеть остальной его частью. Слава о жестокости и вероломстве завоевателя летела далеко по земле. Имя этого человека было Мамай.
     Он так любил говаривать:
     — Только тогда я успокоюсь, когда стану властелином мира…
     Но не суждено было осуществиться властолюбивым мечтам кровожадного хана. На славянской земле он встретил достойный отпор. Ударили русы по ханскому войску - и падали татары с коней, как осенью листья с деревьев.
     Бросив разбитое войско и захватив с собой сокровища, Мамай бежал к берегам Азовского моря. Там он нанял большой корабль и пустился искать счастья в других краях.
     Как долго плавал Мамай - никто не знает. Только оказался его корабль у берегов Крыма, возле города Кафы. Стал проситься Мамай в город, стал хвастаться своим богатством. Узнали градоправители, кто к ним пожаловал, подумали и решили пустить беглеца в Кафу. Что ж, если хочет, пусть мирно живет, торгует, способствует обогащению города.
     Мамай поселился за городом. Но властолюбивые мечты не давали ему покоя. Жизнь простого горожанина была не по нем, и он задумал захватить Кафу.
     Для достижения своей цели Мамай начал подбирать людей, которые благоговели перед его былым могуществом, которые жаждали славы и легкой наживы. Когда приверженцев набралось достаточное количество, Мамай приказал им притаиться в городе, приготовиться к нападению и ждать его сигнала.
     Мамай был уверен в успехе. Городская крепость охранялась слабо, в городе никто даже и не подозревал о грозящей опасности. Упоенный надеждами хан забылся на минуту и поведал о своей радости верному слуге. Слуга разделил радость своего хозяина со своей любимой женой. А известно, что, когда женщина посвящена в какую-либо тайну, она, чтобы возвыситься в глазах других, старается разгласить ее встречному и поперечному, приговаривая при этом: “Только тебе одному”.
     Тайна Мамая в первый же день облетела всю Кафу и дошла до градоправителей, которые и без того уже с беспокойством посматривали на подозрительных людей, появившихся в городе. Понятно, что стража в крепости была увеличена, а жители вооружены и приготовились к отчаянному сопротивлению.
     Не зная, что заговор его раскрыт, Мамай в полночь подал сигнал и стал во главе мятежников. Но на какую бы улицу отряд ни попадал - везде его встречали градом камней и дождем стрел.
     Поняв, что замысел его провалился, хан бросил на произвол судьбы своих сообщников и спрятался в городском бассейне. Там он сидел до утра в надежде, что кто-нибудь придет за водой и поможет ему незаметно исчезнуть из города. Утром он услышал знакомый голос и вышел из своего убежища. Оказалось, что это был его слуга.
     Канавой, по которой стекает к морю дождевая вода, слуга вывел своего хозяина за город.
     — Беги, мой повелитель, - сказал он. - Беги в те края, где тебя еще не знают.
     — А сокровища? Мои сокровища! Я должен захватить их с собой.
     — Но, повелитель, тебе опасно показываться дома. Тебя разыскивают по всему городу. А разыщут - пощады не жди. Я сам своими ушами слышал, какие страшные проклятия сыпались на твою голову. Город бурлит от негодования. Беги!
     — Ты мне смеешь указывать! - закричал хан. - Я сам знаю, что мне делать!..
     Придя домой, Мамай почувствовал себя в безопасности и начал мечтать о том, как он в конце концов захватит Кафу и отомстит за свое вчерашнее поражение. “Я богат, - думал он. - У меня есть сокровища, при помощи которых я подкуплю стражу и градоправителей, посею смуту и недовольство среди горожан. Люди всегда склоняли головы перед золотом, перед силой. Я сильный, я поставлю всех на колени!”
     А в это время дом, в котором находился Мамай, был окружен. Услышав гул голосов и бряцание оружия, Мамай схватил меч и выскочил наружу.
     — Смерть тебе, жестокосердный и коварный человек! - закричала вооруженная толпа, увидев Мамая. - Ты надругался над нашим гостеприимством, ты опозорил наш город, ты пролил кровь наших жителей! Смерть тебе! Смерть! Смерть!
     И в тело Мамая вонзились десятки пик.
     — Постойте, не убивайте, - прохрипел хан. - У меня сокровища, я дам вам много золота…
     Даже в эту минуту он все еще надеялся жить, чтобы со временем завоевать мир и расправиться с ненавистным ему человечеством. Но душа покинула его тело, прежде чем дневное светило покинуло землю.
     Когда совсем стемнело и нельзя уже было отличить белую нитку от черной, слуга отыскал иссеченное тело своего властелина и похоронил его далеко за городом Кафой. Вскоре на том месте появился курган, который люди назвали Мамаевой могилой.
===============
------
Морское сердце
...
Однажды в море купались два брата. Вот старший, когда искупался, к берегу тихо поплыл, а младший - от берега дальше и дальше.
     И полюбила морская волна отважного брата: взяла, обняла его крепко и тянет к себе на дно, в подводное царство морское.
     Сопротивляется хлопец, кричит, зовет на помощь брата родного. А старший боится плыть. Думает: “Там глубоко, еще утону вместе с ним!”
     — Ой, братец, мой милый. Ой, братец любимый, спасай! - последний раз вынырнул хлопец, слезы роняя.
     — Пускай тебя господь спасает, - трусливо промолвил старший, а сам не посмел и взглянуть, как брат утопает, и к берегу быстро гребет, на камень влезает.
     Волна рассердилась и погналась за трусом, догнала, снесла его в море и потопила.
     Меньшего брата морская царица на дне приютила. И слезы его превратились в сверкающий жемчуг, а кудри - в кораллы.
     А старшего брата рыбы и раки дотла растащили. Лишь к сердцу никто не хотел прикоснуться: таким было мерзким это трусливое сердце.
     С тех пор появилось в море то сердце. Робко, украдкой плавает, скользкое, хладное, жгучее, как крапива, вяло оно шевелится, подрагивает, и нет от него даже тени - прозрачное.
     А море брезгает сердцем: на берег его бросает, и там оно гибнет бесследно…
===============
------
Мыс Ильи
...
Чем ближе к Ильину дню, тем ниже нависают облака, душнее становится воздух и чаще ночные грозы.
     А в Ильин день потемнеют облака, забегают змеи молний и треском громовых раскатов напомнит о себе пророк.
     Беда попасть тогда в море. Хорошо, если только сорвет снасти, Иной раз закружит судно, швырнет на скалу и щепками выбросит у мыса Ильи.
     Помолись, моряк, на церковь пророка - не случилось бы несчастья.
     А видна та церковь с большого расстояния, хотя и не велика она. Такая, какие строили в древние времена.
     В те времена, когда верили в Верхнюю силу и знали свою слабость перед Ней. Хотя и были смелыми, пожалуй, смелей, чем теперь.
     Не выдумали люди, что Илья, сын Тамары, построивший церковь, в открытое море ходил на дощанке.
     А когда стал богатым и приобрел свой корабль, в самую страшную бурю не боялся оставить гавань и в декабрьский шторм поднимал паруса.
     Но раз случилось выйти под пророка Илью.
     Освирепело в тот день море, озлились небеса и попрятались люди в жилища. А Илья Тамара поднял сразу флакос и тринесту и белой чайкой унесся в волну.
     Кто рискнул бы сделать это теперь? Разве только сумасшедший.
     Далеко ушел Тамара в море, не стало видно берегов. Не знал он опасности и не верил в рыбачью сказку об Илье.
     — И молния, и гром от облаков.
     И когда подумал так, накатился на судно вал выше мачты намного мер.
     — Васта темони, клади руль, - крикнул Тамара рулевому, но оторвался руль, и понеслось судно по воле ветра к береговой скале.
     Понял Илья, что близка гибель, и в испуганной душе шевельнулось сомнение, не карает ли его пророк за неверие.
     И в ту же минуту пронесся с севера на юг громовой раскат, и над мысом, где теперь церковь Ильи, в пламени и тысячах искр опустилась огненная колесница.
     — Илья! - воскликнул Тамара, и подумал в душе: - На том месте, где видел его, построю ему церковь, хотя бы пришлось для того продать корабль.
     Матим бистин, своей верой клянусь в том.
     Не успела остыть эта мысль, как примолкла гроза, и ветер с берега погнал волну в море, а с нею и Тамарин корабль.
     — Васта темони, - прозвучал над Тамарой чей-то грозный голос, и увидел себя Тамара стоящим у руля, который, подплыв к судну, стал на свое место.
     К вечеру достиг Тамара Сугдеи, сдал товар и, нагрузившись новым, вернулся в Кафу.
     Не рассказал, однако, никому о случившемся, пожалел продать корабль и решил заработать прежде побольше денег и тогда построить храм.
     Сначала решил так, но вскоре передумал.
     — Не может быть, чтобы все это случилось. Просто приснилось. Колокитья!
     И, успокаивая себя так, он со временем забыл о своей клятве.
     Все шло хорошо; за десятки лет ни один из кораблей его не потерпел крушения, и Илья Тамара стал богатейшим купцом Кафы.
     Однако в душе, помимо воли, жило что-то, что напоминало о случае в молодые годы. Не любил Тамара смотреть на гору, где было ему видение, и избегал выходить в море под Ильин день.
     Но однажды, незадолго до этого дня, пришлось ему возвращаться от Амастридских берегов.
     — Да будет благословенно имя Георгия, патрона той страны!
     Попутный ветер резко нес корабль и вдали стали уже синеть Таврские горы.
     И вдруг сразу стих ветер, точно смело его с моря, и корабль попал в мертвый штиль.
     Больше всего боятся его моряки, но наступал Ильин день, когда по всему Понту носится ветер, и Тамара спокойно лежал на корме.
     Он подсчитывал барыши и, закончив подсчеты, улыбнулся торговой удаче.
     — Не нужно быть знатным, не нужно быть ученым, чтобы хорошо жить. Нужно только быть умнее других, чтобы пользоваться их глупостью. Алю пулунде грамата, алю полите гносис!
     — Скверная мысль, - сказал кто-то в душе его, и вздрогнул Тамара.
     Поднялся с ложа, посмотрел на берег. Оттуда медленно надвигались тучи, и зарница сверкала зловещим глазом.
     Побежала по морю предветренная рябь, за нею береговик погнал волну.
     Корабль поднял все паруса и взял нос на восток, где была Кафа, но, попав в странное течение, не мог далеко уйти.
     А ветер быстро крепчал, недобрым шумом гудело морс, воздух шипел и свистел, завывая.
     Не выдержала порыва главная мачта и обломилась.
     — Плохо дело!
     И в последнем сумеречном свете увидели гору, где когда-то случилось видение.
     Вспомнил о нем Тамара и смутился духом. Настала темнота, нельзя было видеть своей руки; ливень заливал потоками палубу; волна била через борта и в трюмах появилась течь. Истрепались в клочья штормовые паруса; не слушался корабль руля, как гнилая нитка, оборвалась якорная цепь, когда нагнало корабль к берегам и попытались бросить якорь.
     — Одно чудо может спасти!
     И молили люди о чуде; умоляли Илью смягчить гнев; обещали весь первый улов отдать на свечу ему.
     А Тамара упал на колени и в сердце своем поклялся выполнить, что обещал когда-то в своей юности.
     Огненная молния рассекла небо, опалила воздух, озарила корабль и скалы, среди которых он носился; в последнем зигзаге скользнула по мачте и загорелась сиянием впереди судна.
     Кто-то грозный и гневный поднял над кораблем руку. Сверкал молниями его взгляд; в бешеном порыве рвалась борода; готовы были открыться уста для гибельного слова.
     — Элейсон имас, Кирие! Помилуй нас!
     Опустилась рука проклятия и указала погибавшим путь спасения.
     В стороне зажглись кафские огни и… потухло сияние.
     Как убитые, заснули дома корабельные. Не заснул только старик Тамара. Стоял у городского храма и шептал слова тропаря:
     — Почитающих тебя, Илья, исцели.
     Стоял всю ночь и утром нашли его на том же месте. Не узнали его, так изменился он. Покоем величия дышало его. лицо и близостью Неба светились глаза.
     И когда через год иконный мастер писал образ пророка Ильи для нового храма, который построил на горе Тамара, это с него он написал лик пророка.
     Оттого не видно гнева в пророческих глазах и нет страха, когда смотришь на икону.
     Умер Тамара глубоким стариком и под конец дней своих избегал говорить о пережитом, но люди читали об этом в чистом взоре его.
     Ибо взор души человеческой проникает часто глубже, чем подсказывает речь.
===============
------
Мюск-Джами - Мускусная мечеть
...
     Когда пройдет дождь, старокрымские татары идут к развалинам Мюск-джами, чтобы вдохнуть аромат мускуса и потолковать о прошлом. Вспомнить Юсуфа, который построил мечеть.
     Когда жил Юсуф? Кто знает когда. Может быть еще когда Эски-Крым назывался Солгатом.
     Тогда по городу всюду били фонтаны, по улицам двигались длинные караваны, и сто гостиниц открывали ворота проезжим. Тогда богатые важно ходили по базару, а бедные низко им кланялись и с благодарностью ловили брошенную монету.
     — Алла-разы-олсун, ага.
     Но был один, который не наклонялся поднять брошенного и гордо держал голову, хотя и был носильщиком тяжестей.
     Мозоли на руках не грязнят души.
     Да будет благословенно имя Аллаха!
     Носильщик Юсуф не боялся говорить правду богатым и бедным, все равно.
     Ибо время - решето, через него пройдет и бедность и богатство.
     — Богатые, - говорил Юсуф, - у вас дворцы и золото, товары и стада, но совесть украл кто-то. Нет сердца для бедных; разрушается мечеть, скоро рухнет свод. Отдайте часть.
     — Пэк-эй, так, так, - думали про себя бедняки, но богатые сердились.
     — Ты кто, чтобы учить? Посмотрели бы, если бы был богат.
     Покатилась слеза из глаз Юсуфа, и взглянул он на небо. Плыл по небу Божий ангел.
     И сказал Юсуф ангелу:
     — Хочу иметь много золота, чтобы построить новую мечеть; и чтобы помочь тому, кто в нужде, хочу быть богаче всех.
     Унес ангел мысль сердца Юсуфа выше звезд, выше света унес. А люди, злые люди хотели бросить его в пропасть в Аргамышском лесу. Много костей человеческих там на дне, если только есть дно.
     И поспешил уйти от них Юсуф на площадь. На площади остановился караван, потому что умер внезапно погонщик верблюда, и нужно было заменить его.
     — Может быть ты сможешь погонять верблюда, - спросил хозяин каравана.
     — Может быть смогу, - ответил Юсуф и нанялся погонщиком.
     И ушел с караваном за Индол, на Инд.
     Кто не слыхал об этой стране!
     В камнях там родится лучистый алмаз; на дне моря живет драгоценный жемчуг; из снежных гор везут ткань легче паутины, и корни трав пьют из земли аромат и отраву.
     Много лет провел Юсуф в этой стране; спускался с гор в долины и поднимался опять в горы.
     Благословил ангел пути его, росло богатство хозяина, но Юсуф оставался бедняком.
     Когда к руке не липнет грязь, не прилипает и золото. Удивлялся хозяин: - Где найти такого?
     Один раз привез Юсуф хозяину мешок алмазов, каких никогда не видал хозяин. И не взял себе ни одного.
     Подумал тогда хозяин о своем сыне, от которого знал только обман, и сказал близким:
     — Вы слышите, если умру, Юсуфу, а не сыну - мое богатство.
     И вскоре умер.
     Так бывает. Сегодня жив, а завтра умер; вчера не было, сегодня пришло.
     И стал Юсуф богаче всех купцов своего города.
     Была пятница, когда его караван приблизился к Солгату. Тысяча верблюдов шли один за другим.
     И никто не подумал, что это караван Юсуфа.
     Не узнали его, когда подошел к мечети.
     Не догадались, когда сказал:
     — Вот упал свод.
     Молчали.
     — Иногда молчишь, когда думаешь, когда стыдно станет - тоже молчишь.
     Так подумал Юсуф и сказал:
     — Не отдадим ли части богатства?
     Закричали солгатские беки:
     — Если имеешь, отдай!
     Усмехнулся Юсуф.
     — Юсуф обещал сделать так.
     Тогда подумали - не он ли Юсуф.
     — Бывают чудеса.
     А на другой день сотни рабочих пришли на площадь, где была мечеть, чтобы сломать старые стены.
     — Прислал Юсуф-ага.
     И по слову Юсуфа стали подвозить со всех сторон молочный камень, слоновую кость, золотую черепицу.
     — Такой мечети не было в Крыму, - говорили в народе и называли Юсуфа отцом праведных, узнав что по заказу его пришел в Кафу корабль с мускусом, и приказал он бросать ароматный порошок в кладку стен новой мечети.
     — Чтобы, когда пройдет дождь, с паром от земли поднималось к небу и благовоние от подножья Мюск-джами.
     Прошло две зимы, и к празднику жертв была готова мечеть.
     К небу шли белые башни минаретов, сверкали золотом скаты крыш, порфировые пояса бежали по сводам.
     — Абдул-гази Юсуф, Юсуф отец праведных, иди принести первую жертву!
     Заклал Юсуф жертвенного барана и отдал беднейшему носильщику.
     — Таким был Юсуф, когда просил ангела о богатстве, чтобы построить мечеть.
     И взглянул Юсуф на небо. Плыло светлое облако и, остановившись над мечетью, осыпало землю бриллиантовым дождем.
     Тогда благовоние мускуса поднялось от подножья мечети.
     И упал народ перед Юсуфом на колени.
     — Юсуф, ты достоин быть повелителем Солгата.
     Но Юсуф покачал головой.
     — Власть - пропасть между людьми.
     И остался навсегда с бедными, потому что, раздав все, стал сам опять бедняком.
     Но народ забыл ханов и беков, и не забыл Юсуфа.
     И когда после дождя старокрымские татары собираются к развалинам Мюск-джами, чтобы вдохнуть в себя аромат мускуса, всегда вспоминают праведного Юсуфа.
===============
------
Мюск-джами
…
Когда пройдет дождь, старокрымские татары идут к развалинам Мюск-джами, чтобы вдохнуть аромат мускуса и потолковать о прошлом. Вспомнить Юсу-фа, который построил мечеть.
     Когда жил Юсуф? Кто знает когда. Может быть, еще когда Эски-Крым назывался Солгатом.
     Тогда по городу всюду били фонтаны, по улицам двигались длинные караваны, и сто гостиниц открывали ворота проезжим. Тогда богатые важно ходили по базару, а бедные низко им кланялись и с благодарностью ловили брошенную монету.
     — Алла-разы-олсун, ага.
     Но был один, который не наклонялся поднять брошенного и гордо держал голову, хотя и был носильщиком тяжестей.
     Мозоли на руках не грязнят души.
     Да будет благословенно имя Аллаха!
     Носильщик Юсуф не боялся говорить правду, богатым и бедным все равно.
     Ибо время — решето, через него пройдет и бедность и богатство.
     — Богатые, — говорил Юсуф, — у вас дворцы и золото, товары и стада, но совесть украл кто-то. Нет сердца для бедных; разрушается мечеть, скоро рухнет. Отдайте часть.
     — Пэк-эй, так, так, — думали про себя бедняки, но богатые сердились.
     — Ты кто, чтобы учить? Посмотрели бы, если бы был богат.
     Покатилась слеза из глаз Юсуфа, и взглянул на небо. Плыл по небу Божий ангел.
     И сказал Юсуф ангелу:
     — Хочу иметь много золота, чтобы построить новую мечеть; и чтобы помочь тому, кто в нужде, хочу быть богаче всех.
     Унес ангел мысль Юсуфа выше звезд, выше спета; унес. А люди, злые люди хотели бросить его в пропасть в Агармышском лесу. Много костей человеческих там на дне, если только есть дно.
     И поспешил уйти от них Юсуф на площадь. На площади остановился караван, потому что умер внезапно погонщик верблюда, и нужно было заменить его.
     — Может быть, ты сможешь погонять верблюда, — спросил хозяин каравана.
     — Может быть, смогу, — ответил Юсуф и нанялся погонщиком.
     И ушел с караваном за Индол, на Инд.
     Кто не слыхал об этой стране!
     В камнях там родится лучистый алмаз; на дне моря живет драгоценный жемчуг; из снежных гор везут ткань легче паутины, и корни трав пьют из земли аромат и отраву.
     Много лет провел Юсуф и этой стране; спускался с гор в долины и поднимался опять в горы.
     Благословил ангел пути его, росло богатство хозяина, но Юсуф оставался бедняком.
     Когда к руке не липнет грязь, не прилипает и золото. Удивлялся хозяин: — Где найти такого?
     Один раз привез Юсуф хозяину мешок алмазов, каких никогда не видал хозяин. И не взял себе ни единого.
     Подумал хозяин о своем сыне, от которого знал только обман, и сказал близким:
     — Вы слышите, если умру, Юсуфу, а не сыну — мое богатство.
     И вскоре умер.
     Так бывает. Сегодня жив, а завтра умер; вчера не было, сегодня пришло.
     И стал Юсуф богаче всех купцов своего города.
     Была пятница, когда его караван приблизился к Солгату. Тысяча верблюдов шли один за другим.
     И никто не подумал, что это караван Юсуфа.
     Не узнали его, когда подошел к мечети.
     Не догадались, когда сказал:
     — Вот упал свод. Молчали.
     — Иногда молчишь, когда думаешь, когда стыдно станет —   тоже молчишь.  Так подумал Юсуф и сказал:
     — Не отдадим ли части богатства? Закричали солгатские беки:
     — Если имеешь, отдай! Усмехнулся Юсуф.
     — Юсуф обещал сделать так.
     Тогда подумали, — не он ли Юсуф.
     — Бывают чудеса.
     А на другой день сотни рабочих пришли на площадь, где была мечеть, чтобы сломать старые стены.
     — Прислал Юсуф-ага.
     И, по слову Юсуфа, стали подвозить со всех сторон молочный камень, слоновую кость, золотую черепицу.
     — Такой мечети не было в Крыму, — говорили в народе и называли Юсуфа отцом праведных, узнав, что, по заказу его, пришел в Кафу корабль с мускусом, и приказал он бросать ароматный порошок в кладку стен новой мечети.
     — Чтобы, когда пройдет дождь, с паром от земли поднималось к небу и благовоние от подножия Мюск-джами.
     Прошло две зимы, и к празднику жертв была готова мечеть.
     К небу шли белые башни минаретов, сверкали золотом скаты крыш, порфировые пояса бежали по сводам.
     — Абдул-гази Юсуф, Юсуф отец праведных, иди принести первую жертву!
     Заклал Юсуф жертвенного барана и отдал беднейшему носильщику.
     — Таким был Юсуф, когда просил ангела о богатстве, чтобы построить мечеть.
     И взглянул Юсуф на небо. Плыло светлое облако и, остановившись над мечетью, осыпало землю бриллиантовым дождем.
     Тогда благовоние мускуса поднялось от подножия мечети.
     И упал народ перед Юсуфом на колени.
     — Юсуф, ты достоин быть повелителем Солгата. Но Юсуф покачал головой.
     — Власть — пропасть между людей.
     И остался навсегда с бедными, потому что, раздав все, стал сам опять бедняком.
     Но народ забыл ханов и беков, и не забыл Юсуфа.
     И когда, после дождя, старокрымские татары собираются к развалинам Мюск-джами, чтобы вдохнуть в себя аромат мускуса, всегда вспоминают праведного Юсуфа.
============
------
О девичьей башне в Судаке
...
На склонах высокой скалистой горы в Судаке видны остатки крепости. До сих пор сохранились стены и оборонительные башни, увенчанные зубцами, храмы и замки, где жили в средневековой Сугдее генуэзские консулы.
     На самой вершине горы стоит одинокая башня. К ней ведет крутая тропинка со следами выбитых в скале ступенек.
     Говорят, что в те древние времена, когда этой местностью владели еще греки, башня уже существовала и в ней жила дочь архонта, гордая красавица, равной которой не было в Тавриде.
     Говорят, Диофант, лучший полководец Митридата, царя Понтийского, тщетно добивался ее руки, а местная знатная молодежь не смела поднять на нее глаза.
     Никто не знал, что девушка уже любила - любила простого деревенского пастуха.
     И вот как это случилось.
     Любимая прислужница дочери архонта сорвалась с кручи и погибла. По обычаю, несчастную девушку похоронили там, где она умерла, и на могильной плите сделали углубление, чтобы в нем собиралась роса, и птицы, утоляя жажду, порхали над могилой и пели умершей свои песни.
     Однажды дочь архонта пошла на могилу своей рабыни покормить птиц и тогда впервые увидела у могильной плиты пастуха. Юноша сидел, задумавшись. Красивое смуглое лицо его выражало грусть, а пышные кудри рассыпались по плечам и шевелились под ветром.
     Они стали разговаривать. Знатная девушка спросила юношу, кто он, откуда родом.
     — Как видишь - пастух, а родом… Мать нашла меня в огороде.
     Она улыбнулась.
     — А почему ты грустный?
     — Потому, что некому смотреть на меня.
     И засмеялся, да так хорошо, что ей показалось, будто никто никогда так не смеялся.
     Болтая, они не заметили, как бежало время. Обоим было легко и радостно, и ничто не напоминало, что она - дочь архонта, а он - пастух. Разве для сердец это важно?
     С тех пор только мечтами о пастухе и жила прекрасная девушка, а пастух считал, что среди богов и людей не было его счастливей.
     Но как-то увидели их вместе и донесли об этом архонту. Приказал архонт схватить пастуха и бросить его в каменный колодец, холодный и тесный, как могила.
     Прошло несколько дней, пока узнала обезумевшая от горя девушка, где ее возлюбленный. Лаской, подкупом, хитростью, но она сумела освободить узника из темницы и принесла к себе.
     Без сознания лежал пастух в комнате девушки, когда открылась дверь и вошел архонт. Он гневно поднял руку, хотел что-то сказать людям, которые пришли с ним, но увидел смертельно бледную дочь, ее горящий решимостью взгляд и отступил. Легкая усмешка скользнула по его лицу.
     — Позовите лекаря, - велел он.
     Когда пришел врач, архонт сказал ему громко, чтобы все слышали:
     — Я не хочу омрачать печалью добрые чувства моей дочери. Ты должен спасти его ради ее счастья.
     И юноша был спасен.
     Но архонт вовсе не думал согласиться с выбором дочери. Один вид пастуха вызывал в нем глухую злобу. Он решил хитростью разъединить их, а затем как можно быстрей выдать дочь замуж.
     Вскоре уходил корабль в Милет. С этим кораблем архонт хотел отправить пастуха в Грецию якобы с важным поручением.
     Архонт велел юноше готовиться в путь.
     — Через год, - сказал он дочери, - корабль вернется назад. Если твой возлюбленный не изменит тебе, ты увидишь на мачте белый знак. И тогда я не буду противиться твоему счастью. Но если на корабле не будет этого знака, ты не должна отчаиваться: значит, он не достоин тебя. И ты должна будешь согласиться, чтобы твоим мужем стал Диофант.
     А мореходам архонт приказал умертвить пастуха по дороге в Милет.
     Для девушки потянулись серые дни, время ползло, как черепаха.
     Целыми днями проводила дочь архонта в башне и только изредка спускалась к могиле, где впервые встретила пастуха.
     Прошел год.
     Все тревожнее становилось девушке, все чаще выходила смотреть, не появился ли корабль с белым знаком.
     Однажды все население города собралось на пристани: прибыл корабль из далекого Милета. Но ожидаемого знака дочь архонта не нашла на мачте.
     Позвала она рабынь и велела подать себе самую лучшую тунику и диадему из сапфира и опала. Была она бледна и, как никогда, красива.
     Девушка поднялась на вершину башни, туда, где ее опоясывают зубцы.
     — Позовите Диофанта, - попросила девушка. Вскоре на вершину башни взбежал влюбленный полководец и кинулся к дочери архонта. Она остановила его жестом.
     — Ты домогался меня, не спрашивая, нужен ли ты мне, - сказала она. - А ты ведь знал, что я люблю другого - пастуха, который где-то погиб или убит. Что же ты хотел взять у меня, если тебе не нужно было мое сердце? Я должна была стать твоей наложницей, называясь твоей женой. Ничтожные люди! И ты, и отец мой! Вы не знаете, что такое сердце и любовь. А я покажу вам.
     Дочь архонта быстро подошла к просвету между зубцами и бросилась вниз.
     …С той поры башню на скале называют Девичьей.
===============
------
О колыбели, спрятанной на горе Басман
...
     Когда-то в Крыму существовали два сильных княжества. Одно из них именовалось генуэзским и расположено было на побережье, другое находилось в горах и потому называлось горским.
     Княжества эти вели между собой беспрерывную войну. Генуэзцы угоняли стада горцев и разоряли селения. Горцы в ответ нападали на генуэзские крепости. Такое положение не могло длиться бесконечно, надо было решить споры. Но как? Вопрос этот враждующие князья задали своим советникам. Некоторое время спустя генуэзский посол явился со свитой к горскому князю и предложил вечную дружбу. И если горцы действительно искренне желают дружбы, то пусть выдадут генуэзцам золотую колыбель - священную реликвию горского народа, которая изображена на его знамени.
     — Мы требуем этого только потому, - сказал генуэзец, -. что знаем, как высоко цените вы колыбель. Передайте ее нам - и мы убедимся, что вы дорожите миром больше всего на свете.
     Услышав это требование, горский князь обнажил саблю и ответил:
     — Твои слова так оскорбительны, что я готов тебя убить. Неужели ты не знаешь, что в этой колыбели вскормлены все мы и что у нее клялись в верности своему народу наши предки?
     Посол генуэзцев настаивал на своем и добавил:
     — Мы жаждем согласия с вами и готовы тоже дать вам в залог самое дорогое, что имеем.
     Вождь горского народа немедленно собрал своих советников, рассказал о предложении генуэзцев. Долго думали горские советники. Они ни за что не хотели расстаться со святыней своего народа, ибо это значило, что они добровольно согласны лишить себя своего имени, свободы и независимости.
     — Надо попросить у генуэзцев ту бумагу, по которой они владеют землей в Крыму, - решил совет горцев. - Нечего думать, что они на это согласятся. А тогда начнем переговоры о мире на иных условиях.
     Генуэзскому послу передали ответ горского князя. Посол молча повернулся и со своей свитой отправился на побережье. Прошла еще неделя, и от генуэзского князя явился новый гонец.
     — Возьмите у нас все, что угодно, - говорил он, - но только не эту бумагу.
     — А что же дороже ее есть у вас? Ведь осмелились же вы говорить с нами о нашей святыне!
     — Мы — это другое дело, - сказал посол. - Вы известны, как народ гордый, неустрашимый, и вас можно заставить помириться в нами, только отняв вашу святыню.
     — Спасибо за доброе слово! - усмехнулся горский князь. - Но почему вы держитесь за клочок бумаги? Что он вам дает?
     — А какие же права на землю останутся у нас, если мы лишимся этой бумаги?
     — Не договоримся мы, наверное, - сказал князь.
     — Смотри, не озлоби нас. Мы силой заберем вашу святыню, раз вы сами не хотите отдать ее нам.
     — Ты угрожаешь, - ответил горец, - но легче говорить, чем сделать. Народ наш не боится никого и скорее весь до последнего ляжет в битве, чем продаст свою честь!
     — Другого ответа я не дождусь?
     — Нет!
     Разгорелась новая война между генуэзцами и горцами. Редели ряды славных защитников знамени с изображением золотой колыбели, княжеству грозила гибель. Генуэзцы требовали золотую колыбель, обещая прекратить войну. Тогда горский князь собрал народ и спросил, не лучше ли согласиться с такими условиями.
     — Мы не хотим этого! - закричали воины. - Не допустим позора, пока жив хоть один из нас!
     — Друзья мои! - сказал князь. - Пока цела наша святыня, народ живет, хотя бы осталась от него только горстка людей. Поэтому я спрячу святыню так, чтобы ее не нашел никто из врагов. И наложу на нее заклятие, чтобы далась она в руки только тем, кто приблизится к ней с чистыми побуждениями…
     Сказав это, князь с небольшой группой близких людей направился к пещере на горе Басман, близ Биюк-Узенбаша. Только им одним известными тропами они добрались до нее. Воины внесли золотую колыбель в глубь извилистой пещеры и оставили князя одного. Став на колени, он тихо произнес:
     — Могучие духи! Я и народ мой вверяем вам самое дорогое, чем мы обладаем. Его хотят отнять алчные соседи - генуэзцы, чтобы лишить нас имени, чести и свободы. Горские воины бьются с ними сейчас не на жизнь, а на смерть. Если они не сумеют одолеть жестокого врага и погибнут, прошу вас: примите под свою охрану нашу святыню и сохраните ее для грядущих поколений.
     — Так будет! - раздалось в мрачной пустоте пещеры.
     — Заклинаю вас покарать того, кто захочет взять эту колыбель ради порабощения другого народа или ради какого-нибудь иного злого умысла.
     — Так будет! - опять донеслось из мрачной пустоты.
     — Могучие духи! Я прошу вас открыть место, где хранится колыбель нашего народа, тем людям, которые будут искать ее для возрождения моего народа, его славного имени, его непокорного духа. И помогите мне в битве за жизнь моей семьи, жен и детей моих воинов, за нашу землю, горы, за наши поля и жилища!
     В этот момент перед князем появился старец в белой одежде и сказал ему:
     — Не отчаивайся! Тяжелые дни переживает твой народ, но наступят для него и лучшие времена. Это будет не скоро, немало горя испытает он. Однако, смотря вдаль, я вижу его возрожденные поля, шумные города, счастливых людей. Не отчаивайся, если даже потерпишь поражение…
     — А что будет с генуэзцами, нашими врагами?
     — Судьба их несчастна, как и всех захватчиков. Они навсегда исчезнут с этой земли.
     Старец медленно ушел в глубину пещеры, а князь выбрался из нее и поспешил к своим воинам. Долго еще длилась война между двумя народами. И каких бы побед ни достигали генуэзцы, они не добивались своего, не могли захватить золотой колыбели.
     Ушли последние отряды горцев с родной земли, уступили злобной силе. Но и ряды их врагов ослабли. И когда неожиданно орды новых захватчиков нагрянули на генуэзцев, они с позором бежали, чтобы никогда больше не появляться на крымской земле. А бумагу, которая давала им право владеть ею, унес ветер в далекое море, и исчезла она навеки.
     Столетие за столетием кипели битвы за горскую землю, а в пещере на горе Басман хранилась чудесная золотая колыбель. Много смельчаков пыталось завладеть ею, но им не удавалось добраться до нее. Они возвращались изуродованные, с помутившимся разумом.
     Однако наступило время, и раскрыли горы свои богатства. Живущий сегодня в Крыму народ добыл эту колыбель. В его сердце - беззаветная любовь к родине, как у горцев, на знамени которых была когда-то изображена золотая колыбель.
===============
------
О письменах на камне вблизи Никиты
...
     В небольшой греческой деревушке Массандра, что лежала неподалеку от Никиты, некогда жили семь братьев с единственной сестрой Марией. Они рано осиротели, сами вели свое хозяйство, жили очень дружно и во всем подчинялись старшему брату Константину. Все юноши, как на подбор, были рослыми, статными парнями. Они боготворили свою сестру, которая в шестнадцать лет превратилась в замечательную красавицу. У Марии были пышные золотистые волосы, заплетенные в две толстые косы. Когда она смеялась, открывались ровные, красивые, словно жемчужные, зубы. Гибкой и стройной была фигура девушки.
     Не только братья любили девушку. Она была любима всеми жителями за веселый и общительный нрав. Немало юношей тайно вздыхали о Марии. Однако она никому не оказывала предпочтенья, была беззаботна и чистым звонким голоском пела свои песенки, хлопоча по хозяйству или поджидая братьев с поля.
     Но вскоре счастливая и спокойная жизнь Марии и ее братьев была нарушена. Однажды под вечер Мария пошла к источнику набрать воды. Наполнив кувшин холодной влагой, она направилась по тропинке к дому и вдруг услышала позади себя конский топот. Оглянувшись, девушка увидела всадника - важного и богато одетого турка, который попросил у нее напиться.
     Подав ему кувшин, Мария стояла, потупив взор, чувствуя на себе тяжелый взгляд всадника, отчего сердце ее сжалось тревожным предчувствием. Узнав, кто она, турок направился вслед за ней к дому, где был принят братьями с подобающим радушием и гостеприимством.
     Каково же было удивление Константина, когда на другой день его гость, оказавшийся турецким пашой, заявил, что имеет намерение отправить Марию в Стамбул.
     — Для какой надобности? - спросил Константин.
     Паша надменно ответил:
     — Султан оказывает вам честь, желая принять сестру вашу в свой гарем. Вы все будете достаточно награждены нашим повелителем.
     Придя в негодование, юноша вскипел, выхватил кинжал, вонзил его турку в грудь и выбежал во двор. Там он рассказал остальным братьям и односельчанам о своей расправе с пашой. Посоветовавшись, что делать дальше, все решили: братья и Мария должны укрыться в горах, в случае необходимости молодежь придет им на помощь. В тот же день семья перешла к подножию скалы, в глухое место, куда, казалось, и птица не залетала. Чтобы еще лучше укрепить это место, братья с помощью односельчан выкопали глубокий ров и обложили свое убежище толстой каменной стеной.
     Несколько дней спустя турки узнали об убийстве в Массандре паши, посланного в Крым для пополнения султанского гарема молодыми красавицами. Они направили в селение отряд янычар, чтобы схватить виновных и доставить их в Кафу. Узнали об этом жители Массандры и поспешили уйти в леса, а молодежь, способная носить оружие, присоединилась к семи братьям.
     Несколько татар, хорошо знакомых с местностью, указали туркам, где укрывались братья. Вскоре янычары подошли к укреплению. На предложение начальника отряда сдаться и выдать Марию братья и их товарищи ответили градом камней и стрел. Янычары, вооруженные ружьями, отвечали выстрелами, но пули пока не причиняли вреда осажденным, укрытым стеной.
     Константин видел, что силы неравны. Но братья решили защищать сестру и свою жизнь до последнего вздоха. Молодежь поклялась биться вместе с ними.
     Турки готовились к приступу. Обнажив сабли, греки ждали врагов. Константин подозвал Марию и сказал ей, чтобы она укрылась в надежном месте. Плача, обнимала девушка своих любимых братьев и просила позволить ей остаться, чтобы разделить общую участь.
     В это время янычары с дикими криками кинулись на приступ и пытались взобраться на стену. Братья с друзьями уже были в опасных местах, беспощадно рубили, кололи и сбрасывали врагов в ров. Но вот уже один из братьев, взмахнув руками, замертво свалился на камни, вот над другим занес свою кривую саблю громадного роста янычар, но подоспевший на выручку самый младший брат кинулся на турка и вонзил ему кинжал в грудь по самую рукоятку. Оба покатились в ров.
     Встретив такое беспримерное сопротивление, турки отступили, притащили небольшую пушку и стали стрелять по укреплению. Тогда осажденные пошли на вылазку. Бились они до тех пор, пока не погибли все.
     Слезами обливалась Мария, видя смерть своих милых братьев и их друзей, а когда последним пал Константин, из груди ее вырвался яростный крик, Мария взбежала на вершину скалы и стала проклинать турок.
     Враги были поражены появлением девушки такой необыкновенной красоты. Начальник янычар приказал схватить ее. Но прежде, чем вражья рука коснулась ее одежды, Мария лежала мертвой у подножия скалы…
     Прошли годы, и жители деревушки тайком описали подвиг семи братьев и их сестры на скале, - там, где все это случилось. А чтобы враги - татары и турки - не узнали, что рассказано в надписи, они применили свои древнейшие знаки письма. Много ученых пыталось разгадать письмена на камне, но безуспешно.
     А спросили бы народ - и народ все раскрыл бы…
===============
------
О происхождении Бахчисарая
...
     Однажды сын хана Менгли-Гирея поехал на охоту. Он спустился из крепости в долину. Сразу же за крепостными стенами начинались дремучие леса, полные дичи. Для охоты выдался удачный день, гончими и борзыми затравили много лисиц, зайцев и даже трех диких козлов.
     Захотелось ханскому сыну побыть одному. Отправил он слуг с добычей в крепость, сам забрался в чащу, спрыгнул с коня и присел на пне у речки Чурук-су. Верхушки деревьев, позолоченные заходящим солнцем, отражались в струях воды. Только шум реки, бежавшей по камням, нарушал тишину.
     Вдруг послышался шорох на том берегу Чурук-су. Из прибрежного кустарника быстро выползла змея. Ее преследовала другая. Завязалась смертельная схватка. Обвив одна другую, змеи острыми зубами рвали друг у друга куски тела. Долго длилась схватка. Одна змея, вся искусанная, обессиленная, перестала сопротивляться и безжизненно опустила голову. А из чащи по густой траве спешила к месту боя третья змея.
     Она накинулась на победительницу - и началось новое кровавое побоище. Кольца змеиных тел мелькали в траве, освещаемые солнцем, невозможно было уследить, где одна змея, где другая. В азарте борьбы змеи отползли от берега и скрылись за стеной кустарника. Оттуда доносились злобное шипение и треск веток.
     Сын хана не спускал глаз с побежденной змеи. Он думал о своем отце, о своем роде. Они сейчас подобны этой полумертвой змее. Вот такие же искусанные убежали в крепость, сидят в ней, дрожа за жизнь. Где-то идет битва, а кто кого в ней одолеет: золотоордынцы - турок или турки - золотоордынцев? А ему и отцу его, Менгли-Гирею, уже не подняться, как этой змее…
     Прошло некоторое время. Молодой хан заметил, что змея стала шевелиться, силится поднять голову. С трудом ей это удалось. Медленно поползла она к воде. Напрягши остаток сил, приблизилась к реке и погрузилась в нее. Извиваясь все быстрее и быстрее, полуживая змея приобретала гибкость в движениях. Когда она выползла на берег, на ней даже следов от ран не осталось. Затем змея снова окунулась в воду, быстро переплыла реку и невдалеке от изумленного человека скрылась в кустах.
     Возликовал сын Менгли-Гирея. Это счастливый знак! Им суждено подняться! Они еще оживут, как эта змея…
     Он вскочил на коня и помчался в крепость. Рассказал отцу, что видел у реки. Они стали ждать известий с поля битвы. И пришла долгожданная весть: Оттоманская Порта одолела ордынского хана Ахмеда, который когда-то истребил всех воинов Гирея, а его самого загнал в крепость на крутой скале.
     На том месте, где схватились в смертельной битве две змеи, старый хан велел построить дворец. Около дворца поселились его приближенные. Так возник Бахчисарай. Двух перевившихся в схватке змей хан велел высечь на дворцовом гербе. Надо было бы трех: двух в борьбе, а третью - полумертвую. Но третью не стали высекать: мудрым был хан Менгли-Гирей.
===============
------
О русалке и фонтане у Мисхора
...
     В очень давние времена, когда Южный берег Крыма был под властью турецкого султана, жил в деревне Мисхор скромный труженик Абий-ака. Жил он в хижине вблизи моря и неутомимо работал на своем маленьком винограднике. Слыл старик Абий-ака честным работящим человеком и пользовался почетом и уважением у всех односельчан.
     Бережно ухаживал Абий-ака за своими дынями на баштане, за лозами на винограднике, за персиками и яблонями в саду, оберегая их от весенних морозов и туманов, от прожорливых гусениц и болезней. Но всего заботливее, всего нежнее выращивал он свою единственную донку, черноглазую Арзы. Славился Абий-ака своей мудростью, но еще больше славился он красавицей-дочкой. Строен и гибок был стан Арзы, как лоза винограда, сорок тонких косичек сбегали по плечам ее до самых колен, как сорок струек воды в горной речке, блестящие огромные глаза были черны, как звездное небо над цветущей яблоней, яркие губки рдели, как две спелые вишни, а нежные щеки румянились, как бархатные персики.
     Все любовались прелестной Арзы. Но внимательнее всех присматривался к ней хитрый старик Али-баба. Он потерял покой с тех пор, как впервые увидел ее у фонтана на берегу моря, набиравшей воду в медный кувшин. Али-баба был хозяином фелюги с пестрыми парусами, которая приходила часто из-за моря с турецкого берега в Мисхор с товарами. Не любили купца: ловко он умел обмануть при купле и продаже. И еще шла о старом турке темная молва, будто высматривает он девушек в деревнях Южного берега, похищает их и увозит на своей фелюге в Стамбул для продажи в гаремы турецких пашей и беев.
     Всегда не по себе было красавице Арзы, когда она чувствовала пристальный взгляд Али-бабы
     Время шло, и хорошела с каждым днем девушка Весело хлопотала она вокруг отцовской хижины, помогая матери в работе, звенел ее серебристый смех на винограднике, с песней спускалась она к своему любимому фонтану И долго просиживала там, глядя, как набегает на берег волна за волной и шевелит разноцветные камешки.
     Много мисхорских женихов присылало сватов к Абий-аке, но посмеивался старик и пряталась Арзы. Не могла она забыть веселого парня из дальней деревни, которого встретила однажды у прибрежного фонтана. О нем-то и думала она подолгу, глядя на волны и на чаек, носившихся над морем.
     И вот пришел день, когда парень прислал сватов к Арзы. Покачал головой Абий-ака, жаль ему было отдавать дочь в чужую деревню, поплакала мать. Но не отказали сватам родители.
     Пришла весна, цвели деревья у хижины Абий-аки, но еще пышнее цвела дочь Абия, готовясь к свадьбе. И только одно печалило ее сердце: близкая разлука с отцом и матерью, с родной деревней, с подругами и с милым фонтаном у берега моря.
     Весело праздновала деревня Мисхор свадьбу красавицы Арзы. Юноши и девушки затевали шумные игры.
     Многолюднее и шумнее всего было во дворе Абий-аки. Вся деревня Мисхор сошлась на свадьбу Арзы. И из соседних деревень пришло много гостей на торжество.
     Звенели смех и песни, но Арзы была печальна.
     Вот спустились весенние сумерки на берег, вот в синюю тень погрузилось подножие Ай-Петри У деревни запел рожок пастуха, возвращавшегося со стадом, и подернулась мраком просторная гладь моря. Поднялась со своей подушки наряженная в пестрое одеяние невесты Арзы и тихонько вышла из хижины. В последний раз захотела повидаться и проститься с дорогим для нее фонтаном и морским простором.
     Взяла она свой медный кувшин и спустилась к фонтану. Там, у самых морских волн, прислушиваясь к плеску прибоя и журчанию источника, погрузилась она в воспоминания о детстве.
     Не подозревала девушка, что несколько коварных глаз наблюдали за ней, следили за каждым шагом. Не замечала она, что в прибрежных кустах прятались чужие люди. Не знала, что фонтан окружен со всех сторон.
     Посидев у берега, Арзы подошла к фонтану, нагнулась и подставила свой кувшин под желобок. Звонко побежала вода в медный сосуд.
     Вдруг… Что-то чуть шевельнулось над самой ее головой, послышался легкий, кошачий прыжок, и две цепкие руки обхватили несчастную девушку. Отчаянный крик вырвался из груди Арзы, но две другие руки закрыли ей рот, набросили плащ на голову, скрутили так, что она не в силах была издать больше ни звука.
     Пираты подхватили драгоценную добычу и во главе с Али-Бабой бросились к лодке.
     Али-Баба торжествовал. Наконец-то ему удалось доставить радость своему жадному сердцу, похитить такую красавицу, которая станет украшением дворца самого султана, а ему принесет богатство, много золота. Узнав о свадьбе, он уже совсем было потерял надежду захватить Арзы. А тут она сама далась в руки.
     Обезумев от ужаса и горя, прибежал отец Арзы на крик дочери, бросились за ним жених и гости, но было уже поздно - фелюга Али-бабы, покачиваясь на волнах, уносилась к Стамбулу.
     Деревня огласилась воплями. Все оплакивали любимую Арзы.
     Тосковали о бедной девушке не только несчастные родители, не только жених, не только односельчане. Зачах и любимый ее фонтан. Прежде он весело журчал, давал обильную влагу, а исчезла Арзы - стал иссякать, наконец лишь тяжелые капли, как горькие слезы, покатились с желобка.
     Али-баба привез Арзы в Стамбул. Удача и здесь не оставила его. Не успел он вывести плачущую девушку на невольничий рынок, как явились туда евнухи самого султана. Они нашли Арзы достойной гарема наместника пророка на земле. Девушка была приведена во дворец. За Арзы Али-баба получил большую плату: столько золотых монет, сколько нужно было, чтобы сплошь выложить ими ложе его величества…
     Тосковала, плакала Арзы, не находила себе места в гареме, дичилась жен, рабынь, евнухов и таяла не по дням, а по часам. Родила Арзы мальчика, но не принес он облегчения ее душе. Ровно через год с того дня, когда руки разбойников схватили ее на далеком крымском берегу улюбимого фонтана, поднялась Арзы с ребенком на угловую башню султанского сераля и бросилась в пучину Босфора.
     В тот же вечер печальная русалка с младенцем подплыла впервые к фонтану у берега Мисхора.
     С тех пор один раз в год, в тот день, когда была похищена Арзы, начинал фонтан струиться сильнее, и в этот же час из тихих волн появлялась русалка с младенцем на руках. Она подходила к фонтану, жадно пила воду, играя со струёй, смачивала руки и волосы, ласково гладила камни, сидела на берегу, задумчиво всматривалась в морской простор, глядела на родную деревню. А потом, тихо опустившись в волны морские, исчезала до следующего года…
===============
------
О скалах Дива, Монах и Кошка в Симеизе
...
     В те далекие времена Южный берег был покрыт дремучим лесом, но селения уже соединились узкими тропинками.
     Среди безлюдных скал Симеиза появился отшельник. Долго не знали, кто он. Однако людская молва все-таки принесла рассказы о его жизни. Покачали головой люди. Много страшного было занесено в книгу дней этого человека.
     Беспощадный и жестокий воин, он долгие годы огнем и мечом опустошал многие страны, разорял города, жег селения, усеивая свой путь десятками трупов беззащитных стариков, детей и женщин. Особенно много было на его совести девушек: их захватывал он и себе на утеху и для продажи в неволю.
     Ужасные видения долго мучили этого человека. Жертвы его злодеяний проносились перед ним чередой, взывая к возмездию.
     Решил искупить этот злодей вину перед своими жертвами. Разыскал в скалах Симеиза пещеру и поселился в ней, питался одними дикими плодами, лишь иногда позволял себе съесть немного рыбы, которую ловил в море. Надеялся изнурить себя постом так, чтобы не иметь сил даже вспоминать.
     Миновали годы. В конце концов люди забыли прошлое отшельника. Новое поколение знало его как человека чистой жизни. В народе прослыл он мудрым. Пастухам, которые встречали иногда отшельника, казалось, что вокруг его головы светилось сияние, а это они считали знаком необычайной праведности человека.
     Редко подходили люди к пещере отшельника. Не любил он людей: напоминали ему они о прошлом.
     За долгие годы одиночества многое из своей прошлой жизни старик, наконец, и сам забыл. Забыл и стал считать, что так, как он живет в пещере, он жил всегда. Никогда никаких преступлений не совершал, никакого раскаяния перед людьми испытывать не должен. Проникся он гордостью великой и все чаще смотрел на людей, как на существа низшие, порочные, не ровня ему, праведнику.
     Дьявол и злой дух не могли спокойно относиться к такой незаслуженной славе старика. Ведь он был им сродни - грабитель и убийца. Им стало обидно. Они - не хуже его, а как презирают их и как восхваляют его!
     Начали они искать какую-нибудь старую склонность в старике. Не могли найти: далеко спрятал он свою былую алчность, жестокость, развращенность. Долго обдумывали, как же подступить к его душе. И придумали.
     Обернулся дьявол кошкой. В ненастную ночь стал царапаться в дверь пещеры отшельника и жалобно мяукать. Сжалился старик, пустил кошку в тепло.
     И прижилась кошка в пещере. Днем спала, по ночам охотилась, а по вечерам у огня мурлыкала свои песни. Рисовали эти песни отшельнику картины тихой жизни у очага, в кругу детей и близких. Разъярился старик. В его ожесточенном сердце никогда раньше не было места для таких человеческих радостей, ненавистны были они ему и теперь. Схватил старец кошку за хвост и вышвырнул из пещеры…
     Засмеялись дьявол и злой дух от удовольствия: заставили отшельника показать свою истинную душу.
     Наступила очередь злого духа. Обернулся он красивой девушкой. И когда однажды старик закинул сеть в море, чтобы наловить рыбы, злой дух юркнул в нее. Вытащил отшельник сеть на берег, а в ней не рыба, а девушка, едва прикрытая остатками одежды. Лежит с закрытыми глазами, свежа, обольстительна. Изумился такому диву старик, кинулся к девушке, стал приводить ее в чувство.
     Вздохнула красавица, приоткрыла глаза, ласково посмотрела на отшельника. Улыбнулся он девушке, присел возле нее. Хотел расспросить, кто она и как попала в сети. А девушка вскинула руки на его плечи и крепко поцеловала в губы. Проснулось в отшельнике прошлое. Жадно привлек он красавицу к себе…
     Засмеялись дьявол и злой дух от удовольствия, что еще раз заставили отшельника показать свою истинную душу. Громом прокатился их злорадный смех.
     Но не стерпели добрые силы мира надругательства над тем, что свято для рода человеческого: над семейным очагом и чистой любовью. Не могли больше стерпеть обмана, который сеял отшельник. И в наказание превратили всех трех в камень…
     И с той поры стоит у моря скала Дива, не спускает глаз с нее скала Монах, а за ними, словно сторожит их, гора Кошка.
===============
------
О скале явления святого Георгия
...
     Недалеко от мыса Фиолент высится в море небольшая скала. Ничем как будто не примечательна эта скала, но вот о чем рассказывает легенда.
     Команда небольшого торгового судна таврических греков во время плавания по Черному морю вблизи обрывистых берегов мыса Фиолент была застигнута небывалой для этих мест бурей. Страшный шторм обрушился на маленькое суденышко мужественных греков.
     Свирепый шквалистый ветер порвал в клочья все паруса, поломал стройные мачты и сорвал надежный руль. Темные и тяжелые тучи спустились низко над бушующими волнами, закрыв весь горизонт. Гигантские разъяренные волны в неукротимой ярости обрушились на палубу и стали нести корабль на высокий невидимый скалистый берег.
     Видя неизбежную гибель, команда судна бросилась на колени с верою и молитвою. Они подняли руки к небу и стали горячо молиться, обращаясь к Святому Великомученику Георгию Победоносцу: “О Святой Георгий, наш покровитель, помоги нам, спаси нас от неминуемой гибели”. Услышав сердечные вопли погибающих, Святой Георгий явился перед молящимися, весь в сиянии, из кромешной темноты на небольшой скале в море у берега.
     Он, воздев руки к небесам, обратился к самому Богу, и его призыв был услышан - буря тотчас же стихла. Избавленные от верной гибели, греки взобрались на эту скалу и там обрели икону Великомученика Святого Георгия. Они увидели невдалеке высокий скалистый берег и перебрались на него со скалы, взяв с собой икону.
     В благодарность за свое счастливое спасение они основали в ближайшей пещере на берегу напротив скалы, где явился Святой Георгий, пещерный храм и установили там приобретенную икону. Наиболее набожные греки поселились здесь же навсегда, образовав братию. Устроившись жить, они не забывали о своем верном спасителе, каждодневно молились Святому Георгию и неустанно трудились, возводя жилые постройки, хозяйственные помещения и ведя образцовое хозяйство.
===============
------
О стене Мангупа
...
     Говорят, что стена крепости Мангупа со стороны ущелья Табана-дере была разрушена каким-то богатырем. Пришел он сюда из далеких стран. Донесся к нему слух, что у мангупского князя есть дочь - неописуемая красавица.
     Богатырь этот, явившись к Мангупу, потребовал, чтоб князь показал ему девушку.
     Князь принял его по-княжески: выслал несколько воинов с приказанием принести голову дерзкого пришельца.
     И с кем задумал тягаться! Богатырь расшвырял кучку воинов, направился к воротам Мангупа и опрокинул их. И не только опрокинул, но и сбросил верхнюю часть крепостной стены, а вместе с нею засевших там княжеских слуг.
     Покончив с этим, герой снова потребовал привести красавицу, грозя превратить весь город в развалины. Перепуганный князь вывел свою дочь.
     Осмотрел ее с головы до ног богатырь и громко рассмеялся:
     — И чтобы я слушал еще всякую чепуху! Да это же заморыш…
     Пожелав девушке такого же тщедушного супруга, как она сама, он быстро удалился.
     Пораженный таким оборотом сватовства, князь Мангупа долго стоял молча, потом покачал головой и грустный ушел во дворец. А когда починяли стену, приказал вырубить на одной из плит надпись, восхваляющую людей сильных и великодушных.
===============
------
Об источнике под Ай-Петри
...
     Между Алупкой и Мисхором на берегу горной речки Хаста-баш в давние времена доживали свой век старик со старухой. Хижина их пришла в ветхость, да и не удивительно: ведь старику исполнилось девяносто лет, старухе восемьдесят, а дети их давно разъехались по свету в поисках счастья. Крошечный огород и садик едва-едва давали им скудное пропитание.
     Почувствовал старик приближение смерти. Мучила его и старуху одна мысль: где взять деньги, чтобы устроить приличные похороны?
     Старик решил, собрав последние силы, несколько раз сходить в горы в лес, набрать там сушняка, продать его на базаре в Алупке и купить гроб и все, что нужно для похорон.
     На следующий день старик рано утром опоясался веревкой, заткнул за пояс топор и, тяжело опираясь на кизиловую палку, пошел в горы. Подолгу и часто отдыхал, пока дошел до подножия Ай-Петри, где было много бурелома и сухих веток. Нарубив большую вязанку дров и взвалив ее на спину, кряхтя и спотыкаясь, поплелся старик вниз.
     Дошел он до одного из источников, которые дают начало речке Хаста-баш. Солнце было в зените, жара и усталость совершенно обессилили старого человека. Он решил отдохнуть и, сбросив дрова на землю, жадно стал пить. После этого ему очень захотелось спать, и, прислонившись спиной к сосне, старик уснул.
     Когда он проснулся, то увидел, что солнце ушло на запад - день кончился. Старик забеспокоился и поспешил домой. Легко вскинув на плечи вязанку с дровами, чуть ли не пританцовывая, быстро начал спускаться с горы, по привычке разговаривая с самим собой:
     — Мало дров взял, старый, очень легкая ноша, надо бы раза в два больше.
     Между тем старуха, не дождавшись старика, решила пойти в лес на поиски. Когда она увидела человека с вязанкой, то не узнала в нем своего мужа и обратилась к нему со словами:
     — Не встречал ли ты, молодец, в лесу моего старика?
     — Да что ты, мать, - ответил ей муж, - от старости ослепла, что ли, своего старого узнавать перестала!
     — Не смейся надо мной, старой, и ты когда-нибудь таким будешь, и мой муж лет семьдесят назад был таким, как ты.
     И понял тогда старик, что напился он воды из источника молодости, о котором говорил ему дед, но местонахождения которого никто из окрестных жителей точно не знал.
     Старик рассказал об этом старухе. Она, конечно, немедленно захотела напиться той же водицы. Муж объяснил ей, как найти источник, и быстро пошел домой. Он вдруг вспомнил что много лет уже не починял плетень вокруг сада и огорода, что оставалась лежать сломанной калитка и что вообще немало дома дел, которые требуют сильных рук и хозяйского глаза.
     Увлекшись работой, он не заметил, как наступила ночь. Только тогда, когда нельзя было уже работать без света, вспомнил, что старухи все нет и нет. Бегом бросился в горы. За несколько минут он проделал путь, на который утром затратил несколько часов. Но у источника старухи не было.
     Долго он разыскивал жену. Уже отчаялся найти ее, когда услышал в кустах детский плач. Подняв ребенка, он направился домой. Наступал рассвет. Несказанно удивился старик, увидев, что ребенок на его руках укутан в лохмотья старухи…
     Оказалось, что со свойственной женщинам жадностью к молодости старая женщина выпила слишком много воды из чудодейственного источника под горой Ай-Петри.
===============
------
Об озерах целебных
...
     Гей, вы, кони сильные, кони казачьи! Мчите быстрее стрел татарских острых, ветер обгоняйте! Несите невольников, израненных к садам вишневым, к родным зорям и водам днепровским…
     Гей, на волю! На Украину родную!..
     Мчат по степи крымской, палящим солнцем выжженной, отважные запорожцы. А тревожные думы назад летят. Там, над поганым Гезлевом еще пожар гудит, остыть не успели мертвые побратимы. Много их полегло сегодня в городе печали, городе рабства.
     Но еще больше вырвалось на волю. Вот они рядом, на конях. Слабые, изголодавшиеся, как былинки, на ветру шатаются. Не верят еще своему счастью.
     Скачут кони… Скачут…
     А долго ли выдержат бешеную гонку? Удастся ли от погони татарской всем скрыться? Скоро, ох, скоро притомятся казачьи кони! А орда не дремлет…
     — Сто-ой! - разнесся над степью суровый голос атамана.
     Сгрудились казаки. Спрыгнул атаман с коня, к земле ухом припал. Слышит он, как гудит-стонет земля от дальнего топота конского…
     И молвил атаман:
     — Всем нам нету отсюда дороги, братья казаки. Отдайте лучших коней людям, нами спасенным. Пусть с проводниками мимо озер соляных на Украину скачут. А мы тут останемся. Дорогу басурманам закроем.
     То не черная туча по небу плывет, то ханское войско по степи скачет. У каждого всадника в поводу по три-четыре коня. Чтобы страху больше на врага навести, чтобы боялись все - то орда татарская летит! И кони свежие всегда под рукой - хоть от рассвета до рассвета скачи!
     Всматриваются вдаль татары: где неверные, напасть осмелившиеся на город солнцеликого хана, где беглецы?
     Как соколы камнем падают на добычу, так запорожцы из засады рванулись, острым ножом в войско басурманов врезались.
     Засвистели сабли, запели смертельные песни стрелы татарские. Брызнула горячая кровь на землю.
     За муки народные, за горе, что, как тяжелая гора, висело над украинскими хатами, нещадно рубились казаки.
     И дрогнули враги.
     Но не знали запорожцы, что на помощь татарам новый отряд спешил.
     Прижала орда запорожцев к соляным озерам. Здесь последний бой был. В топкой прибрежной грязи увязали кони, сбивались в кучу. Негде развернуться казакам, показать врагу свое уменье бранное. Позади - озерная глубь…
     Солнце покатилось к закату. Плакала вечерняя заря, кровавым светом заливая степь и соляные озера. Белый туман опускался на землю, пряча от глаз страшную картину.
     Темными буграми на берегу казаки лежали. Никто не пошевелится, не вздохнет. Жупаны изодраны, саблями иссечены, руки и лица в крови. Молчат казаки, руки белые в смертном сне разметав.
     Не матери старые заплачут над ними горючими слезами - степные вороны закаркают. Не родные руки глаза им закроют - вороны выклюют.
     И на рассвете, когда солнце бросило на землю первый тонкий луч, слетелись вороны. Закричали, крыльями замахали в радости - большая добыча досталась. Опустились стаей на поле битвы…
     Да не удалось попировать вестникам смерти!
     Стали вдруг оживать казаки, подыматься. Тот рукой шевельнет, этот голову подымет, третий товарищу жалуется: “Ох, и долго я спал, будто убитый…”
     Удивляются казаки: что же с ними случилось? Ведь и этот побратим был зарублен - сами видели? - и тот, как подкошенный с коня упал…
     Стали они присматриваться, вокруг все примечать. И увидели, что там, где раны к черному береговому илу прикасались, - их как не было! Все затянулись, зарубцевались.
     И поняли тогда казаки, что родная земля для своих детей - всегда мать. Никогда она их в горе-беде не оставит, не даст пропасть, на помощь придет!
     Зашли воины в озеро, соленой водою умылись и в шапки, в бурдюки чудесной земли набрали.
     Потом коней уцелевших разыскали, седла подтянули и в степи родные поскакали - понесли на Украину суровую весть о битве с ордой татарской и о целебной крымской земле.
===============
------
Об удалом казаке и жадном турке из Мангупской цитадели
...
     Рассказывают старые люди, что во время турецкого владычества в Крыму жил на Мангупе паша - начальник крепостной стражи. Безмерно жаден был паша к деньгам, которые любил больше всего на свете. С окрестных жителей он собирал тягчайшие налоги и солдат своих много раз посылал грабить ближние селения. Когда турки приводили в Мангуп пленных, паша сам обыскивал их жалкие лохмотья и забирал себе все ценное.
     Среди других узников Мангупа в каменном склепе на мысе Дырявом, окруженном с трех сторон пропастью, томился и пленный казак-запорожец. Турки надеялись получить за него большой выкуп. Но не оставлял казак надежды, что и без выкупа доберется он до берегов родного Днепра, что сумеет бежать из турецкого плена.
     Любил паша слушать рассказы пленника о странах, где тот побывал, о походах и битвах, а особенно о золоте, драгоценных камнях и дорогих тканях, которые видел казак в годы своих странствий. Тогда глаза паши загорались жадностью, он забывал обо всем на свете и в грезах видел себя обладателем несметных сокровищ, о которых говорил пленник.
     И задумал удалой казак заворожить пашу сказкой о кладе на Мангупе, который будто бы давно зарыли здесь предки казацкие и о котором он до сих пор не сказывал, потому что хотел раньше узнать, что, мол, за человек паша.
     Однажды в вечерний час, когда паша отдыхал на мысе Эллибурун, он вызвал к себе пленного казака, чтобы послушать его очередной рассказ.
     — Ослабь мои кандалы, дай немного размять руки и ноги, - попросил казак. - А хочу я рассказать тебе быль о богатствах этой горы, о кладе, который запрятали когда-то здесь казаки. Молчал я все время о нем, да вижу - хороший ты человек.
     И стал рассказывать казак, да так, как никогда не говорил. Лилась его неторопливая речь о том, как пленные казаки пронесли много золота с собой в крепость, как сумели его спрятать, закопать в какой-то пещере. Можно эту пещеру найти, если хорошенько поискать.
     Смотрел казак прямо в глаза паше, смотрел - завораживал. И вот уже потускнели глаза турка, смежились веки. Уснул свирепый властелин.
     Спит он и видит сон, будто стоит в обширном подземелье, знакомом ему. Он присматривается внимательнее и в свете, падающем из небольших отдушин, узнает каземат в глубоких подвалах Мангупа, куда турки бросали самых стойких своих противников.
     После некоторого раздумья стал припоминать, зачем же он сюда опустился. И вспомнил рассказа казака. Ах, ведь об этом каземате говорил пленник! Тут где-то и клад спрятан. Где же оно, богатство, которым насытится паша на всю жизнь? Надо поискать его - и найдется оно.
     Медленно ступал паша по неровному полу, приглядывался к каждому бугорку, каждой расщелине. И вдруг в одном месте заметил, будто что-то светится. Стал шарить, копать - и выгреб из ямы груду золота. Кольца, браслеты, золотые денежки… Сидел паша у мерцающего металла, трясся в лихорадке от радости. Правду сказал казак, добрый человек! Истинную правду!
     Вдруг услышал он голос. Испуганный, поднял глаза и увидел перед собой женщину неописуемой красоты. Паша вскочил. Потупя взор, красавица сказал:
     — Ты хочешь овладеть моими сокровищами, но я их берегу для того, кто пожелает стать моим мужем.
     Паша смотрел на нее разгорающимся взором.
     — Не я ли твой суженый, прекрасная женщина? - спросил он.
     — Тогда дай клятву, что ты соединишься со мной, - и золото твое! - ответила женщина.
     — Клянусь! - сказал паша и хотел схватить ее руку, но наткнулся на камень. В подземелье раздался шум шагов и замер вдали.
     Турок проснулся.
     Тем временем пленника не стало. На земле валялись его цепи. Казак бежал. Паша не стал преследовать беглеца, так поверил он его рассказу и своему сну.
     С той поры турок потерял покой. Он обыскал все казематы во всех подземельях крепости, но нигде ничего не обнаружил. Тогда он стал обыскивать всю окрестность. Золото и драгоценности мерещились ему днем и ночью. Он лазил по скалам, забирался в ущелья, в пещеры, но золота нигде не было.
     Однажды паша взобрался на скалу страшной высоты, увидел там какую-то расщелину, попытался к ней подобраться, но сорвался и рухнул вниз. Там нашел он свою смерть.
     Окрестные жители говорят, что жадный турок не сам упал, а был затянут в пропасть злым духом, живущим в подземельях Мангупа.
     И еще говорят, что душа турка будет долго бродить возле Мангупа, стараясь высмотреть вход в заветное подземелье, где хранится казачий клад: жадная душа не успокоится, пока бег времени не сотрет ее с лица земли.
     Часто раздается в скалах Мангупа оглушительный хохот: то, говорят, удалой казак, веселая душа, смеется над одураченным турком.
===============
------
Окаменелый корабль
...
     Взойдите на Отлукая и поглядите на Кохтебельский залив. Что за вид! Море синею эмалью врезалось в широкий, ласковый пляж и слилось на горизонте с лазурью южного неба. Как крыло чайки, бросившейся в волну, белеют паруса турецких филюг, и дымок парохода убегает за дальний мыс Киик-Атлама.
     Ушли все, и только один парус застыл на месте. Дни и ночи, годы, сотни и тысячи лет он не движется с места. Окаменел.
     И моя мать рассказывала, бывало, в детстве, как это случилось.
     Святая Варвара скрывалась в крымских горах. По пятам преследовал ее старый отец, - Диоскур, и, наконец, почти нагнал у Сугдеи.
     Но не настало еще время Варваре принять мученический венец. Одна гречанка из Фул, небольшого городка между Карадагом и Отузами, узнав, что гонимая - христианка, приютила ее у себя; укрыла на время от преследования. И случилось чудо. Сад гречанки, побитый морозом, вновь пышно зацвел, а глухонемой ее сын стал различать речь. Заговорили об этом кругом. Дошла весть и до язычника-отца. Догадался Диоскур, кто скрывается у гречанки, и ночью окружил ее дом.
     Как была, в одной рубашке, бросилась Варвара к окну, и, незамеченная преследователями, с именем Иисуса на устах, бросилась в колодец. Поддержали упавшую Божьи ангелы и отнесли подальше от Фул, к подножью Отлукая.
     В эту ночь у Отлукая остановилась отара овец. Задремавший пастух, молодой тавр, был донельзя поражен, когда рядом с собой увидел какую-то полунагую девушку.
     — Кто ты, зачем пришла сюда, как не тронули тебя мои овчарки?
     И Варвара не скрыла от пастуха, кто она и почему бежала.
     — Глупая ты, от своих богов отказываешься. Кто же поможет тебе в горе и беде? Нехорошее дело ты затеяла.
     Но, заметив слезы на глазах девушки, и как дрожит она от холода, пожалел ее, завернул в свой чекмень.
     — Ложись, спи до утра. Ничего не бойся.
     Было доброе намерение у пастуха.
     Прошептав святое слово, уснула Варвара под кустом карагача.
     Раскинулись пышные волосы; разметалась вся; красавицей лежала.
     И не выдержал пастух. Нехорошо поглядел на нее. Бросился к ней с недоброй мыслью, забыв долг гостеприимства. Бросился… и остолбенел, а за ним застыло и все стадо. Окаменели все. Только три овчарки, которые лежали у ног святой, остались, по назначению Божью, охранять ее до утра.
     С первым утренним лучом проснулась Варвара и не нашла ни пастуха, ни стада. Вокруг нее и по всему бугру точно овцы, белели странные камни, и между ними один длинный, казалось, наблюдал за остальными. Жутко стало на душе у девушки. Точно случилось что. И побежала она вниз с горы, к морскому заливу. Впереди бежали три овчарки, указывая ей путь в деревню. Удивились в деревне, когда увидели собак без стада. Не знала ничего и Варвара. Только потом догадались.
     У деревни, в заливе, отстаивался сирийский корабль. Он привез таврам разные товары и теперь ждал попутного ветра, чтобы вернуться домой.
     Донес ветерок до слуха Варвары родную сирийскую речь. Пошла она к корабленачальнику и стала просить взять ее с собой. Нахмурился суровый сириец, но, поглядев на девушку-красавицу, улыбнулся. Недобрая мысль пробежала в голове.
     — Хоть и нет у нас обычая возить с собой женщин, а тебя я возьму. Ливанская ты.
     Песни, от которых идут мурашки в Яндекс Музыке
     Радовалась Варвара, благодарила. Еще не было у нее дара предугадывать будущее.
     Подул ветер от берега. Подняли паруса, и побежал корабль по морской волне.
     Варвара зашла за мачту и сотворила крестное знамение. Заметил это корабленачальник и опять нехорошо улыбнулся. - Тем лучше! А потом позвал девушку к себе, в каюту, и стал расспрашивать: как и что. Смутилась Варвара и не сказала правды. Жил в душе Иисус, а уста побоялись произнести Его имя язычнику. И потемнели небеса; с моря надвинулась зловещая, черная туча; недобрым отсветом блеснула далекая зарница. Упала душа у Варвары. Поняла она гнев Божий. На коленях стала молить - простить ее. А навстречу неслась боевая триира, и скоро можно было различить седого старика, начальствовавшего над нею. Узнала Варвара гневного отца; защемило сердце, и, сжав руки, стала призывать имя своего Господа.
     Подошел к ней корабленачальник. Все сказала ему Варвара и молила не выдавать отцу. Замучает ее старик, убьет за то, что отступилась от веры отцов. Но, вместо ответа, сириец скрутил руки девушки и привязал косой к мачте, чтобы не бросилась в воду.
     — Теперь моли своего Бога, пусть тебя Он выручает!
     Сошлись корабли. Как зверь, прыгнул Диоскур на сирийский борт; схватил на руки дочь и швырнул ее к подножью идола на своей триере. - Молись ему!
     А Варвара повторяла имя Иисуса.
     — Молись ему! - И Диоскур ткнул ногой в прекрасное лицо дочери.
     — За тебя молюсь моему Христу, - чуть слышно прошептала святая мученица и хотела послать благословение и злому сирийцу, но не увидела его.
     Налетел бешеный шквал, обдал сирийский корабль пеной и точно белой корой покрыл его.
     Налетел другой и на минуту не стало ничего видно. А когда спала волна, то на месте корабля выдвинулась из недр моря подводная скала, точно бывший корабль.
     С тех пор прошли века. От камней Варварина стада немного осталось на прежнем месте. Новые люди повели по-иному жизнь, и на новую дорогу пошли старые камни. Только окаменелый корабль остался недвижим.
     Не дошла до него очередь.
     — Мама, - замечал я в детстве, - да ведь это просто подводная скала.
     — Конечно, так, мой мальчик. Подводная скала для чужих, а для нас, здешних, это народный памятник христианке первых веков.
===============
------
Оксана
...
Оксана, Оксаночка, ох и хороша дивчина. Что и говорить - красивая! Много слов красота не требует. О красоте не языком говори, глазами смотри. А глаза всегда подскажут. Да что тут подсказывать? И так видно…
     Гей-гей, Оксана, Оксаночка, статная, сильная. Никто не мог сказать, что видел хоть раз слезы на глазах Оксаны. Слезы - это для слабеньких.
     Черноусые казаки не вдруг заговаривали с ней. Не то чтобы побаивались, но были осторожны. Куда девался металл в голосе казаков. Голос мягчал, становился вкрадчивым.
     В жаркий день в селе тишина. Каждый прохлады ищет, от жары прячется. А Оксана на сильных плечах коромысло несет с холстами - белить на реку.
     Гей-гей, Оксана, Оксаночка, если бы знала ты, если бы ведала - в ту пору не пошла бы на реку холсты белить. Не пошла бы, если б знала, что беда движется из степи далекой.
     Словно гром загремел. Оглянулась Оксана - небо чистое, откуда быть грому?! Но все ближе, ближе надвигалась беда.
     Из далеких степей на село, лежавшее в тихом забытьи, налетела орда крымская. Поднялся стон и плач…
     Не вздумай, Оксана, бежать назад в село, не в те руки попадут твои холсты, не ты, не твой милый будет носить белые сорочки. И тебя грязные руки заграбастают!
     Так и случилось. Пригибаясь, осторожно выглядывая из-за кустов, вдруг кинулась на нее целая толпа. Ох, как отбивалась Оксана, как кусала грязные пальцы! Не кричала, нет, только стонала от бессильной ненависти. А потом, связанная сыромятным ремнем по рукам, захлестнутая за шею, пошла, куда потянули. Молча. Ох, не им бы глядеть в твое лицо, Оксана, в твои глаза!
     Радовались татары - богатый урожай им достался, много купцы дадут денег. Видит Оксана — вот пошла соседская семья. Сыновья окровавленные, избитые. Ловко охватила петля сзади, уже теперь не вырвешься. Остап - могучий, как дуб. Подходили к нему, тыкали в богатырскую грудь, причмокивали. От этого прикосновения у старого Остапа ходили желваки на щеках. Связанный, но не покоренный… А тетушка? Прижала последыша - девочку, плетется сзади босыми ногами, слез не вытирает…
     Впереди пути-дороги страшные, выжженные села, кровавые тропы. Назад оглянешься - горят хаты, горит счастье человеческое, горит честь девичья - все горит. Только одни мельницы машут своими крыльями, будто прощаются. Скрипят телеги, везут в чужие земли полоненных, везут хлеб, потом взращенный.
     Вот и Кафа. Большой двор, обнесенный высокой стеной, большие ворота, железом окованные. Ох, сколько людей прошло через эти ворота, сколько с грустью-тоской оглянулось, когда они со скрипом закрывались.
     Вот хозяин, а около него с бледным лицом евнух - пришли на торг. Вырвали из семьи самую тоненькую, самую славную девочку, бесстыдно сорвали рубашонку… Рванулись связанные братья за сестру постоять. Ну и что ж? Упали окровавленные у ног сестры.
     Торг идет. Вот и вторая обнажена по грудь. Оксана даже не поморщилась, она стояла, как из камня, прекрасная в своем скорбном гневе. Так хороша, что даже у торговцев телами человеческими язык прилип к гортани. Не расхваливался этот товар, незачем, и так видно. Такой красы еще не было. Такой силы, осанки тоже никто не видывал.
     Опасливо похаживали вокруг евнухи. Смелая, чувствовали, с этой рубашки не сорвешь. И стояла она в гневе своем так хороша, что люди, будто желая навеки запечатлеть ее облик, закрывали глаза.
     Не опуская головы, не глядя ни на кого, а обратив взор куда-то далеко-далеко, так стояла. На что она смотрела - никому не было ведомо. А было на что глядеть Оксане далеко через всю степь. И видела она того, кого хотела видеть.
     Не случился в ту несчастную пору в селе Павло. Где ты, мой горицвет, казаче мой?! Пусть люди не могли сказать, где я - кто убит, кто в полоне. Но неужели сердце казачье, неужели оно молчит, не говорит тебе ничего? Павло услышит. Павло узнает, он все равно придет. Только бы не трогали, только бы девичью честь не порушили. Ведь муки примет Павло. Какой он, знает Оксана. Знает душу своего казака. Гнев его великий и очи огненные, и плечи широкие, и руки могучие! Знает Оксана: этот гнев поведет его по выжженным дорогам. Только бы дождаться.
     Не глядела Оксана, как все больше торг разгорался, как все более жадно горели глаза у хозяина, как потирал он руки и сгибался почти вдвое, похаживая вокруг нее и только издали показывал пальцем, не трогая девушки. Не смел…
     Вот и продана Оксана. Потеряла она из виду старого Остапа и всех своих. В фургоны позапихивали невольников. Стали запихивать и ее. Попробовала сопротивляться - ударили. Поглядели бы, как повела плечом Оксана, когда впервые в жизни ее ударили. Больше ее не ударят. Так говорила Оксана всем видом своим. И больше ее не били.
     Привезли. Чужой город, непонятный. Грязный, пыльный - как будто со всех гор смели мусор в эту яму. Только в одном месте красовался дом, какого еще не видывала Оксана. Но не проявляла она ни к чему интереса, не любопытствовала. Оставалась такою же каменно прекрасною, не поднимая глаз. Слуги привели ее в помещение, где было очень много женщин. Не понимала Оксана, зачем в одно место столько женщин собрали, а мужиков нет.
     Вдруг из-за двери глянули на нее глаза девичьи - синие, ясные и такие скорбные, что у Оксаны сердце словно кто-то рукой повернул. Ох, горюшко, наша украиночка. А синие глаза неотступно преследовали ее. Так долго одними глазами и разговаривали. Одна у другой спрашивала, одна другой отвечала. Разговор был длинный и тяжкий. Ничего хорошего синие глаза не сказали. Никак не обнадеживали глаза черные. Поговорили-поговорили и сникли.
     Подружились девушки. Много тяжкого рассказала синеглазая о гареме, о неволе.
     — Почему такая белая, - спрашивала Оксана подружку, - почему солнце не ласкает никогда твоего лица, почему ты от него прячешься?
     — Ты посмотри, где сижу, шью, - отвечала синеглазая. — Вот станок, вот пол земляной, вот маленькое оконце за решеткой, вот евнух, вот еще станок. Наверное, и тебя посадят, будешь, как и я, вышивать соняшники, вспоминать Украину родную. И ты, как я, будешь мечтать: поплывет чайка-лодка, и ты с ней уплывешь далеко по Днепру домой, может, мать жива, может, батько что скажет…
     Ничего не ответила Оксана. Но видно было, что она не будет шить, не будет сидеть в этой дыре, она лучше перережет себе горло, лучше разобьет голову об эти стены, она еще не знает, что сделает… Она задушит того, кто к ней прикоснется.
     Не трогали Оксану евнухи и к хану не вели. Ждали, что ослабнет духом, а тело не стали портить. “Будем кормить сладко, одевать красно, неправда, сломится, не таких ломал гарем”, - думали.
     Но Оксана, обряженная, сидела молча. С трепетом проходили мимо нее евнухи. Просили у нее помощи все слабенькие, истощенные, сломленные. Как крепость в гареме была Оксана. К такой не подойдешь, не крикнешь.
     Шли дни - тоскливые, серые, один на другой похожие. Чем заняться Оксаночке, привыкшей к широким степным просторам, к яркому солнцу? Сколько было дарено природой и жизнью, теперь только оценила она по-настоящему. И милое сердцу родное село, и тихие вербы, чистые воды и ясные зори, девичий смех и задушевные песни.
     А Павло! Лучше бы ей не думать о нем. Это надо прятать очень глубоко, это может сломить. Украина, гей, гей, земля родная!
     Но никто не видел Оксану плачущей, никогда. Какая-то огромная внутренняя сила поддерживала девушку, и она оставалась такою же непоколебимой. Как родная мать, ходила она меж полонянок, утехой им была и защитницей.
     Все бывает на земле, все случается. Привели как-то в гарем евнухи женщину - старую, сердитую, рослую - с товарами заморскими. Там и для мастерских пряжа тонкая, шелка мягкие, там и кружева, каких еще глаза не видали, там и парча камзольная, тонкая, как дуновение ветра, чадра черная, желтая, синяя. Ох, какое женское сердце утерпит! Товары ласкали глаза и пальцы. Осторожненько откладывали женщины, что кому понравится. Оксана ничего не откладывала.
     Торговка в чадре, лица не видать, а глаза не старушечьи, быстрые. Посмотрела в эти глаза Оксана - и у нее тяжело заходила грудь. Павло! Вот сейчас или смерть или волюшка.
     Старуха все распродала. Когда большая корзина до дна дошла, знак Оксане только глазами подала: иди, мол, девушка, за мной, дам тебе самое заветное. Евнухи решили - пусть идет эта каменная, может, чем-нибудь прельстит торговка ее сердце девичье, может, мы ее, наконец, купим.
     За высокий тополь зашла Оксана. Впервые услышали евнухи, как она засмеялась, вздохнули облегченно. “Ну, теперь будет нам легче, - думали, - не будет больше гневаться”.
     Кряхтя и охая, взяла старуха корзинку на плечо, прикрыв старым платком, потихоньку поплелась на улицу. Никто не задержал и чадру не поднял - грех великий.
     Кто знает, сколько усилий приложил Павло, сколько стараний приложили его дружки, пока достали товаров всяких, пока проникли в ханскую столицу, во дворец. Сердце вело Павла незнакомыми дорогами, любовь привела его в самое гнездо осиное. Тут бы ему быть схваченным да на кол посаженным. А вот этого-то и не случилось.
     Согнувшись, сидела Оксана в корзине, не дыша. Ох и гневалась же она на себя, на свое тело крупное, на свою мощь казацкую. Ей бы тоненькой быть, тогда не гнулись бы так плечи казака.
     Наконец вынес Павло корзину в далекий переулок, поставил ее, прислонив к стене.
     С гиком, с криком по пустому переулку промчались всадники. Трое от них отделились. Татары… но речь не татарская, речь родная, ласковая, мягкая.
     Гей-гей, Оксана. Оксаночка. Вот и она на коне, корзина брошена. Выпрямившись в могучий рост, вскочил на коня Павло - и помчались. Оксана в середине, всадники окружили ее плотным кольцом, едут быстро-быстро. Казалось, каждый и свою силу передал коню.
     Эй, скорее, скорее, дальше, дальше. Вот туда, за гору высокую, за лесок зеленый.
     Вынесла всех сила молодецкая, удаль богатырская. Вынесли всех верные кони казачьи. Вот уже родные бескрайние степи, вот чистые воды и ясные зори…
     Далеко позади остались высокие стены ханского дворца, свирепая стража ханских палат, неумолимый гнев хана. Все это, даже самую смерть победила любовь крепкая, любовь верная, дружба казацкая.
===============
------
Орлиный залет
...
     Гордо подымаются высокие горы, свои вершины высоко подняли, словно им нет охоты глядеть вниз.
     А внизу хорошо!
     Торопливо бежит чистая веселая вода реки Бельбек… А чего ей не веселиться? Ее нельзя ударить, плюнуть ей в лицо, отнять детей, дом, жизнь. Нельзя остановить, нет на нее князя-злодея, нет плетки. Сама себе хозяйка! Сама может в гневе наказать любого князя, даже самого сильного. Весело ей глядеть, как тучный князь прыгает на одной ноге, стараясь быстро вскочить на коня и убежать, когда она разольет свои воды широко по долинам. Куда и спесь девается. Становится жалким. Трус. Только о. себе в ту пору и думает.
     Внизу хорошо!
     По берегам сады. Тропки лесные. И чего только не дает земля людям, - и не пересказать. Весело глядят на человека и круглые яблоки с красными щечками, и прячущиеся в зелени кустов груши, и украшение земли - темные вишни. Весело!..
     А почему же люди не радуются? Люди, что под властью князя живут, много сил отдали, чтобы вырастить все это веселое великолепие, а в рот взять ни себе, ни детям нельзя: все княжеское. Только труд - людской. Кому жаловаться, у кого защиты просить?
     Молчат горы…
     Молчит река…
     Молчат люди…
     Не молчит только князь Туган-бей. Только и слышно:
     — Чего мало сделали?
     — Почему мало собрали?
     — Я вас, лодыри…
     — Я вам, собачьи уши…
     — Вы мне, ишачьи дети…
     Словно в человеческой речи и слов других нет.
     Но пришло время. Горы в гневе тряслись, обрушивая в долины потоки камней. Угрюмо ворчал лес, шумя вершинами сосен. Гневно бормотала неведомые слова река.
     Не понимали люди, о чем они говорят, на кого гневаются. Стали люди вслушиваться, о чем говорят камни, о чем шумит лес, что бормочет река. Не вдруг поняли. А когда поняли, гнев пришел в их сердца. Посветлели лица, прояснились глаза. Но страшно еще было показывать свой гнев и радость.
     А горы говорили:
     — Эх, вы! Вас много, а он один. Смотрите, как он бежит прочь, когда я в гневе сыплю на него камни. Их много, а он один.
     Лес шумел:
     — Эх, вы! Вас много, а он один. Смотрите, как он бежит прочь, когда я в гневе валю на него деревья. Их много, а он один.
     Речка бормотала:
     — Эх, вы! Вас много, а он один. Слепые вы, что ли, не видите, как он трусливо бежит, когда в гневе я обрушиваю на него струи вод своих. Их много, а он один.
     Горы любили людей. Их ласковые руки умело подбирали каменные россыпи, укладывая в стены домов-лачуг. Сколько прекрасных песен слышали камни, укрывая людей от стужи, ветра, дождей. Какие ласковые слова слушали камни из уст матерей, сколько влюбленных пряталось в тени каменных стен!
     Но сколько горькой обиды слышали камни, сколько безутешных слез падало на них. И великий гнев за человека подымался до самых вершин каменных. Горы снова и снова говорили людям:
     — Вас много, а он один…
     Лес любил людей. Их умелые руки из теплой древесины делают много чудесных вещей. Люльку, в которой нежилось дитя, осторожно раскачивали бережные материнские руки, и дереву становилось весело. Тонкое веретено кружилось в девичьих руках, и нитка послушно обвивала дерево, и от этого весело было ему. Круглое колесо мельницы собирали из отдельных дощечек. Вот уж когда весело было!
     Но сколько проклятий слышал лес, когда палку лесную брал в руки Туган-бей. Тогда удары сыпались на плечи людей. Горько было лесу. Не для этого растил деревца лес, не на горе, а на радость людям.
     И гневно шумели высокие сосны людям:
     — Вас много, а он один.
     Река любила людей. Разве не она поила их, разве не она обмывала грязные ручонки детей? Разве не она давала людям прохладу в зной? Разве не она поила сады, разве не она белила холсты?
     Да разве люди этого не видели? Что же они в гнев не войдут, как она, что же они не обрушат гнев на голову Туган-бея? Разве мало видела река горя людского? Разве не шептала она им:
     — Вас много, а он один…
     И все лучше понимали люди, о чем говорят горы, лес, река. И все светлее лица и яснее глаза становились у людей. И все крепче сжимались губы, чтобы не выдать радости:
     — Нас много, а он один…
     Все поняли, но не все знали, что делать дальше. Еще трудно было решиться обрушить свой гнев на него.
     Но сильные духом люди всегда были на земле. Были они и на земле Туган-бея. И это не только храбрые юноши. Подымался великий гнев в кротких сердцах девушек. Разве не их обливал грязью похотливый взгляд Туган-бея? Разве не их тащили цепкие руки Туган-бея в свои ковровые покои? Разве не они кидались в тихие омуты реки, ища покоя на дне речном? Разве не они бросались головой вниз с высоких гор? Разве не их Туган-бей лишал простых человеческих радостей?
     Поняли храбрецы, о чем грохотали горы, шумел лес, бормотала река, и задумали убить князя.
     Но земля родит не только цветы, а и крапиву, чтобы люди остерегались. Родит не только сладкие вишни, но и ядовитый сумах, чтобы люди береглись. Родит не только душистую, сладкую траву, но и подлый бурьян-сорняк, чтобы люди чистили землю, холили ее.
     Забыл человек об этом - земля напомнит.
     Жили в деревне чистые сердцем люди, украшение земли, но был и бурьян-сорняк. В три погибели сгибались перед Туган-беем. Руку, бившую их по лицу, лизали. Подмечали. Подслушивали. Присматривались. Доносили. Оглядываясь, захлебываясь от злой радости, они шепотом рассказывали князю, что задумали храбрецы убить его, князя.
     Затрясся от страха Туган-бей: один он, а их много.
     Ночью, как вор, никому не доверяя, поскакал в Бахчисарай просить у хана помощи.
     И дал хан воинов. Примчались, как волки зимой. Бешено рубили в деревне и старого и малого. Пьяные от крови, не щадили никого. В горы ушла горсточка уцелевших юношей и девушек, доверив свои жизни камням и лесу.
     Но подлость за ними по тропам шла, грязной рукой путь воинам показывала. Вот-вот настигнет девушек.
     И тогда решили: не дать себя схватить. Лучше с родных камней вниз головой броситься.
     Горы пожалели их, помогли. Только ринулись девушки вниз, как почувствовали: не падают, а легко кружат над пропастями, крылья сильные у них, сердце крепкое, дух гордый. Орлицами стали, клекотом орлиным друг друга сзывали.
     А юноши подымались все выше, выше. Круче становилась тропа, меньше становилось сил. И поняли - не уйти. С тоской смотрели в небо, где плавными кругами летали большие сильные птицы. В небо крикнули:
     — Помогите!
     Камнем вниз падали орлицы-девушки, в глаза юношам глядели с тоской, а речи нет.
     Пожалели горы юношей. Силу почувствовав небывалую, взмыли юноши на могучих крыльях. Орлы!
     Никто теперь не достигнет, никто не унизит, никто не отнимет радости.
     В страхе кинулись воины к Туган-бею, - а над ними стая орлиная. Свист могучих крыльев резал воздух. Месть пришла неумолимая. От нее не уйдешь.
     Заклевали насмерть Туган-бея. А птицы остались тут. Гордые, смелые, недосягаемые. В горах приветливых строили гнезда, растили детей - племя орлиное.
     Прошли годы. Стала земля чистой, река веселой, лес ласковым, горы спокойными. Свободная земля! И только орлы напоминают людям о темном прошлом…
     И слышат люди в клекоте орлином:
     — Помните, люди! Вас много, вас много… Бейтесь за счастье детей ваших.
     — Нет большего счастья, чем свобода, нет большей радости, чем борьба!
     — Вас много, вас много, люди!
     Шумел лес, бормотала река, мудро смотрели горы. Они любили свободных людей. Они гордились ими…
===============
------
Перекопский ров
...
     Более чем две тысячи лет тому назад на Крымском полуострове господствовали скифы - могучее и воинственное племя. Воспитанные в суровых условиях, скифы отличались выносливостью и душевной доблестью. Скифские воины, сильные и мужественные, готовы были в любую минуту сесть на коней и отправиться в поход на врага, угрожающего их отечеству.
     В то далекое время между скифами и египтянами разгорелся спор о том, кто из них является самым древним народом.
     — Мы первые появились на земле, - хвалились египтяне. - От нас пошли все другие народы, в том числе и вы, скифы.
     — Нет, мы самый древний народ, - возражали скифы. - На свете еще никого не было, даже вас, египтян, а наши предки уже кочевали по просторным степям Скифии.
     — Ну, это еще надо доказать, - говорили египтяне. - А вот мы вам докажем! В начале сотворения мира, когда одни страны пылали от нестерпимой жары, а другие, как ваша Скифия, покрывались льдом от ужасного холода, в Египте был климат умеренный. И если в других странах человек существовать не мог, пока не были найдены средства защиты от жары и холода, то в Египте ни зимние холода, ни летний зной не причиняли страданий его обитателям, а плодородная почва давала обильное количество пищи.
     Итак, наша страна с полным правом может считаться родиной людей.
     Посмеялись скифы над доказательствами египтян:
     — Да разве ж это доказательства?! Ведь каждому ясно, что природа, распределив по странам света жару и холод, сразу же создала живые существа и растения, способные переносить тот или иной климат. Ваши растения, например, любят много тепла и не терпят холода, а наши вполне переносят зиму.
     Что касается плодородия ваших земель, то они не сразу стали плодородными. Потребовались много веков и труд многих поколений для сооружения плотин и оросительных каналов, после чего ваши поля стали давать урожай.
     А теперь выслушайте доказательства в нашу пользу.
     Если в мире, как утверждают некоторые мудрецы, первоначально господствовал огонь, то наша Скифия, вследствие зимних холодов, первой остыла и на ее территории появились первые люди. А Египет долго после этого оставался в огне. Да и доселе он не остыл как следует и страдает от жары.
     Если же земли, как утверждают другие мудрецы, некогда были затоплены, то прежде освободились от воды и высохли высокие места, а в низменностях вода стояла дольше всего. Как известно, Скифия лежит выше Египта, с ее поверхности раньше схлынула вода и раньше появились живые существа…
     Много лет продолжался этот спор между двумя древними народами. Наконец египтяне, не сумев убедить противника словом, решили доказать свою правоту мечом и объявили скифам войну.
     Египетский царь Везосиз собрал великое войско и повел его на Скифию, предварительно выслав туда своих послов. Послы предложили скифам сдаться без боя, выразить Везосизу, царю богатой и сильной страны, покорность и признать египтян самым древним народом. Скифы ответили египетским послам так:
     — Царь столь богатой страны безрассудно, лишь по высокомерию своему начал войну с нищими, войну, которой ему следовало бы опасаться, так как исход ее сомнителен, награды никакой, а вред очевиден. Скифы не станут дожидаться, когда к ним придет богатый противник, а сами поспешат навстречу добыче.
     Дело не замедлило последовать за словами. Не успел египетский царь выслушать от своих послов дерзкий ответ скифов, как вдали показалось большое пыльное облако и послышался топот сотен тысяч конских копыт. Везосиз никак не ожидал, что скифы осмелятся первыми напасть на него, растерялся и, бросив войско со всем военным снаряжением, бежал.
     Скифы, захватив обильную добычу, преследовали противника до самого Египта, и только болота не пустили их в эту южную богатую страну.
     Окрыленные победой над египтянами, скифы не повернули сразу домой, а двинулись в поход по Средней Азии. Они покоряли одну страну за другой, накладывая в знак своей власти умеренную дань, и вскоре вся Азия сделалась скифскою данницею…
     С тех пор, как скифские воины покинули свою родную Скифию, прошло ни много ни мало как двадцать лет. Скифские жены, истомившись от долгого ожидания и полагая, что мужья их все погибли в боях и больше не вернутся, вступили в брак со своими рабами. И когда жены услышали, что их мужья живы и вскоре вернутся домой, они пришли в неописуемый ужас. Что делать? Посоветовавшись между собой, они созвали всех рабов, и также сыновей своих, прижитых с рабами, и сказали:
     — Нам всем угрожает гибель от рук мстителей. Мужья не простят измены ни нам, своим женам, ни вам, своим рабам, ни вам, незаконным детям. Поэтому защищайтесь как только можете!
     И тогда рабы и их сыновья взяли в руки кирки и отправились туда, где узкая полоска земли соединяла Крымский полуостров с материком. Выкопав глубокий ров, они вооружились и засели там, решив погибнуть все до одного, но не пропустить мстителей.
     Ничего этого не зная, скифские воины, гордые и счастливые от многочисленных побед, приближались к родной земле.
     Они предвкушали радость встречи со своими матерями, женами, детьми, и их возбужденные голоса разносились далеко по степи.
     А вот и перешеек, то единственное место, по которому скифы могут перейти через соленые озера на полуостров к себе домой. Но что это? Глубокий ров, которого раньше не было, преграждал им путь, а какие-то неизвестные люди угрожали им оружием! Разъяренные скифы навалились на неизвестных, и начался жестокий бой.
     Двадцать дней на узком перешейке лилась кровь, двадцать дней подряд падали и умирали люди. Неизвестные дрались так отчаянно, словно защищали свою родную землю, и невозможно было их одолеть.
     После двадцатидневной борьбы скифы отступили и удалились на совещание.
     — Если так будет продолжаться и дальше, - сказали самые мудрые воины, - то никто из нас не увидит родины. Мы все погибнем здесь, у ее порога. Надо узнать, кто они и чего от нас хотят.
     И узнали скифы, что воюют они против своих рабов и сыновей своих жен, и поняли тогда, что силой оружия им не победить отчаявшихся, что надо действовать иначе.
     Снова скифские воины двинулись на штурм рва, только в руках у них были не мечи и стрелы, а кнуты и розги. Приблизившись к защитникам, они неожиданно осыпали их ударами, и те, увидев кнут и услышав свист розог, из отважных воинов превратились в покорных рабов и, побросав оружие, в панике бежали…
     Скифы после этого не засыпали рвов, а наоборот, расширили, углубили его и рядом построили небольшое укрепление. Как опытные воины, они поняли, что ров может быть надежной защитой от нападения врагов.
     С тех незапамятных времен и существует Перекопский ров.
===============
------
Пещера тысячеголовая на Чатырдаге
...
     Из всех горных великанов Крыма самый величественный - Чатырдаг. Гордо вознес он свою вершину над степью, долинами, горными хребтами, берегом моря. Откуда ни посмотришь, кажется, будто гигантский шатер поставлен на поверхность полуострова.
     В недрах горы скрыты подземные дворцы. Тому, кто проникает сюда по извилистым ходам, кажется при неверном свете фонарей и свечей, что каменные стены и потолки чудесно убраны лепными украшениями и хрусталем. Словно чей-то волшебный резец потрудился тут.
     Местами сталактитовые украшения стен напоминают изящнейшее кружево самого причудливого рисунка. Кое-где с арок, разделяющих залы, свешиваются драпировки с густой бахромой из длинных и тонких сосулек сталактитов. На них дрожат и серебрятся прозрачные капли воды, просачивающиеся сквозь толщу горы и звонко падающие с высоты на сырой пол подземелья. Пламя свечей переливается миллионами блесток в этих трепещущих каплях, и кажется, будто бахрома состоит из алмазных нитей. В неровно колеблющемся свете по стенам ползут причудливые тени.
     Много тайн хранят эти глубокие пещеры, много преданий связано с ними. Вот одно такое предание.
     Было страшное время, когда на полуостров грянули дикие кочевники-завоеватели. Они разоряли города и селения, убивали жителей, порабощали их.
     Спасая свою жизнь, жители уходили в леса и горы и скрывались там в укромных местах.
     Нападению кочевников подверглось и население цветущей Алуштинской долины. Большая группа поселян поднялась на Чатырдаг и поспешила спрятаться в одной из пещер. Она была очень удобна. Утесы и каменные глыбы, густой кустарник и деревья прикрывали вход - незаметную узкую щель. Дальше шла длинная, извилистая нора, по ней человек мог проникнуть в пещеру только ползком. Затем ход расширялся и приводил в обширное помещение, способное вместить множество людей. В этом убежище можно было считать себя в безопасности.
     В кустах у входа беглецы выставили стражу, чтобы враг не мог подойти незамеченным к пещере.
     Боясь попасть в руки кочевников, люди редко выходили из пещеры. Вскоре они стали терпеть мучения от голода и особенно от жажды. Вода, которую по каплям собирали со стен, не могла напоить массу людей.
     Тогда одна смелая девушка решила найти источник где-либо вне пещеры. Однажды лунной ночью она вышла наружу и неподалеку от убежища нашла меж бесплодных скал небольшую полянку, заросшую чудесными цветами. Среди цветов скрывался родник с кристально чистой водой.
     За водой к роднику нельзя было послать много людей: может быть, поблизости притаились вражеские лазутчики. К источнику по ночам ходила только девушка, набирала полные сосуды воды и относила их в пещеру.
     — Если я попаду в руки врагов, - говорила девушка, - я буду молчать, как эти скалы, пусть даже меня разорвут на куски…
     Любовались смелой самоотверженной девушкой седые утесы, зеленые деревья, шелковистая травка просилась ей под ноги, чудесные цветы шептали: “Мы украсим твой путь, храбрая девушка”.
     И там, где ступали ее ноги, где падали на землю из сосудов капли воды, - вырастали цветы дивной красоты…
     Между тем отряд кочевников пришел на нижнее плато Чатырдага. Стали вести поиски беглецов, однако убежища их не находили.
     Но вот кто-то из воинов увидел цепочку ярких цветов, пролегшую от родника куда-то в заросли, к нагромождению каменных глыб. Пошли вражеские воины по этой цепочке и заметили вход в пещеру, увидели следы многих людей на влажной земле у входа. Догадался предводитель отряда, где скрываются беглецы.
     Жестоки были завоеватели, никого не привыкли они щадить. Велел предводитель отряда набрать побольше хвороста и сухой травы. Завалили воины выход из пещеры, развели огонь. А второго выхода не было. Потек внутрь густой удушливый дым, и погибли от него в страшных мучениях все беглецы - мужчины, женщины и дети…
     Многими десятилетиями позже зашли какие-то смельчаки в эту пещеру-могилу и увидели, что весь ее пол покрыт людскими костями, черепа погибших смотрели на смельчаков темными пустыми глазницами.
     Не было уже в те дни и чудесных цветов: их вытоптали кони кочевников. Иссяк родник: даже вода ушла в глубь земли от жестоких завоевателей.
     Люди, побывавшие в пещере-могиле, потрясенные, спустились в долину и поведали всем об увиденном.
     Народная молва исчисляет погибших в тысячу человек, отчего и названа пещера Тысячеголовой.
===============
------
Письмо Магомету
...
Татары говорят: мир людей - точильное колесо, оно выгодно тому, кто умеет им править.
     Фатимэ, жена Аблегани, варила под развесистой орешиной сладкий бекмес из виноградных выжимок и думала горькую думу.
     Три года не прошло, как праздновали ее той-дугун.
     Первая красавица деревни, как персик, который начинает поспевать, она выходила замуж за первого богача в долине. Свадебный мугудек, обвитый дорогими тканями и шитыми золотом юзбезами, окружало более ста всадников. Горские скакуны, в шелковых лентах и цветных платках, обгоняли в джигитовке один другого. Думбало било целую неделю и чалгиджи не жалели своей груди.
     Завидовали все Фатимэ, завидовала в особенности одна с черными глазами и сглазила ее. Как только вышла Фатимэ замуж, так и пришла болезнь.
     Звали хорошего экима лечить, звали муллу читать - не помогло. Возили на святую гору в Карадаг, давали порошки от камня с могилы - хуже стало.
     Высохла Фатимэ, стала похожа на сухую тарань.
     Перестал любить ее Аблегани; сердится, что больная у него жена; говорит, как сдавит вино в тарапане, возьмет в дом другую жену.
     — Отчего так, - думала Фатимэ. - Отчего у греков, когда есть одна жена, нельзя взять другую; у татар - можно? Отчего у одних людей - один закон, у других - другой?
     Плакала Фатимэ. Скоро привезут из сада последний виноград, скоро придет в дом другая с черными глазами. Ее ласкать будет Аблегани; она будет хозяйкой в доме; обидит, насмеется над бедной, больной Фатимэ, в чулан ее прогонит.
     — Нет, - решила Фатимэ, - не будет того, лучше жить не буду, лучше в колодец брошусь.
     Решила и ночью убежала к колодцу, чтобы утопиться.
     Нагнулась над водой и видит Азраила; погрозил ей Азраил пальцем, взмахнул крыльями, как нежный голос коснулся ее сердца, и унесся к небу, на юг.
     Схватились старухи, что нет дома Фатимэ, бросились искать ее и нашли на земле у колодца; а в руках у нее было перо от крыла, белее лебединого.
     Умирала Фатимэ, но успела сказать, что случилось с ней. Собрались козские женщины, всю ночь говорили, спорили, ссорились, жалели Фатимэ, думали, что и с ними может то же случиться. И вот нашлась одна, дочь эфенди, которая знала письмо - ученой была.
     — Скажи, - спрашивали ее, - где написано, чтобы когда жена больной, старой станет, муж брал новую в дом. Где написано?
     — Захотели - написали, - ответила дочь эфенди. - Мало ли чего можно написать.
     — Вот ты знаешь письмо, напиши так, чтобы муж другую жену не брал, когда в доме есть одна.
     — Кому написать? - спросила Зейнеп. - Падишаху? Посмеется только. У самого тысяча жен, даже больше.
     Задумались женщины. Но нашлась, которая догадалась.
     — Кто оставил Фатимэ перо? Ангел. Значит - пиши Пророку. Хорошо только пиши. Все будут согласны. Кто захочет, чтобы муж взял молодую хары, когда сама старой станешь. Пиши. Все руку дадим.
     — А пошлем как?
     — С птицей пошлем. Птица к небу летит. Письмо отнесет.
     — Отцу нужно сказать, - проговорила Зейнеп.
     — Дура, Зейнеп. Отцу скажешь - все дело испортишь. Другое письмо напишет, напротив напишет.
     Уговаривали женщины Зейнеп, обещали самую лучшую мараму подарить и уговорили.
     Села на корточки Зейнеп, положила на колени бумагу и стала писать белым пером ангела письмо Магомету.
     Долго писала, хорошо писала, все написала. Замолчали женщины, пока перо скрипело, только вздыхали по временам.
     А когда кончили - перо улетело к небу догонять ангела.
     Завязала Зейнеп бумагу золотой ниткой, привязала к хвосту белой сороки, которую поймали днем мальчишки, и пустила на волю.
     Улетела птица. Стали ждать татарки, что будет. Друг другу обещали не говорить мужьям, что сделали, чтобы не засмеяли их.
     Но одна не выдержала и рассказала мужу.
     Смеялся муж; узнали другие, потешались над бабьей глупостью, дразнили женщин сорочьим хвостом. А старый козский мулла стал с тех пор плевать на женщин.
     Стыдились женщины, - увидели, что глупость сделали; старались не вспоминать о письме.
     Но мужья не забывали и, когда сердились на жен, кричали: - Пиши письмо на хвосте сороки.
     Выросла молодежь и тоже, за отцами, стыдила женщин. Смеялись и внуки и, смеясь, не заметили, как не стало ни у кого двух жен, ни в Козах, ни в Отузах, ни в Таракташе.
     Может быть баранина дорогой стала; может быть мужчинам стыдно стало, может быть ответ пророка на письмо пришел.
     Не знаю.
===============
------
Почему Черное море бурливое
...
     Давно это было, кто знает, когда все это было…
     Жил на земле сказочный богатырь, силы неслыханной, смелости невиданной. Имел он оружие удивительное - волшебную стрелу. Но не тем стрела славилась, что была из чистого золота выкована, драгоценными камнями усыпана, а тем, что обладала чудесным свойством. Стоило богатырю взять свой лук, натянуть тугую тетиву - и летела стрела на край света с такой быстротой, что человеческий глаз не замечал полета ее. И там, где она проносилась, вспыхивал воздух, закипала вода, плавилась земля, гибло все живое.
     Страшное было это оружие! К счастью, находилось оно в надежных руках. Богатырь был человеком благоразумным, справедливым и огненную стрелу без надобности в руки не брал. На другие страны он не покушался, а на его отечество враги не нападали - боялись.
     Боялись и в то же время мечтали завладеть этим смертоносным оружием, чтобы чужие земли покорить. Но не тут-то было! Крепко берег волшебную стрелу богатырь, спрятав ее глубоко в подземелье за десятью пудовыми замками.
     Много-много лет жил на земле богатырь и много лет неусыпно оберегал чудодейственную стрелу. Но вот пришло время расстаться ему с жизнью. Задумался богатырь: кому передать стрелу? Сыновьям-наследникам? Нельзя. Хотя они воины честные и смелые, но молоды и больно уж горячи. Не удержаться им от соблазна испробовать силу оружия - и вспыхнет тогда братоубийственная война.
     Кому же еще? Есть ли на земле человек, достаточно сильный и благоразумный, которому можно было бы доверить стрелу, не опасаясь, что он использует ее во зло человечеству? Нет такого человека, не родился еще! Нельзя оставлять на земле огненную стрелу, ибо злые, алчные люди, завладев таким страшным оружием, могут поджечь весь мир, разрушить его до основания.
     И решил богатырь спрятать волшебную стрелу, да так, чтобы ее никто не смог отыскать на протяжении тысячелетий. И лишь тогда, когда люди, наконец, устанут воевать, когда научатся ценить и беречь мир, - тогда они найдут стрелу, чтобы использовать ее чудодейственную силу в мирном труде.
     Позвал богатырь сыновей своих и говорит им:
     — Дети мои, я стар и тяжко болен. Недолго осталось жить мне на свете. Слушайте же мое последнее повеление: откройте подземелье вот этими ключами, возьмите золотую стрелу, о страшной силе которой вы слыхали, и бросьте ее посредине Черного моря, самого глубокого моря в мире.
     Выполняя волю умирающего отца, воины взяли волшебную стрелу и той же ночью отправились в путь.
     Долго ли шли они, коротко ли, только вот впереди показались синие горы. Своими высокими вершинами они подпирали голубое, прозрачное, будто из хрусталя, небо. Взобрались братья на синие горы, поднялись к голубому небу, и взорам их открылась величественная картина: далеко-далеко внизу простиралось огромное безбрежное море. Окутанное утренней розоватой дымкой, оно еще спало. В его тихих водах отражался красный шар поднимающегося солнца.
     Это было Черное море.
     И вдруг братья почувствовали, что жаль им расставаться с драгоценной стрелой, и честолюбивые мечты овладели ими.
     — Послушай, брат, - осторожно начал младший, - зачем выбрасывать такое богатство в море? Ведь это наследство наше…
     — Да, - подхватил старший, - волшебная стрела по праву должна принадлежать нам, и глупо было бы так просто отказаться от нее…
     — А если бы мы обладали огненной стрелой, - продолжал младший брат, - мы завоевали бы эту красивую страну, построили бы на вершине этой горы большой замок, взяли бы себе в жены прекраснейших из прекрасных…
     — Да что одну страну! - воскликнул старший брат. - Мы покорили бы все страны, которые знаем и которых еще не знаем. Мы имели бы много жен, нам безропотно подчинялись бы все. Мы стали бы властелинами мира…
     И договорились братья, что спрячут они стрелу в горах, а отцу, если тот к их возвращению не умрет, скажут, что исполнили его волю.
     Как договорились, так и сделали. Оставили они чудодейственную стрелу в пещере, привалили вход огромным камнем и отправились в обратный путь.
     Каково же было их удивление, когда, возвратившись домой, они узнали, что отец каким-то образом раскрыл их замысел. С негодованием набросился старик на своих сыновей, обвиняя их в родительском непослушании.
     — Не будет вам моего благословения, - сказал он, - пока чудодейственная стрела не ляжет на дно Черного моря.
     Тогда сыновья, убедившись в том, что невозможно сохранить у себя волшебное оружие, снова отправились к берегам далекого моря и с грустью исполнили приказание отца.
     Огненная стрела опустилась в бездну морскую. Потемнело от гнева море, закипело, заволновались его тихие воды.
     И с тех пор не может успокоиться Черное море. Нет-нет да и снова забурлит оно, заклокочет, подымет громадные волны, тщетно пытаясь выбросить из недр своих смертоносное оружие.
===============
------
Птица счастья с Соколиной горы
...
Встретились два соседа: бедный и богатый.
     — Что ты такой грустный? - спросил богатый бедного.
     — А что же веселиться, - сказал бедный, - счастья ни на что у меня нет. Говорят, есть на свете справедливость, да видно, не для бедняков! Тебе богатство само в руки лезет, хоть ты в торговле без конца людей надуваешь, а вот мне досталось совсем не то: много детей и мало прибытку. Богачи имеют сады и виноградники в долинах, воды там много и урожаи большие, а мне, бедняку, отвели участок на бугре, под самой Соколиной скалой, что возле Ай-Петри. Вот и бьюсь, как рыба об лед. Кругом кустарник, камни. Что там будет расти? Дети мои редко когда кусок хлеба видят. Нет у меня счастья, - закончил бедняк.
     — Откуда ты счастья ждешь? - спросил богатый. - Счастье надо самому добыть. Ты не слыхал, как бывалые люди рассказывали, будто на Соколиной скале есть пещера, а в ней птица живет, которая счастье приносит. Как жар горит! Поймай ее, и счастье будет твое. Только, - продолжал богатый, - не дается она легко. Много, много людей хотели поймать Птицу Счастья, да сами навсегда в пещере остались, - очень там глубоко и страшно.
     С того дня, как поговорил бедняк с богатым, не стало покоя бедняку. Все из рук валится: Птица Счастья на уме. Однажды взял он канат, мешок, длинную палку и полез на скалу.
     Ох, и трудно же было лезть! Ожиной все заросло, держи-деревом, колючки в тело впиваются. А как на самую верхушку взбираться стал бедняк, тут уж совсем дело дрянь вышло: на два шага подымется, а четыре назад ползет. Хорошо, что в руках была толстая палка, а то никогда не поднялся бы на Соколиную скалу.
     Вот под самым верхом и пещера. Сел у края ее бедняк, покурил, отдохнул немного. Влез он в пещеру, а в ней сразу с самого края пропасть начинается, стены отвесные, как у колодца, и дна не видно.
     Обвязал себя смельчак канатом, один конец к корню дерева прикрепил и стал спускаться. Спустился немного, вдруг подул со дна пещеры сильный ветер и чуть бедняка наверх не выкинул. А бедняк хитрый: уперся ногами в стены пропасти и давай дальше лезть, вниз. Еще немного спустился, стали птицы крыльями хлестать его. Отбился и от них.
     Лезет и лезет бедняк вниз. Целый день лез. В пещере темно, ничего не видно. Вот как будто дно пещеры, а в стороне дыра, пролезть можно. Иссякли силы у бедняка, а охота ему Птицу Счастья поймать. Пролез еще в одну дыру, и вдруг необыкновенным светом ему в глаза ударило, закрылся рукой счастливец, весь так и дрожит.
     — Вот она где, Птица Счастья, - думает, - как бы не убежала!”
     Пролез еще немного, стал подкрадываться к Птице Счастья. Той уже деваться некуда. Забилась она в угол и пищит. Снял бедняк шапку с головы, накрыл птицу и скорее ее в мешок. Стал назад карабкаться. Долго поднимался, измучился весь, но, наконец, выбрался наверх, покурил и давай домой бежать. Дома жену и детей чуть насмерть не перепугал, когда увидели они его без шапки и всего ободранного. Заплакала жена:
     — Что ты сделал? Одни штаны у тебя были, и от тех лохмотья остались!
     — А ты, жена, не плачь, - сказал бедняк. - Что там штаны! Я Птицу Счастья поймал, теперь заживем!
     Поел бедняк похлебки и давай для Птицы Счастья клетку мастерить. Делает клетку и все думает, как бы это от птицы побольше счастья взять.
     Долго думал и решил так: пока от птицы добра дождешься, лучше сразу за нее деньги получить. Бедняк слыхал, что хан в Бахчисарае за всякие диковинки много платит.
     — Пойду, отдам хану Птицу Счастья, - сказал жене бедняк, - а хан даст золото, вот мы и разбогатеем!
     Посадил бедняк птицу в клетку, и, пока мешком накрывал ее, чуть не ослепли жена и дети - такой свет наполнил убогую хижину.
     Пошел бедняк в Бахчисарай. Долго шел, наконец добрался. Расспросил дорогу к дворцу. Стража не пустила бедняка к хану. А сказал бедняк, с чем он пришел, - и не только калитку, даже главный вход открыли, как для дорогого гостя. Переступил порог бедняк и подумал: “Вот где счастье начинается!”
     Попал он в ханские покои. Толстый хан важно сидит на подушках, а кругом министры стоят.
     — Правда, что ты мне принес Птицу Счастья? - спросил хан бедняка.
     — Правда, повелитель, вот она! - и бедняк указал на клетку.
     — А ну, покажи, - сказал хан.
     Снял бедняк мешок с клетки. Как брызнет от птицы сверкающим светом и опаляющим жаром… Министры все на пол попадали, а хан в испуге подушкой закрылся.
     — Скорей, скорей закрывай клетку! - кричит хан бедняку.
     Опять тот клетку мешком закрыл. С пола поглядывают министры, а хан спрашивает:
     — Эй, ты, чертов сын, хорошо закрыл?
     — Хорошо, повелитель, - ответил бедняк.
     Вылез хан из-под подушки, смеется:
     — Вот так штука интересная! А можешь ты поймать еще такую птицу? - спросил хан бедняка.
     Не оробел бедняк:
     — Что же, - говорит, - трудно, но можно.
     — Подумаю я, как наградить тебя за подарок по-хански, - сказал хан. - А пока сдай птицу моему первому министру.
     Отдал бедняк то, что добыл с таким трудом. Щедро наградил хан бедняка: велел снять ему голову с плеч, чтобы отважный охотник еще кому-нибудь другому не поймал птицу, которая приносит счастье.
===============
------
Разбойничья   пещера. Кизилташское предание
…
     Много лет прошло, как увезли в Сибирь Алима, а старокрымская гречанка, укачивая дитя, все еще поет песенку об удальце, который не знал пощады, когда нападал, но глаза которого казались взглядом лани, когда он брал на руки ребенка.
     И в долгие зимние вечера, когда в трубе завывает ветер и шумит недобрым шумом бушующее море, татары любят, сидя у очага, послушать рассказ старика о последнем джигите Крыма — Алиме, которым гордились горы, потому что в нем жило безумие храброго, и потому, что никогда не знали от него обиды слабый и бедняк.
     Шел прямо к сердцу алимов кинжал, взмах шашки его рассекал пополам человека, и заколдованная пуля умела свернуть за скалу, чтобы настичь укрывшегося.
     Как грозы, боялись люди Алима, и во всей округе только один человек искал встречи с ним. То был старый карасубазарский начальник, о котором рассказывали, что кулак его тяжелей кантарной гири, а от острого взгляда его не укрыться даже под землей.
     Семь лет подряд только о нем да об Алиме говорил Крым; семь раз за эти годы попадал Алим в руки стражей и семь раз, разбив кандалы, успевал бежать в таракташские леса, в ногайскую степь. А в горах и в степи вся татарская молодежь стояла за него, и старые хаджи, совершая намаз, призывали лишний раз имя Аллаха, чтобы он оградил Алима от неминуемой беды.
     Нависла над ним черная туча, и знали об этом мудрые старики.
     Ибо нельзя было плясать на одной веревке двум плясунам, как говорил отузский мулла.
     В тот год стояла в Крыму небывалая стужа; терпел бедняк, но не было лучше богачу, так как по дорогам шел стон от алимова разбоя.
     Алима видели в разных местах, появлялся он в местечках и городах, и был даже слух, что заходил к самому карасубазарскому начальнику — предлагал ему выдать Алима.
     Говорили в народе, что начальник сказал: «Будет Алим в моих руках — сто карбованцев тебе». Засмеялся Алим, крикнул начальнику: «Вот был Алим в твоих руках, да не сумел ты взять его». Прыгнул в окно и ускакал из города.
     Не догнала погоня. Белый конь Алима был о трех ноздрях, с тремя отдушинами в груди, чтобы три дня мог скакать без отдыха.
     Тогда двинули со всех сторон стражей. И окружили таракташский лес.
     Но Алима не нашли. Успел вовремя предупредить отузский каведжи, и Алим ушел в Кизилташ. Там была пещера, где укрывались разбойники в ненастье и откуда шел ход в подземелье. А в подземелье хранились алимова добыча и запасы. Была и другая пещера, со святой водой, которая целила раны и удваивала силы людей.
     Здесь, в Кизилташе притих на время Алим. Знали об этом только отузский каведжи, да его подручный — Батал. Но Батал готов был скорее проглотить свой язык, чем выдать Алима. Любил и баловал Алим его. сиротку, маленькую Шашнэ, и слал ей через отца то турецкую феску, то расшитые папучи, то золотую серьгу. Хвастала Шашнэ, показывая подругам новые подарки. Будет большой — и весь кизилташский клад отдаст ей Алим и сам женится на ней. Услышала о том дочь грека-дангалака, сказала отцу. Отец боялся Алима и не любил его, потому что когда боишься — всегда не любишь.
     И к тому же была между ними кровь: убил Алим в разбое родича дангалака. Чуть свет поскакал дангалак в город, а к вечеру в Отузы прибыл начальник и собрал сход.
     Коршуном поглядел он на татар. —  Чтобы курица из деревни не вышла, чтобы голубь за околицей не парил, пока Алим не будет в моих руках.
     И поняли татары, что пришел Алиму конец. Никто не  спал в деревне  в  эту ночь.  Визжал вихрем Шайтан по дороге, ломал деревья по садам, мертвым стуком стучал в двери труса и кидался на прохожего бешеным ливнем.
     Жутко было идти стражам по кизилташской тропе. Жутко дышал лес нагорья, и гулом гудел обложной дождь, сбегая тысячью потоков в ущелья кизилташской котловины.
     Не ждали разбойники в эту ночь никого и, укрывшись в чекмени, спали в Разбойничьей пещере вокруг догоравшего костра.
     Спал и Алим зыбким сном. Видел, будто забыл испить к ночи святой воды, как делал всегда, и вбежал в Святую пещеру, но в источнике вместо воды кипит кровь. А сверху, со скал, свесились кольцами черные змеи, и одна из них, скользкая и холодная, обвила его шею узлом.
     Вскрикнул Алим от боли, открыл глаза и увидел над собой громадного человека, который давил ему грудь и сжимал горло.
     Выскользнул Алим, но удар под сердце лишил его сознания. А когда очнулся, то лежал уже связанным вместе со всей шайкой.
     — Здравствуй, Алим, был ты у меня в гостях, теперь, видишь, я к тебе пришел, — говорил над ним кто-то.
     Потемнело опять в глазах Алима, а когда вновь пришел в себя, был день и несли его на носилках вдоль деревенской улицы. Точно вымерла вся деревня. Ни души не было видно, прятались все от взора начальника. Посмотрел начальник на Алима, точно что-то спросил, и ответил Алим взором: «Знаю, не будет больше джигитов в Крыму».
     А к полудню у сельского правления собрались арбы, к которым были прикованы разбойники. В кандалах лежал Алим и с ним каведжи с Баталом. Все было готово, чтобы тронуться в путь. Собралась вся деревня, вышел из правления начальник; плакала, ласкаясь к отцу, Шашнэ.
     — Не плачь, — сказал начальник девочке, — скоро отец вернется, — и, посмотрев на Алима, добавил, — чуть было не забыл, за мною ведь долг. Помнишь, я обещал, когда Алим будет в моих руках, сто карбованцев тебе? Алим в моих руках — деньги твои.
     — Отдай их ей, — показал Алим на девочку. Арбы медленно двинулись в путь и уже навсегда увезли из гор Алима.
=================
------
Разбойничья пещера
...
     Много лет прошло, как увезли в Сибирь Алима, а старокрымская гречанка, укачивая дитя, все еще поет песенку об удальце, который не знал пощады, когда нападал, но глаза которого казались взглядом лани, когда он брал на руки ребенка.
     И в долгие зимние вечера, когда в трубе завывает ветер и шумит недобрым шумом бушующее море, татары любят, сидя у очага, послушать рассказ старика о последнем джигите Крыма - Алиме, которым гордились горы, потому что в нем жило безумие храброго и потому, что никогда не знали от него обиды слабый и бедняк.
     Шел прямо к сердцу Алимов кинжал, взмах шашки его рассекал пополам человека и заколдованная пуля умела свернуть за скалу, чтобы настичь укрывшегося.
     Как грозы боялись люди Алима и во всей округе только один человек искал встречи с ним. То был старый карасу-базарский начальник, о котором рассказывали, что кулак его тяжелей кантарной гири, а от острого взгляда его не укрыться даже под землей.
     Семь лет подряд только о нем да об Алиме говорил Крым; семь раз за эти годы попадал Алим в руки стражей и семь раз, разбив кандалы, успевал бежать в таракташские леса, в ногайскую степь. А в горах и в степи вся татарская молодежь стояла за него и старые хаджи, совершая намаз, призывали лишний раз имя Аллаха, чтобы он оградил Алима от неминуемой беды.
     Нависла над ним черная туча и знали об этом мудрые старики.
     Ибо нельзя было плясать на одной веревке двум плясунам, как говорил отузский мулла.
     В тот год стояла в Крыму небывалая стужа; терпел бедняк, но было не лучше богачу, так как по дорогам шел стон от Алимова разбоя.
     Алима видели в разных местах, появлялся он в местечках и городах, и был даже слух, что заходил к самому карасубазарскому начальнику - предлагал ему выдать Алима.
     Говорили в народе, что начальник сказал: - Будет Алим в моих руках - сто карбованцев тебе. - Засмеялся Алим и крикнул начальнику: — Вот был Алим в твоих руках, да не умел ты взять его. - Прыгнул в окно и ускакал из города.
     Не догнала погоня. Белый конь Алимов был о трех ноздрях, с тремя отдушинами в груди, чтобы три дня мог скакать без отдыха.
     Тогда двинули со всех сторон стражей и окружили таракташский лес.
     Но Алима не нашли. Успел вовремя предупредить отузский кефеджи, и Алим ушел в Кизильташ. Там была пещера, где укрывались разбойники в ненастье и откуда шел ход в подземелье. А в подземелье хранились Алимова добыча и запасы. Была и другая пещера со святой водой, которая исцеляла раны и удваивала силы людей.
     Здесь в Кизильташе притих на время Алим. Знали об этом только отузский кефеджи, да его подручный Батал. Но Батал готов был скорее проглотить свод язык, чем выдать Алима. Любил и баловал Алим его сиротку, маленькую Шашнэ и слал ей через отца то турецкую феску, то расшитые папучи, то золотую серьгу. Хвастала Шашнэ, показывая подругам новые подарки. Будет большой - весь кизильташский клад отдаст ей Алим и сам женится на ней. Услышала о том дочь грека дангалака, сказала отцу. Отец боялся Алима и не любил его, потому что когда боишься, - всегда не любишь.
     И к тому же была между ними кровь: убил Алим в разбое родича дангалака. Чуть свет поскакал дангалак в город, а к вечеру в Отузы прибыл начальник и собрал сход.
     Коршуном поглядел он на татар.
     — Чтобы курица из деревни не вышла, чтобы голубь за околицей не парил, пока Алим не будет в моих руках.
     И поняли татары, что пришел Алиму конец.
     Никто не спал в деревне в эту ночь. Визжал вихрем Шайтан по дороге, ломал деревья по садам, мертвым стуком стучал в дверь труса и кидался на прохожего бешеным ливнем.
     Жутко было идти стражам по кизильташской тропе. Жутью дышал лес нагорья и гулом гудел обложной дождь, сбегая тысячью потоков в ущелья кизильташской котловины.
     Не ждали разбойники в эту ночь никого и, укрывшись в чекмени, спали в Разбойничьей пещере вокруг догоравшего костра.
     Спал и Алим зыбким сном. Видел, будто забыл испить к ночи святой воды, как делал всегда, и вбегает в Святую пещеру, но в источнике, вместо воды, кипит кровь. А сверху, со скал, свесились кольцами черные змеи, и одна из них, скользкая и холодная, обвила его шею узлом.
     Вскрикнул Алим от боли, открыл глаза и увидел над собой громадного человека, который давил ему грудь и сжимал горло.
     Выскользнул Алим, но удар под сердце лишил его сознания. А когда очнулся, то лежал уже связанным вместе со всей шайкой.
     — Здравствуй, Алим, был ты у меня в гостях, теперь, видишь, я к тебе пришел, - говорил над ним кто-то.
     Потемнело опять в глазах Алима, а когда вновь пришел в себя, был день и несли его на носилках вдоль деревенской улицы. Точно вымерла вся деревня. Ни души не было видно, прятались все от взора начальника. Посмотрел начальник на Алима, точно что-то спросил, и ответил Алим взором: - Знаю, не будет больше джигитов в Крыму.
     А к полудню у сельского правления собрались арбы, к которым были прикованы разбойники. В кандалах лежал Алим и с ним кефеджи с Баталом. Все было готово, чтобы тронуться в путь. Собралась вся деревня, вышел из правления начальник; плакала, ласкаясь к отцу, Баталова Шашнэ.
     — Не плачь, - сказал начальник девочке, - скоро отец вернется, - и, посмотрев на Алима, добавил: - Чуть, было, не забыл, за мною ведь долг. Помнишь, я обещал, когда Алим будет в моих руках, сто карбованцев тебе? Алим в моих руках, - деньги твои.
     — Отдай их ей, - показал Алим на девочку. Арбы медленно двинулись в путь и уже навсегда увезли из гор Алима.
===============
------
Развалины крепости на Крестовой горе
...
В далекие времена в Крыму жило два племени. Народ, населявший побережье, занимался разведением садов, сбором фруктов и ягод и ловил рыбу в море. Люди, находившиеся внутри страны, в лесах, занимались охотой на диких козлов и оленей и скотоводством.
     Не было согласия между береговыми и лесными людьми. Часто шли между ними войны. Разорялись и сжигались селения, многих жителей убивали и уводили в плен.
     В войнах чаще побеждали лесные люди. Закаленные на охоте, они были более смелы, подвижны, жестоки и выносливы. А люди береговые, земледельцы, хуже владели оружием, не привыкли к военным хитростям.
     Правитель лесных жителей имел сына-наследника, юношу смелого, сильного и настойчивого. Юноша еще не знал, любви, да и не было в их стране девушки, достойной его. Он жадно слушал рассказы об иноземных красавицах.
     У юноши был воспитатель-невольник. Он научил многому молодого наследника: стрельбе из лука, метанию из пращи, прыганью, бегу. Любил воспитатель своего воспитанника и рассказывал ему о жизни других народов, об их витязях и девушках. Рассказывал, что у правителя берегового народа есть дочь редкой красоты, такой красоты, что соловьи той страны только о ней и поют. Тайно вызывал юноша невольников, которые видели красавицу, и расспрашивал их, какова она собой.
     Наслушавшись рассказов о красавице, юноша загорелся такой любовью к этой девушке, что только и думал о ней. Все перестало его радовать: охота, скачки, военные игры, состязания, веселые пирушки, рассказы старых воинов о походах и победах и прочие развлечения. Юноша стал мрачен, молчалив, не находил покоя, отказывался от пищи, не спал по ночам, тоскуя о далекой красавице. Он иссох так, что стал похож на свою тень.
     Обеспокоился старый отец юноши, видя перемену в любимом сыне. Настойчиво допытывался о причине, его тоски, но юноша молчал. Старик звал колдунов, жрецов, но никто из них не мог излечить юношу.
     Отец велел верховному жрецу во что бы то ни стало узнать причину скорби сына. Жрец стал следить неотступно за каждым шагом и вздохом юноши, но ничего не мог заметить. И только однажды, когда юноша забылся в дремоте, жрец тихо подкрался к нему, приник ухом к шевелящимся губам и услышал: “О, Зехра, Зехра” и слова великой любви и печали.
     Гадали правитель со своим жрецом, о ком шептал юноша, но не могли догадаться. Не нашлось в их стране девушки с таким именем. Стали искать людей, которые знали бы, кого зовут именем Зехра. И вот один из невольников сказал, что Зехра живет по ту сторону гор. Другие пленники подтвердили, что у правителя береговой страны есть дочь Зехра.
     Тревога и печаль старика-отца сменились страшным гневом, ибо одно упоминание о ненавистном соседе приводило его в ярость.
     Он увидел в любви сына измену отцу и племени, запретил ему даже думать о проклятой иноземке - дочери исконного врага, грозил отцовским проклятием. За юношей был установлен строгий надзор. Но твердое сердце юноши не испугалось угроз отца. Он решил бежать из родной страны и пробраться к береговым людям, чтобы хоть раз взглянуть на свою любовь и исцелить свою душу.
     Долго размышлял юноша, как ему обмануть отца и обойти надзор, однако ничего не придумал. Помог ему дядька-воспитатель. Он достал пастушье платье и в одну темную грозовую ночь проскользнул с переодетым юношей мимо стражи и добрался до ближайшего леса. Всю ночь они бежали по лесным дебрям, скалам, без дорог и тропинок и к рассвету поднялись на пустынную вершину хребта. Здесь беглецы прятались в пещере. Во вторую ночь они по скалам спустились в леса южного склона к прибрежным селениям.
     Как ни трудно было бежать из отеческого дома, как ни трудно было пробираться через горы и дремучие леса, но увидеть красавицу-дочь правителя береговой страны оказалось еще трудней. Всячески старался юноша проникнуть во дворец - все его попытки кончались неудачей. Наконец беглецы придумали такую хитрость. Разучив много песен береговой страны и одевшись странствующими нищими, стали ежедневно петь у дворца правителя, восхваляя его мудрость.
     Долго пели напрасно, однако прекрасный голос молодого певца и настойчивая мольба, выражавшаяся в его песнях, наконец произвели впечатление на красавицу. Вначале она приближалась к воротам и слушала, а затем упросила отца допустить певцов в ее комнату. И тут-то юноша впервые увидел ту, о ком мечтал бессонными ночами и из-за которой покинул отца и родную страну. Долго не мог он прийти в себя от изумления, ибо все мечтания оказались лишь бледной тенью той живой красоты, какую он увидел.
     Девушка тоже скоро обратила внимание на то, что молодой нищий не только обладает звучным голосом, но и прекрасен собой; у него смелые пылкие глаза, а нищенские одежды скрывают сильное гибкое тело.
     Постепенно молодой певец стал отличаться не только в искусстве пения. Он нередко участвовал в состязаниях в стрельбе из лука, метании копья, борьбе и верховой езде. Никто из местных юношей не мог с ним сравниться силой, мужеством и меткостью.
     Много прошло дней, недель, месяцев, прежде чем два любящих сердца открылись друг другу. Беспредельно было их счастье, когда отец красавицы согласился на брак. Счастлив был и отец, когда Зехра наградила его золотокудрым внуком.
     Тем временем правитель горно-лесной страны после бесплодных поисков исчезнувшего сына, после пыток и казни воинов стражи решил, что сын его погиб. Он желал, чтобы юноша лучше умер, чем стал возлюбленным дочери врага. Но когда до него дошел слух, что во вражеской стране какой-то пришлый женился на дочери правителя и что у него родился сын, в душу старика закралось подозрение. Он послал лазутчиков в береговую страну. Безмерна была ярость старика, когда он все узнал.
     Решил злой отец уничтожить сына и все береговое племя. Собрал огромное войско и двинулся в поход. Семь лет и семь зим длилась война. Лились реки крови, воздух наполнялся свистом стрел, и земля дрожала под копытами лошадей. Яростен был натиск свирепых пришельцев. Мужественно защищали свою землю, хижины, жен, детей и стариков береговые жители.
     Зять правителя береговой страны, как лев, бросался вперед, увлекая за собой воинов. Его оружие приносило победу. Но не всегда и не везде он мог быть впереди, а там, где его не было, войска терпели поражение.
     Случилось, что молодой витязь с отборным отрядом бросился на врагов, сея в их рядах смерть, и проник далеко в глубь вражеского стана, стремясь настигнуть своего отца. Тут он оказался окруженным. Стойко бился отряд, но витязь был убит камнем, который метко пустил из пращи его отец. Пали и все воины отряда.
     Ужас объял прибрежных обитателей, и они уже не сопротивлялись. Немногие из них попали в рабство, все остальные были уничтожены, города, деревни и храмы - разрушены, цветущий берег превратился в мрачную пустыню.
     Долго защищался в своем дворце, на месте нынешней Алупки, правитель прибрежной страны. Не могли враги взять дворец. И, чтобы уничтожить его, они стали с вершины Ай-Петри сваливать огромные глыбы, которые со страшной силой катились вниз и разрушали дворец.
     Старый правитель, видя неминуемую гибель, бросился с дочерью и внуком спасаться через потайной подземный ход в крепость на Крестовой горе. С трудом он поднялся по подземному ходу в крепость и с ужасом увидел, что она тоже разрушена и завалена обломками скал. Враги не могли найти беглецов там, но и беглецы не могли выбраться из каменной западни и после долгих страданий и мучений умерли здесь от голода.
     И высятся с той поры развалины крепости на Крестовой горе как памятник людской жестокости и бессмысленной вражды.
===============
------
Родник Святославы
...
     У самого синего моря, на краю крымской земли, стоит древняя Феодосия.
     С юга город омывают морские волны, с севера тянется гряда холмов. А на западе высится гора, у подножия которой журчит источник. К концу дня уходит за гору на отдых солнце. Утром, закончив ночной дозор, опускается за ее вершину луна. Веками люди видели эту гору, но никто никогда не замечал, чтобы на ней росло что-нибудь живое. Даже злой репейник никогда не появлялся на мертвой ее вершине.
     Называют старые люди эту гору Лысой и рассказывают о ней удивительную легенду.
     Давным-давно, когда солнечная Таврия стонала под игом поработителей, а древняя Феодосия - Кафа была центром работорговли, жил здесь богатый и знатный хан Ахмед-Назы.
     В безумствах, в разгуле пролетела молодость.
     В походы он больше не ходил, пил ароматные вина, ел вкусные яства и утешался прекрасными пленницами.
     Много у Ахмед-Назы было прекрасных пленниц, но любил он больше всех Святославу - девушку из Руси. Гордая была Святослава, смелая, как орлица. А как пела! Как играла на гуслях! Заслушаешься! Приведут красавицу к Ахмеду, посветлеет угрюмое лицо старика. Похаживает вокруг, поглядывает на стройный стан, на косы длинные золотистые и только губами причмокивает, а подойти не смеет: взглядом останавливала.
     Поднимет Святослава ясные синие очи, взглянет на хана, усмехнется презрительно - и упадет сердце старика. Словно не она, а он был ее невольником.
     Любили Святославушку и невольницы - за смелый и веселый нрав, за доброе сердце, за поддержку душевную. Если бы не она, изныли бы в тоске, измучились.
     Позвали однажды Святославу играть для хана на гуслях. Запели, заплакали струны под тонкими пальцами. Лежит Ахмед на шелковых подушках, любуется красой девичьей - нежится. Нежился-нежился и заснул. Только этого и ждала смелая девушка. Давно созрел дерзкий план, давно подготовила Святослава пленниц к побегу: выследила, где хранятся ключи и как быстрее скрыться можно.
     Спит хан, похрапывает, а девушка вытащила ключи из шкатулки, открыла потайную дверь гарема и вывела невольниц прямо в степь:
     — Бегите, милые, а я закрою дверь, чтобы задержать погоню.
     Как птички, выпорхнули невольницы на свободу и скрылись в темноте ночи. А Святославушка осталась дверь закрывать.
     Услыхали стражники шум, схватили девушку и притащили к хану. Позеленели, стали холодными, как у змеи, глаза старого деспота. Пятнами покрылись дряблые щеки:
     — За вероломство я могу сжечь тебя заживо! Могу повесить, утопить! Все могу! Но я могу и помиловать, все в моей власти! Подумай хорошо, но знай, только одной ценой можешь искупить вину свою!
     Знала Святославушка цену эту позорную, взглянула на хана презрительно и еще выше подняла гордую голову.
     — Не покоришься? - вскричал Ахмед в ярости. - Заточу в подземелье! Иссушу тебя в неволе!
     И посадили девушку в подземелье, словно заживо похоронили. Долго томилась она в каменной гробнице, так долго, что и сама не помнит сколько. Единственной радостью было для узницы видеть через крошечное оконце, сквозь железную решетку кусочек крымского неба да слышать в тихую погоду, как журчит маленький родничок, пробивающийся из земли у склепа.
     Святослава разговаривала с родничком, как с другом. Пела ему о своей далекой родине, рассказывала о любимой матушке, о братьях, о молоденьком тополечке, что рос в их саду, под окном ее светлицы. А родничок слушал, журчал ей в ответ о чем-то и размывал каменную стену, чтобы пробиться в склеп к узнице.
     Три раза приходил человек от хана и спрашивал: “Покоришься?” И три раза гордая узница говорила: “Нет!”
     На четвертый раз Ахмед пришел сам. Тяжело открылась ржавая железная дверь, пахнуло гнилой сыростью из подземелья… В полосе упавшего сверху света стояла не прежняя красавица, - стройная, румяная, а какая-то тень, похожая на привидение.
     Увидев ее, хан вздрогнул и отшатнулся в ужасе.
     — Вот что бывает с непокорными! - сказал он. - Теперь ты уже никому не нужна. Разве что смерть возьмет тебя…
     — Знать, страшна я стала”, - подумала Святослава, когда хан удалился. И зарыдала.
     И тут, просочившись сквозь стену, упали на землю рядом с узницей чистые, крупные капли родниковой воды и зазвенели:
     — Не плачь, гордая девушка, не горюй, я помогу тебе! Испей воды из родника, умойся ею - и к тебе вернутся сила и красота прежняя…
     Не успела девушка испить несколько глотков, умыться волшебной водицей, как почувствовала в себе силу русскую, волю несгибаемую, красоту сказочную.
     Через день пришли в склеп ханские слуги, увидели Святославу и глазам своим не поверили. Что за чудо! Что за красавица вышла из-под земли! Румяная, свежая, как заря алая.
     Рассказали хану о волшебном роднике. Прибежал тот к родничку, стал пить из него со страшной жадностью.
     — Пей-пей, деспот, я окажу тебе услугу, - журчал родничок.
     Пил Ахмед воду, пил, пока не превратился в большую гору. Так и стоит с тех пор Лысая гора, огромная, некрасивая, и ничего не растет на ней. И нет от нее ни пользы, ни радости человеку.
     Зато о чудесном родничке идет добрая слава. Со всех концов земли едут люди в наш древний и помолодевший город, чтобы набраться здоровья, попить чистой, искристой, как шампанское, минеральной водицы, покупаться в прохладных водах синего моря.
===============
------
Самойло Кошка
...
     Ой, из города из Трапезонта выступала галера в три цвета расцвечена-размалевана. Ой, первым цветом расцвечена - злато-синими флагами увешана; а вторым цветом расцвечена - пушками опоясана; третьим цветом расцвечена - турецким белым сукном покрыта.
     В той галере Алкан-паша, трапезонтское княжа, гуляет, с собой отборных людей имеет: турок-янычар семьсот да четыреста и бедных невольников триста пятьдесят, кроме старшины войсковой.
     Первый старший - Кошка Самойло, гетьман запорожский; второй - Марко Рудой, судья войсковой; третий - Myсий Грач, войсковой трубач; четвертый - Лях Бутурлак, ключник галерный, сотник переяславский, отступник христианский, который тридцать лет был в неволе, а двадцать четыре как стал на воле, отурчился, обасурманился ради панства великого, ради лакомства несчастного!..
     В той галере далеко от пристани отплывали, по морю Черному долго плыли-гуляли, возле Кафы-города пристали, здесь на отдых стали.
     И приснился Алкан-пашате, трапезонтскому княжате, молодому панычу сон дивный-предивный…
     Тогда Алкан-паша, трапезонтское княжа, турок-янычар да бедных невольников вопрошает:
     — Турки, - молвит, - турки-янычары, и вы, бедные невольники. Кто из турок-янычар сможет сон разгадать, тому три града турецких буду даровать. А кто из бедных невольников сможет разгадать, тому вольную велю написать, на свободу велю отпускать”
     Турки это услыхали, - ничего не сказали. Бедные невольники хоть и разгадали, но промолчали. Только Лях Бутурлак, ключник галерный, отступник христианский, отозвался:
     — Как же, - молвит, - Алкан-паша, твой сон разгадать, если ты не хочешь его рассказать?
     — А такой мне, горемыке, сон приснился, чтоб он никогда не сбылся! Снилось мне: моя галера, расцвечена-размалевана, стала вся ободранной, обгорелой; снилось: мои бедные невольники, что были в неволе, стали вольными; снилось: гетьман Кошка Самойло меня на три части разрубил, в море Черное выбросил.
     Как только Лях Бутурлак это услыхал, такие слова сказал:
     — Алкан-паша, трапезонтское княжа, молодой паныч! Сон этот не будет тревожить тебя, вели только мне получше за невольниками надзирать, в ряд их сажать, по две, по три пары старых и новых кандалов ковать, на руки-ноги надевать, красной таволги по два прутья брать, по шеям стегать, кровь христианскую наземь проливать!
     Как только турки это услыхали, от пристани галеру далеко отпускали и бедных невольников к веслам приковали, на глубокую морскую воду выплывали. Как только это услыхали, от пристани галеру далеко отпускали, в город Козлов к девке Санджаковой на гулянье поспешали.
     Вот к городу Козлову прибывали. Девка Санджакова навстречу выходила, Алкан-пашу в город со всем войском заводила. Алкан-пашу за белу руку брала, за столы белые сажала, дорогими напитками угощала. А войско на базаре сажала.
     Но Алкан-паша дорогих напитков не пьет, на галеру двух турок подслушивать шлет, чтобы не мог Лях Бутурлак Кошку Самойла расковать и рядом с собою сажать!
     Вскоре те два турка на галеру прибывали…
     А Самойло Кошка, гетьман запорожский, молвит:
     — Эх, Лях Бутурлак, брат наш старый. Когда-то и ты был в неволе, как мы теперь. Добро учини: хоть нас, старшину, отомкни - пусть и мы в городе побываем, свадьбу панскую повидаем.
     — Эх, Кошка Самойло, гетьман запорожский, батька казацкий! Ты добро учини: веру христианскую ногами потопчи, крест на себе поломай! Будешь веру христианскую ногами топтать, будешь у нашего пана молодого за брата родного.
     Как только Кошка Самойло это услыхал, такие слова сказал:
     — Эх, Лях Бутурлак, сотник переяславский, отступник христианский! А чтоб тебе не дождать, как я веру христианскую буду ногами топтать! Пусть я до смерти в беде да в неволе буду жить, но хочу в земле казацкой голову христианскую сложить. Ваша вера поганая, земля проклятая!
     Как только Лях Бутурлак это услыхал, Кошку Самойла бить по лицу стал.
     — Ой, - молвит, - Кошка Самойло, гетьман запорожский! Будешь ты меня верой христианской допекать, буду тебя пуще всех невольников стеречь. Велю в старые да новые кандалы заковать, велю тебя цепями трижды опоясать!
     А те два турка это услыхали, к Алкан-паше приходили, такие слова говорили:
     — Алкан-паша, трапезонтское княжа, спокойно гуляй! Хорошего ключника имеешь. Он Самойла Кошку по лицу бьет, в турецкую веру обращает.
     Тогда Алкан-паша, трапезонтское княжа, большую радость имело, пополам дорогие напитки разделяло: половину на галеру отсылало, половину с девкой Санджаковой распивало.
     Стал Лях Бутурлак дорогие напитки пить-попивать, стали его голову казацкую думы одолевать: “Боже, есть у меня что пить, в чем ходить, только не с кем мне о вере христианской поговорить”.
     И к Самойле Кошке, он приходит, рядом с собой сажает, дорогой напиток по два, по три кубка наливает. А Самойло Кошка по два, по три кубка в руки брал, то в рукав, то за пазуху, то на пол выливал. А Лях Бутурлак по одному выливал и так напился, что с ног свалился.
     Тогда Кошка Самойло смекнул: Ляха Бутурлака, как дитя, в постель уложил, а сам восемьдесят четыре ключа из-под подушки вынимал, на пять невольников один ключ давал и тихо говорил:
     — Казаки-братья, хорошо старайтесь, друг друга отмыкайте, но кандалы с рук и ног не снимайте, полуночи дожидайтесь!
     Тогда казаки друг друга отмыкали, кандалы с рук и ног не снимали, полуночи дожидались. А Кошка Самойло недолго думал-гадал, себя, как бедного невольника, цепями трижды обмотал, полуночи дожидаться стал.
     Стал полуночный час наступать, стал Алкан-паша с войском на галеру прибывать. Как только на галеру прибыл, такие слова молвил:
     — Вы, турки-янычары, не очень шумите, моего верного ключника не разбудите. Сами же меж рядами идите, каждого невольника осмотрите, ибо ключник нынче подгулял, как бы кому поблажки не дал.
     Тогда турки-янычары свечи в руки брали, по рядам ходили, каждого невольника проверяли. Бог помог: за замки руками не брались!
     — Алкан-паша, спокойно почивай, хорошего и верного ключника имеешь. Он бедных невольников в ряд сажал, по три, по две пары старых и новых кандалов надевал, а Кошку Самойла цепями трижды опоясал.
     Тогда турки-янычары в галеру заходили, спокойно спать ложились. А кто пьян был, кого сон сморил, те у пристани козловской спать легли.
     Тогда Кошка Самойло полуночи дождался, кандалы с рук и с ног поснимал, в море Черное побросал, в галеру заходил, казаков разбудил. Сабли булатные на выбор выбирает, к казакам слово обращает:
     — Вы, панове-молодцы, кандалами не стучите, шума не подымайте, никого из турок в галере не разбудите.
     Это казаки и сами хорошо понимали, кандалы с себя снимали, в море Черное бросали, ни одного турка не разбудили.
     Тогда Кошка Самойло казакам слово молвил:
     — Вы, панове-молодцы, постарайтесь, со стороны города Козлова нападайте, турок-янычар в пух и прах рубите, а которых и живьем в море бросайте!
     Тогда казаки со стороны города Козлова нападали, турок-янычар в пух и прах рубили, а которых и живьем в Черное море бросали. А Кошка Самойло Алкан-пашу взял, на три части порубил, в море Черное побросал, казакам сказал:
     — Казаки-молодцы! Хорошо старайтесь, всех в Черное море бросайте, только Ляха Бутурлака не рубите, в войске как ярыгу войскового оставляйте.
     Тогда казаки постарались, всех турок в Черное море побросали, только Ляха Бутурлака не зарубили, в войске как ярыгу войскового оставили.
     Тогда галеру от пристани отпускали, Черным морем далеко плыли-гуляли.
     В воскресенье утром рано то не сизая кукушка куковала, то девка Санджакова возле пристани ходила, белые руки ломала, горько причитала:
     — Алкан-паша, трапезонтное княжа! За что же ты на меня великий гнев имеешь, почему сегодня от меня так рано уезжаешь? Пусть бы я от отца-матери позор приняла, но с тобою хоть одну ночь переночевала!
     А еще в воскресенье в полдень Лях Бутурлак пробуждается, по сторонам смотрит, удивляется, что ни одного турка на галере не видно. Тогда Лях Бутурлак с постели подымается, к Кошке Самойле приходит, в ноги кланяется, слово молвит.
     — Ой, Кошка Самойло, гетьман запорожский, батько казацкий! Не будь же ты таким ко мне, каким я был в конце жизни своей к тебе. Бог да помог тебе неприятеля победить, но не сумеешь ты в земли родные доплыть. Мудро учини: половину казаков в кандалах к веслам посади, половину в дорогие турецкие одежды наряди. Как будем от города Козлова к Царьграду подплывать, будут из города Царьграда двенадцать галер выбегать, будут Алкан-пашу с девкой Санджаковой поздравлять, то как ты будешь перед ними ответ держать?
     Как Лях Бутурлак научил, так Кошка Самойло, гетьман запорожский, и учинил: половину казаков в кандалах к веслам посадил, а половину в турецкие дорогие одежды нарядил.
     Стали от Козлова к Царьграду подплывать, стали из Царьграда двенадцать галер выбегать, стали из пушек палить, Алкан-пашу с девкой Санджаковой поздравлять. Тогда Лях Бутурлак недолго думал-гадал, на нос галеры выходил, турецкой белой чалмою махал. Один раз молвит по-гречески, другой по-турецки:
     — Вы, турки-янычары, не шумите, потихоньку от галеры отплывите, потому что он подгулял, теперь почивает, с похмелья страдает. К вам не выйдет, головы не подымет. Говорил: “Как обратно плыть буду, вашей милости вовек не забуду”.
     Тогда турки-янычары от галеры отплывали, к городу Царьграду направлялись, из двенадцати пушек салютовали. Тогда казаки хорошо постарались и себе семь пушек заряжали - салютовали.
     Когда в Лиман-реку входили, Днепру-Славуте низко поклонились:
     — Хвалим тя, господи, и благодарим! Были пятьдесят четыре года в неволе, а теперь не даст ли нам бог хоть бы час побыть на воле!
     А на острове Тендрове Семен Скалозуб с войском на заставе стоял да на ту галеру глядел, казакам своим говорил:
     — Казаки, панове-молодцы! Что сия галера бродит? Или войска царского много возит, или за большой добычей шныряет? Так вы постарайтесь, по две, по три пушки заряжайте, да эту галеру грозными пушками привечайте, гостинца ей дайте! Если турки-янычары - в пух и прах рубите! Если бедные невольники - помощь окажите!
     Тогда казаки сказали:
     — Семен Скалозуб, гетьман запорожский, батько казацкий! Ты, наверное, сам боишься и нас, казаков, пугаешь. Сия галера не бродит, и войска царского не возит, и за добычею не шныряет. Это, может, давний бедный невольник из неволи убегает.
     — А вы не доверяйте, хоть две пушки заряжайте, тую галеру грозными пушками привечайте, гостинца ей дайте. Если турки-янычары - в пух и прах рубите, если бедные невольники, помощь окажите!
     Тогда казаки, как дети, неладное затевали: по две пушки заряжали, тую галеру грозными пушками привечали, три доски в судне пробивали, воды днепровской напускали…
     Тогда Кошка Самойло, гетьман запорожский, недолго думал-гадал, на нос галеры выступал, красные хоругви старые с крестами из кармана вынимал, те хоругви распускал, сам низко голову склонил:
     — Казаки-панове, молодцы! Эта галера не бродит, войска царского не возит, за добычей не шныряет. Это давний бедный невольник Кошка Самойло из неволи убегает. Были пятьдесят четыре года в неволе, теперь не даст ли нам бог хоть бы час побыть на воле…
     Тогда казаки в каюки скакали, тую галеру за малеванные борта цепляли, к пристани подтянули.
     Тогда: злато-синие флаги - казакам, парчовую одежду - атаманам, турецкое бело сукно - казакам-белякам на кафтаны, а галеру поджигали.
     А серебро-злато на три части делили: первую часть брали - церкви отдавали, святому межигорскому спасу, трехмировскому монастырю, святой сечевой покрове давали, которые давно еще на казацкие деньги воздвигали, чтоб за них с утра до вечера милосердного бога молили; а другую часть меж собой делили; а третью часть брали, в круг садились, пили да гуляли, из семипядных пищалей палили, Кошку Самойла с волей поздравляли.
     — Здорово, - молвят, - Кошка Самойло, гетьман запорожский. Не погиб ты в неволе, не погибнешь с нами, казаками, и на воле!
     Правда, панове, сложил голову Кошка Самойло в Киеве - Каневе монастыре!
     Слава не умрет, не поляжет!! Будет слава славная помеж казаками, помеж друзьями, помеж добрыми молодцами.
===============
------
Святая кровь
...
     Что это за рой кружится над церковкой, старой туклукской церковкой греческих времен?
     Не души ли погибших в святую ночь Рождества!
     Еще не знали в Крыму Темир-Аксака, но слух о хромом дьяволе добежал до Тавра, и поднялся в долине безотчетный страх перед надвигавшейся грозой.
     Плакали женщины, беспокойно жались к матерям дети и задумывались старики, ибо знали, что когда набегает волна, - не удержаться песчинке.
     Скорбел душой и отец Петр, благочестивый старец, не носивший зла в сердце и не знавший устали в молитве. Только лицо его не выдавало тревоги. Успокаивал до времени священнослужитель малодушных и учил мириться с волей Божьей, как бы не было тяжко подчас испытание. Так шли дни, близилось Рождество - праздник, который с особенной торжественностью проводили греки в Туклуке.
     По домам готовились библейки, выпекалась василопита, хлеб св. Василия с монетой, которая должна достаться счастливейшему в Новом году.
     Лучше, чем когда-либо, поднялся хлеб Зефиры, двадцатилетней дочери Петра, и мечтала Зефира, чтобы вложенная ею в хлеб золотая монета досталась юноше, которого ждала она из Сугдеи с затаенной радостью. Только не пришел он, как обещал. Стало смеркаться, зазвучало церковное било вечерним призывом, а юноши все не было. Склонив в печали голову, стояла в церкви девушка, слушая знакомые с детства молитвенные возгласы отца.
     И казалось ей, что никогда еще не служил отец так, как в эту ночь. Точно из недр души, из тех далеких пределов, где человеческое существо готово соприкоснуться с божественным откровением, исходило его благостное слово.
     Веяло от него теплом мира, и под песенный напев, в тумане сумерек, при мерцании иконостасных лампад, чудился кто-то в терновом венце, учивший не бояться страданий.
     Каждый молился, как умел, но тот, кто молился, понимал, что это так.
     Смолк священник, прислушался. С улицы доносился странный шум. Смутились прихожане. Многие бросились вон из церкви, но не могли разобрать, что делалось на площади. Они только слышали дикие крики, конский топот, бряцание оружия, проклятие раненых.
     Побледнел, как смерть, отец Петр. Сбылось то, что поведал ему когда-то пророческий сон.
     — Стойте, - крикнул он обезумевшей от ужаса толпе. - И слушайте! Бог послал тяжкое испытание. Пришли нечестивые. Только вспомним первых христиан и примем смерть, если она пришла, как подобает христианам. В алтаре, под крестом, есть подземелье. Я впущу туда детей и женщин. Всем не поместиться, пусть спасутся хоть они.
     И отец Петр, сдвинув престол, поднял плиту и стал впускать детей и женщин по очереди.
     — А ты? - сказал он дочери, когда она одна осталась из девушек. - А ты?
     — Я при тебе, отец.
     Благословил ее взором отец Петр и, подняв высоко крест, пошел к церковному выходу.
     На площади происходила последняя схватка городской стражи с напавшими чагатаями Темура.
     С зажженной свечой в одной руке и крестом в другой, с развевающейся белой бородой, в парчовой ризе, стоял отец Петр на пороге своей церкви, ожидая принять первый удар.
     И когда почувствовал его приближение, - благословил всех.
     — Нет больше любви, да кто душу свою положит за други своя.
     И упал святой человек, обливаясь кровью, прикрыв собой поверженную на пороге дочь. Слилась их кровь и осталась навеки на ступенях церковки.
     И теперь, если вы посетите эту деревню, маленькую церковку, вы, если Господь осенит вас, увидите следы святой крови, пролитой праведным человеком когда-то, много веков назад, в ночь Рождества Христова.
===============
------
Святая могила
...
     Это было лет триста назад, а может быть и больше. Как теперь, по долине бежал горный поток; как теперь, зеленели в садах ее склоны и, как теперь, на пороге деревни высился стройный минарет Отузской мечети.
     В двух шагах от нее, где раскинулся вековечный орех, стояла тогда, прислонившись к оврагу, бедная сакля хаджи Курд-Тадэ.
     Ни раньше, ни потом не знали в деревне более праведного человека.
     Никто никогда не слышал от него слова неправды, и не было в окрестности человека, которого не утешил бы Курд-Тадэ в горе и нужде.
     Бедняк не боялся отдать другому кусок хлеба и на случайные гроши успел сходить в Мекку и вырыть по пути два фонтана, чтобы утолять жажду бедного путника.
     Святое дело, за которое Пророк так охотно открывает правоверному двери рая.
     — Святой человек, - говорили в народе, и каждый с благоговением прижимал руку к груди, завидев идущего на молитву хаджи.
     А шел он творить намаз всегда бодрой походкой не уставшего в жизни человека, хотя и носил на плечах много десятков лет.
     Должно быть, Божьи ангелы поддерживали его, когда старые ноги поднимались по крутым ступенькам минарета, откуда он ежедневно слал во все стороны свои заклинания.
     И было тихо и радостно на душе; светло - точно Божий луч начинал уже доходить до него с высоты небесного престола.
     Но никогда нельзя сказать, что закончил жить, когда еще живешь.
     Как ни был стар хаджи Курд-Тадэ, однако радостно улыбался, когда глядел на свою Раймэ, земной отзвук гурий, которые ждали его в будущем раю.
     Когда падала фата и на святого хаджи глядели ее жгучие глаза, полные ожидания и страсти, сердце праведника, дотоле чистый родник, темнилось отражением греховного видения.
     И забывал хаджи старую Гульсун, верного спутника жизни. А Раймэ, ласкаясь к старику, шептала давно забытые слова и навевала дивные сны давних лет.
     Пусть было б так. Радуешься, когда после зимнего савана затеплится, зазеленеет земля; отчего было не радоваться и новому весеннему цветку.
     И не знал хаджи, какие еще новые слова благодарности принести Пророку за день весны на склоне лет.
     И летело время, свивая вчера и сегодня в одну пелену.
     Только раз, вернувшись из сада, не узнал старик прежней Раймэ. Такие глубокие следы страданий отпечатались на ее прекрасном лице; такое безысходное горе читалось в ее взоре.
     — Раймэ, что с тобой”, подумал он, но не сказал, потому что замкнулись ее уста.
     И подул ночью горный ветер и донес до спящего Курд-Тадэ речь безумия и отчаянья.
     — Милый, желанный, свет души моей. Вернись. Забудь злую чаровницу. Вернись к своей любимой, как ты ее называл. Вернись навсегда. Скоро старый закроет очи, и я буду твоей, твоей женой, твоей маленькой, лучистой Раймэ.
     Проснулся Курд-Тадэ и не нашел рядом с собой юного тела, а на пороге сеней в безысходной тоске рыдала, сжимая колени, молодая женщина.
     Чуть-чуть начинало светать. Скоро муэдзин пропоет с минарета третью ночную молитву. Хаджи, никем не замеченный, вышел из усадьбы и пошел к Папас-тепэ.
     На середине горы некогда находился греческий храм, и от развалин храма вилась по скале на самый верх узкая тропинка.
     Никто не видел, как карабкался по ней старый Курд-Тадэ, как припал он к земле на вершине горы, как крупная слеза скатилась впервые из глаз святого.
     Не знал хаджи лжи. А ложь, казалось, теперь стояла рядом с ним, обвивала его, отделяла, как густой туман, душу его от вершины горы, к которой он припал.
     И услышал он голос Духа. И ответил хаджи на этот голос голосом своей совести:
     — Пусть молодое вернется к молодому и пусть у молодости будет то, что она боится потерять.
     Если угодна была моя жизнь Аллаху, пусть Великий благословит мое моление.
     И в молении, не знающем себя, душа святого стала медленно отделяться от земли и уноситься вдаль, в небесную высь.
     И запел в третий раз муэдзин.
     И голос с неба казался далеким эхом: - Да будет так.
     С тех пор на гору к могиле святого ходят отузские женщины и девушки, когда хотят вернуть прежнюю любовь.
===============
------
Сказание о Джаныке из Кырк-Ора
...
     Вот смотри, крепкие стены Кырк-ора, ух, какие крепкие! Если ты вот так даже руки разведешь, стену все равно не обнимешь. Толстые стены, крепкая крепость. И ворота железные, и замки, наверное, каждый с пуд. А за стенами кто жил, знаешь?
     Тохтамыш-хан. Что сказать о нем? Тохтамыш-хан - это мало сказать! Какой был хан? Не хотят глаза смотреть, такой страшный был. У него - люди говорили - тело шерстью поросло, он был рыжий, голова у него была, как у барана, зрачки у него поперек глаз стояли, таких глаз у человека не бывает.
     Он никогда не кричал, Тохтамыш-хан, но люди даже шепота его боялись. Богат был Тохтамыш. А где ты видел бедного хана? Всего было у него. В его каменных пещерах стояли сундуки богатые, сундуки с большими замками. Но, женщина, лучше не открывай ты крышки этих сундуков. Если откроешь, глупая, ты подумаешь, что солнце украли и спрятали в сундук, посмотришь и ослепнешь.
     Это не солнце, это богатые одежды с камнями драгоценными, золото нашито на одежды. Только ты их руками не трогай, не надо, пусть лежат. Липкие они, потому что богатство Тохта-мыш-хана по рекам крови пришло, пришло и легло в сундуки. Стерегут эти сундуки каменные пещеры, каменные стены и каменное сердце Тохтамыш-хана.
     Никого не любил Тохтамыш-хан, а какой хан кого любит?
     Была у него в гареме девушка, звали ее Джаныке. И вправду, она была джаныке - душевная. Добрая была, ласковая, как ребенок, как мать всем ласковая.
     Красивая была Джаныке. Только в груди у Джаныке какая-то птица всегда ютилась. Так думала Джаныке. Не знала, глупенькая, что в груди у нее большой недуг, болезнь страшная. Отца, матери у нее не было, а Тохтамыш купил ее в Бахчисарае, внизу, купил девочку и спрятал, как голубя в клетку, и растил для себя в своем гареме, а чтобы люди не говорили плохого, дочерью назвал.
     Все боялись Тохтамыша, и маленькая Джаныке боялась. Придет в гарем Тохтамыш, спросит, как живешь? Живу, говорит Джаныке. Большую рыжую руку положит хан нa ее голову, и казалось Джаныке, что голова отвалится.
     Всего много у Тохтамыша, но самое главное сокровище - Джаныке.
     Однажды пришла беда на Тохтамыша. Крепость Кырк-ор окружили враги, с двух сторон шли. Большое войско. Они били в даул, они кричали, они уже радовались. Знали враги: в крепости воды нет, а без воды как жить будешь? Знали враги, что им не нужно головами в камни стучать. Подождем, говорили, у нас времени много.
     Вода у нас, хлеб у нас, а Тохтамыш-хан, когда заставим, он сам свои железные ворота откроет, он сам на шелковой подушке ключи вынесет и попросит: примите, все ваше. Так говорили враги. А за стеной Тохтамыш-хан ходил, как дикий зверь, как барс злой, страшный.
     Нет воды, а дни идут, а птица Клафт ни разу свои крылья не раскрыла над Кырк-ором, и люди скоро стали падать, как падают осенние листья. Каменное сердце было у Тохтамыша. Он боялся за свои сокровища, а людей не жалел. Он заставил их бросать камни вниз, на врагов, и злобно говорил своим людям:
     — Думаете, я своими руками открою ворота? Если у меня камней не хватит, я ворота вашими головами забросаю.
     Люди сначала боялись, а потом уже ничего не чувствовали, им было все равно. Без воды разве будешь жить?
     И стало тихо в крепости Кырк-ор, никто не пел песен. У матерей из груди не только молока - крови не выдавишь, и падали быстрей всех маленькие дети. Как было их жалко! А воды все нет. Джаныке в гареме дивилась: почему так тихо в Кырк-оре, почему никто ничего не говорит, почему даже собаки не лают? А няньки в ответ только плечами пожимали; няньки знали, а сказать нельзя. Потом к Джаныке в гарем пришел мальчик - пастушок Али. Он пришел, смиренно опустил голову и сказал так:
     — Слушай, Джаныке. Вот видишь, я мужчина, а не смотрю на тебя, пусть мои глаза не оскорбят тебя, девушку. Не бойся, выслушай меня, я ведь пришел от народа. Слушай, Джаныке, люди о тебе говорят, что никогда ты не сказала неправды, что твои розовые губы никого не обидели. Слушай, Джаныке, люди еще говорят, - дрожа от испуга, говорил Али, - что ты не дочь Тохтамыша, что ты наша, оттуда из Эски-Юрта, что тебя купил Тохтамыш. Если так, Джаныке, то как же твое сердце терпит, как же ты народу не поможешь? Слушай, что я тебе скажу: там далеко, но ты не бойся, там вода поет, пойдем…
     — А зачем нужна вода? - спросила Джаныке.
     — Ты не знаешь? Во всем Кырк-оре нет ни капли воды, маленькие дети падают, умирают, и никто не может спасти их. Я хотел проползти туда, где вода, но у меня широкие плечи, а ты - люди говорят про тебя, ты тонка, как веточка, ты всюду проникнешь, - ты будешь проползать в расщелину и доставать оттуда воду, она там поет, а я понесу ее в водоем. Пойдем, ты же наша.
     — Что ты, мальчик, - ответила Джаныке, - разве я смею, я же девушка, мне нельзя быть с тобой, мальчиком. Меня проклянет небо, все меня проклянут, все от меня отвернутся, даже ты, когда вырастешь и станешь большим мужчиной, ты будешь на меня пальцем показывать, и мне нужно будет тогда умереть.
     — Не бойся, Джаныке, - просил мальчик, - пойдем, Джаныке, пойдем, мы так сделаем, что никто нас не увидит, а грех я на себя весь приму.
     — Хорошо, - сказала Джаныке, и они пошли.
     Всю ночь девушка и мальчик маленькими бурдюками таскали воду в городской водоем, и уже стало в водоеме воды столько, сколько в маленьком море, и еще носили, и еще носили, а потом, когда уже брызнуло солнце, когда стало хорошо на небе, вдруг из груди девушки улетела птица, даже видела маленькая Джаныке, как она высоко-высоко в небо понеслась. Потом ей стало очень больно, и она упала.
     И упала она лицом на землю. Лицом вниз упала Джаныке, она матери всех матерей стала жаловаться - земле.
     Когда стало светло, пришли люди. Первыми появились маленькие люди - дети. Они увидели воду и сказали просто, как мудрецы: “Смотрите, вода!”, и стали пить. А потом бегали всюду и кричали: “Вода! Вода!” А большие люди не поверили, но маленькие люди все говорили: “Смотрите, вода! Вода!”
     И весело все повторяли это слово и стали пить воду. А потом увидели, что Али-пастух плачет около какого-то тела, которое лежит на земле, такого маленького, тонкого.
     Когда повернули его лицом кверху, увидели и испугались.
     — Джаныке!
     И тогда все понял народ, и сказал тогда народ:
     — Здесь лежит прекраснейшая из прекрасных, роза райских садов. О люди, уготовьте ей лучшее место в сердцах своих!..
===============
------
Сказание о царице Феодоре
...
Давно это было, много веков прошло с тех пор, а память народная передает из поколения в поколение предание о славной и мужественной красавице Феодоре - царице Сугдейской.
     Доброта, ясный ум и мудрость в государственных делах снискали ей народную любовь. Слава о красоте Феодоры соперничала со славой о прекрасной стране на берегу Черного моря, которой она управляла, и богатом городе Сугдее, где жила в своем дворце на склоне горы.
     А красота Феодоры могла очаровать всякого. У нее были тонкие черты лица, смуглая кожа, глубокие черные глаза и темные волосы. В движениях гибкого тела чувствовались ловкость, сила и неутомимость. Многие знатные вожди желали назвать прекрасную деву своей женой. Одни предлагали ей свои богатства, другие - славу, добытую мечом в сражениях, третьи - молодость, красоту, четвертые - знатность рода. Всех отвергала Феодора: она дала обет безбрачия, чтобы всю жизнь быть независимой и все свои силы направлять на благо своего царства.
     Любимым жилищем царицы был замок на вершине скалы. С орлиной высоты верхнего замка Феодора любовалась далекими горами, побережьем моря, вдоль которого до самой Медведь-горы простирались ее владения, цветущими долинами и городом, лежавшим у подножия скалы. К городу вели многочисленные дороги, широко раскинулась гавань с кораблями.
     Видела Феодора, как спешили в Сугдею караваны верблюдов, груженных товарами, ветер доносил до нее лязг якорных цепей и скрип корабельных снастей. В Сугдее на огромном торжище встречались торговые люди из разных стран. Здесь были и русские купцы, именовавшие Сугдею Сурожем и привозившие из Руси драгоценные меха: горностаевые, бобровые. Венецианцы со своих галер выгружали полотна, тонкие сукна, фрукты и оливковое масло.
     Из южных степей, с берегов Волги в Сугдею шли хлеб, рыба, икра, шерсть. Китай, Туркестан, Аравия и Индия посылали пряности, драгоценные камни, парчу и бархат, шелка и индиго, опиум и благовония, ковры и оружие.
     Но все чаще становилось суровым лицо Феодоры. Сгущались тучи над богатой страной: на севере к границам ее подступали орды татар, а на востоке в соседнем городе Кафе обосновались хитрые и коварные генуэзцы. Из Кафы генуэзцы готовились нанести удар по благословенной Сугдее. Волновал царицу и раздор, проникший в среду ее приближенных, причиной которого была она сама.
     С детских лет Феодора росла вместе с двумя сыновьями одного из местных князей - близнецами Ираклием и Константином, очень похожими друг на друга лицом и ростом. Она разделяла с мальчиками их игры и забавы, не уступая им ни в чем: ни в беге, ни в скачках на коне, ни в стрельбе из лука. С возрастом детская привязанность к Феодоре перешла у юношей в чувство любви. Соперничество в любви поссорило братьев.
     Однажды, оставшись с Феодорой наедине, Ираклий, волнуясь, сказал ей:
     — Феодора, забудь свой суровый обет, позволь назвать тебя женою!
     Но девушка твердо ответила ему:
     — Девичью судьбу, свободную, вольную, я дала обет не менять никогда. И от обета не откажусь.
     — Царица! - взмолился Ираклий.
     — Нет! Не мужем, а братом я буду звать тебя, - ответила девушка. - Знай, Ираклий, что лютая смерть мне гораздо милей, чем удел жены. Совсем другое у меня на душе.
     С этими словами рассерженная царица удалилась. А отвергнутый юноша стал мрачен и грозен - терзали его злоба и жажда мести. Не раз говорил он себе: “Запомню я, змея, твои слова, что смерть тебе милее. Свершится все, что выбрала ты себе, твой жребий уж близок!”
     С тех пор Ираклий затаил мысль: или любой ценой овладеть Феодорой, а вместе с нею и властью над страной, или погубить Феодору. Он часто удалялся в дикие ущелья и дремучие леса и на свободе обдумывал, как отстранить брата-соперника и осуществить свои властолюбивые мечты.
     Второй брат - Константин, в противоположность Ираклию, был добр и честен. Нежно любя Феодору, он помнил об ее обете и даже не помышлял о том, чтобы она нарушила его, не искал власти; его желанием было находиться возле любимой и помогать ей.
     Ираклий решился на предательство. Пробравшись в Кафу, он убедил генуэзского консула напасть на Сугдею, обещая помочь при взятии города. В уплату за свое вероломство изменник потребовал отдать ему Феодору.
     Вскоре, как стая коршунов, под стенами Сугдеи собралась черная рать генуэзцев. Два месяца длилась кровопролитная битва. Во главе защитников города были Феодора и Константин. Везде, где появлялись неустрашимая царица и ее верный спутник, воины с удесятеренной силой отбивали натиск врагов.
     Наконец Ираклию удалось пробраться в город. Пользуясь своим сходством с братом, он ночью подошел к городским воротам якобы для проверки часовых. Усталые воины, не видя опасности, отдыхали в башне, у ворот стоял лишь один человек из стражи. Подойдя к воину, предатель зарубил его мечом и мгновенно открыл ворота, за которыми находились притаившиеся генуэзцы.
     Прежде чем защитники Сугдеи сумели опомниться, вражеские воины ворвались в город. Началась ожесточенная битва на его улицах. Но силы были неравными. Враги одолевали. К утру Сугдея была в их власти. Феодора, Константин с частью воинов и жителей через пролом в стене бежали на запад и укрылись в крепости Алустон.
     Напрасно искал Ираклий своего брата среди убитых, напрасно ожидал он, что приведут к нему пленную Феодору! Как громом поразила его весть, что они благополучно бежали из захваченного города.
     Вскоре галеры кафийцев показались у Алустона. Из всех окрестных поселений жители уходили под защиту стен крепости и готовились к обороне. Началась осада. Войска генуэзцев много раз шли на приступ, но население обороняло город все ожесточенней. Мужчины, женщины и дети - все были на укреплениях, мечами, кольями, топорами отбивали неприятелей, кипятили смолу и масло и обливали ими осаждающих, бросали в них камни.
     Тогда генуэзцы подвезли стенобитные орудия и стали таранами разрушать крепостные стены и башни. Видя, что города не удержать, Феодора вывела из Алустона воинов и жителей, и они скрылись на Кастель-горе.
     Казалось, сама природа позаботилась о том, чтобы сделать куполообразную вершину Кастель-горы неприступной. Редкий смельчак решился бы одолеть ее почти отвесные склоны, падающие к морю и в долину. Только с севера небольшой пологой седловиной соединяется она с Главной грядой Крымских гор. Недаром в глубокой древности избрали люди эту гору для укрытия от врагов, и до сих пор путь к ее вершине преграждают остатки мощных стен.
     Через некоторое время генуэзцы подошли к оборонительной стене и воротам, защищавшим единственное уязвимое место крепости. Не надеясь на успех штурма, враги решили окружить гору и голодом вынудить Феодору сдаться.
     Но выжидание не входило в расчеты Ираклия, ему не терпелось заполучить девушку немедленно. Он снова предложил захватчикам свою помощь и по известному ему подземному ходу проник ночью в крепость. И снова воины Феодоры были обмануты сходством двух братьев-близнецов. Ираклий сумел беспрепятственно добраться до ворот. В это время он увидел Константина, стоявшего у бойницы.
     Незаметно подкравшись к брату, Ираклий нанес ему смертельный удар кинжалом. Бросившись к воротам, предатель отодвинул засов, и генуэзцы ворвались в крепость. Началась схватка. На шум битвы выбежала Феодора, но в это время дорогу ей преградил Ираклий. Приняв его за Константина, царица с тревогой спросила:
     — Где враги?
     — Они в крепости! Ты моя, Феодора, я спасу тебя! - закричал Ираклий.
     Узнав изменника, царица в одно мгновение занесла меч:
     — Будь проклят, предатель!
     Отсеченная голова Ираклия покатилась к ее ногам. Феодора ринулась в гущу битвы.
     Взошла луна и осветила страшное ночное сражение на Кастель-горе. Жители Сугдеи и Алустона отчаянно бились с генуэзцами. Ручьями лилась кровь. В первых рядах воинов сражалась Феодора. Враги не знали пощады от ее меча, она была вся изранена, кровь струилась по ее телу, но бледное лицо было гневно, огромные глаза сверкали яростью, голос звенел, зовя в бой воинов. Феодора была прекрасна в эти последние минуты своей жизни, враги пятились от нее, как от грозного видения. Но слишком неравны были силы… Пала Кастель.
     На юго-западном склоне горы, там, где нет растительности, на сером фоне утесов и сейчас еще видны темные полосы. Это, как передает народная молва, ручьи запекшейся крови защитников крепости, до последнего человека сражавшихся с захватчиками-генуэзцами и павшими в битве во главе со славной своей царицей, девушкой-воином Феодорой.
===============
------
Сказка   о сорока плешивых и одном косом
…
     Давным-давно, так что и сказать нельзя, было ли то в самом деле или не было, жили в одном царстве сорок плешивых и один косой. И обделила судьба этих плешивых разумом, но одарила, зато косого хитростью и сноровкой.
     И было в хозяйстве у каждого из друзей по одной корове. Ежедневно выгоняли они своих коров на пастбище и оставались там на целый день. Так продолжалось до тех пор, пока косой не сказал однажды своим товарищам.
     — Вот что, дорогие друзья. Каждый день выгоняем мы сорок одну корову и сами отправляемся вслед за ними на пастбище. Не лучше ли будет, если каждый из нас по очереди будет пасти все стадо?
     Обдумали хорошенько плешивцы совет косого и решили, что так и вправду будет лучше. И стали со следующего дня заниматься этим делом по одиночке. Так прошло еще сорок дней.
     Когда наступил сорок первый день и очередь подошла к советчику, он заявил всем остальным:
     — За то, что научил я вас уму-разуму, должны вы освободить меня от этой обязанности и выполнять ее вместо меня сами. Не даром же придумал я для вас такое облегчение.
     Заподозрили тут плешивцы косого в лукавстве, обругали его и исключили его корову из общего стада. Ничего не оставалось тому делать, как взять свою скотину и уйти от товарищей. Выбрал он себе хороший чаир, построил на нем саклю и стал ходить за своей коровой самостоятельно.
     Спустя немного времени плешивцы, пересчитывая как-то свое стадо, обнаружили в нем не сорок, а сорок одну корову. Проверили внимательно стадо еще раз и видят, что сорок первая корова — та, которая принадлежит косому.
     Рассердились плешивцы еще больше, да и прирезали эту корову.
     Когда косой обнаружил пропажу, пустился он на поиски и к вечеру нашел свою корову в лесу зарезанной. Нечего было делать, распотрошил он тушу, забрал мясо, а шкуру очистил от шерсти и высушил на солнце.
     Через три дня взял эту шкуру и понес в город, чтобы продать там ее на базаре. До города было далеко, и дошел туда косой уже к вечеру. Так как было поздно, направился он на поиски ночлега и увидел на одной улице открытые ворота. Вошел он во двор, постучал в дверь сакли и попросил хозяйку, которая ему открыла, приютить его у себя до утра.
     — Как же быть? — ответила женщина. — Мужа-то моего нет дома, а неприлично женщине впускать на ночлег мужчину. Ну да на одну ночь принять можно. Входи, добрый человек, будь божьим гостем, вижу я, что ты парень не промах.
     И, мигнув косому, женщина пригласила его в саклю.
     Косой не заставил себя долго ждать, и не прошло много времени, как он сидел уже рядом с хозяйкой, предвкушая все сладости рая. Но случилось так, что только приступил он к самому главному, как раздался стук в дверь. Хозяйка, стараясь скрыть посетителя, сунула косого за полог на тахту и пошла отворять.
     Косой увидел, как в саклю вошел еще один гость. Хозяйка приняла его с большим почетом, приготовила ему кофе и подала к столу чебуреки и разные сладости. И увидел косой, что этот гость был не кто иной, как великий визирь самого самаркандского падишаха.
     В разгар пиршества снова раздался стук в дверь. Хозяйка кинулась было к ней, но визирь остановил ее и шепнул:
     — Спрячь меня, джаным, пока что в потайнике.
     Хозяйка повиновалась и впустила почетного гостя в домашний хамам.
     После этого она направилась посмотреть, кто там стучит.
     Как только она вышла из комнаты, косой поднялся со своей тахты, снял с плиты сковородку с кипящим салом и, проникнув в хамам, вылил это сало на голову спрятавшегося там визиря. Бедный визирь, не издав ни единого звука, в туже минуту испустил дух. А косой вернулся на свое место и, как ни в чем не бывало, снова лег на тахту.
     Когда хозяйка вернулась и окликнула визиря, ответа из хамама не последовало. Хозяйка еще и еще раз позвала гостя, но столь же безрезультатно. Тогда она открыла хамам и с ужасом увидела, что гость лежит там с обгорелой головой и без малейших признаков жизни. Так велик был испуг бедной женщины, что повалилась она рядом с трупом великого визиря.
     Когда она пришла в себя, то увидела стоящего над собой косого.
     — Кто убил визиря? — спросила она слабым голосом.
     — Это я спрыснул его сальцем со сковородки, — ответил косой.
     — Ради Аллаха, убери скорей этот труп, — взмолилась хозяйка.
     — Ладно, — сказал косой, — я уберу его, только ты должна уплатить мне за эту работу два кисета золота.
     Хозяйка немедля достала деньги и отсыпала косому, сколько тот просил. Получив плату, косой выволок труп на улицу и поставил его стоймя у самых ворот, прислонив спиной к забору.
     На рассвете вернулся муж хозяйки. Увидев издали стоящего у ворот человека, он принял его за вора и несколько раз окликнул. Так как ответа не последовало, хозяин бросился на него с кинжалом и распорол мертвому брюхо. Каково же было его удивление и ужас, когда, присмотревшись к убитому, увидел он, что перед ним лежит великий визирь падишаха. Вбежав в саклю, хозяин бросился к жене и, задыхаясь от волнения, сознался, что только что заколол главного приближенного самого властелина. В ужасе умолял он жену помочь избавиться от страшного мертвеца.
     — У нас остановился на ночлег один божий странник, — ответила женщина. — Если мы его хорошенько попросим, то, может быть, он согласится убрать убитого.
     Хозяин с радостью ухватился за предложение жены и вместе с ней кинулся будить гостя.
     — Дадите за работу два кисета золота, тогда я уберу его, — ответил, проснувшись, косой.
     И немедленно, получив деньги, ловкач взвалил визиря на плечи и понес его на площадь. Дойдя до места, он втащил его на минарет и с криком «Аллах экбер, Аллах экбер» бросил вниз.
     В это самое время у минарета стояла толпа молящихся. Увидев неизвестно откуда свалившегося мертвеца и узнав в нем великого визиря, богомольцы пришли в ужас и прошептали один другому:
     — Если падишах узнает, что любимца его нашли среди нас мертвым, ой, несдобровать тогда нам всем. Да поможет нам пророк найти такого человека, который взялся бы убрать усопшего.
     — Дадите за работу два кисета золота, и я уберу этот труп, — предложил появившийся косой.
     Богомольцы с радостью согласились и, собрав деньги, вручили их ловкачу. А тот снова взвалил на плечи мертвеца и, отправившись с ним к морю, сбросил его, наконец, со скалы в воду. После этого, побрякивая червонцами, отправился он довольный восвояси.
     Дома он разложил червонцы на столе и пригласил полюбоваться ими своих прежних товарищей — сорок плешивцев. Плешивцы были поражены таким богатством косого и стали расспрашивать, каким образом смог он его раздобыть.
     — Эх вы, — засмеялся хитрец, — закололи мою скотину и думаете, что сделали мне хуже? Да ведь на этом-то я и разбогател. Я порезал коровью шкуру на ремни и, так как ремни сейчас в большой цене, то я продал их в городе и вон сколько золота уторговал. Жаль только, что не сделал я ремни потоньше, а то бы еще больше червонцев загреб.
     Услышали это завистливые плешивцы, и так захотелось им тоже нажиться по случаю, что не смогли они утерпеть и, не допив кофе, бросились к своему стаду. В тот же час порезали они всех коров, содрали с них шкуры и наделали тонких-претонких ремешков. Потом наняли хаммалов, нагрузили их этим добром и двинулись в город.
     — Косе тасмасы, косе тасмасы! — кричали они во всё горло. — Эй, правоверные, нот ремни продаем, вот ремни. Покупайте, пока не поздно!
     Но никто даже не подошел к неудачливым торговцам. Так протолкались они без толку на базаре целый день и вернулись домой ни с чем. И решили рассвирепевшие плешивцы так проучить надувшего их хитреца, чтобы отправился он беспрепятственно в лоно шайтана. Подкрались они к его сакле, схватили беднягу, посадили в мешок и поволокли к морю, чтобы утопить.
     Когда дотащили они его до самого берега и сели отдохнуть, косой, воспользовавшись этим, чтобы выиграть время, обратился к ним из своего мешка с такой речью:
     — Друзья мои! Настал час покаяться мне во всем. Я очень рад, что понесу, наконец, кару за мои прегрешения. Но мне жаль, что мала эта кара и не искупит она всех моих злодеяний. Выслушайте же, о, умудренные Аллахом, последний мой совет. Лес отсюда недалеко, сбегайте же туда и срубите каждый по одной доброй палке. Вы только подумайте, как достойно расправи-тесь со мной, если перед отправлением в воду выбьете из меня грехи ударами этих палок.
     Сорок глупцов нашли совет косого столь благоразумным, что тотчас же отправились в лес за дубинками, оставив хитреца лежать в мешке.
     В это время проходил по берегу один богатый торговец со своим стадом барашков, которых он по скупости, чтобы не нанимать человека, гнал на базар сам. Увидев чем-то набитый мешок, и решив, что здесь можно хорошо поживиться, жаднюга бросился к нему. А косой, услышав из мешка шаги кого-то постороннего, принялся кричать во все горло:
     — Не хочу, не хочу! Нет, правоверные, хоть убейте, не согласен!
     — Кто там орет? — обратился к мешку удивленный купец.
     — Да вот хотят меня сделать падишахом, — закричал косой, — а я вовсе не хочу им быть. Вот они и завязали меня и мешок и оставили тут до тех пор, пока я не соглашусь на их просьбы. Не хочу я, не хочу, хоть голову снимите, не хочу быть падишахом!
     — Ну и дурак же ты! — удивился купец. — Его хотят сделать властелином и богачом, а он еще артачится. Давай я вместо тебя влезу в мешок. А ты останься со стадом. Только смотри, верни мне его, когда я стану падишахом.
     — Ну, тогда развяжи скорей мешок и лезь в него, пока не вернулся джемаат.
     Косой выбрался из мешка, переоделся в одежды жадного торговца, а его самого всунул на свое место и крепко-накрепко завязал мешок веревкой. Потом посчитал приобретенных барашков и спокойно погнал их к себе домой.
     Через полчаса вернулись из лесу со своими палками плешивцы. Услышав из мешка завывания купца и не подозревая о совершившейся подмене, они спросили, чего он там еще хочет.
     — Я согласен стать падишахом, — заорал путце прежнего купец. — Эй, джемаат, я передумал, я согласен стать падишахом.
     — Ну, на же тебе падишаха, — закричали плешивцы и принялись колотить палками по мешку.
     Натешившись вдоволь, они поволокли его к обрыву и столкнули вниз, прямо в море.
     Свершив это дело, направились плешивцы вперегонки к сакле косого, чтобы поделить между собой его червонцы. Каково же было их удивление, когда, войдя в комнату, увидели они его живым и невредимым.
     — Как же ты выбрался из пучины? — спросили они, вытаращив глаза на усмехающегося лукавца. — И откуда у тебя вдруг это стадо?
     — Аллах велик, — ответил косой, — и велики его благодеяния. Если бы не спешил я прийти сюда раньше вас, так я и еще больше пригнал бы барашков домой.
     — А где ты их достал? — спросили плешивцы, удивляясь все более и более.
     — Да ведь видели же вы на море белые волны, которые называются барашками. Ну так знайте же, что морской царь не только спасает жизнь том, кого насильно сбрасывают в море с этой волшебной скалы, но и щедро награждает их этими барашками, превращая их в настоящих. Вот и наградил он меня этим стадом. Когда, нырнув в воду, делал я «буль-буль-буль»
     — это я пересчитывал барашков и выбирал из них самых жирных. Видите, каких выбрал, один лучше другого.
     — Не согласишься ли ты и нас сбросить с этой волшебной скалы? — начали упрашивать хитреца жадные глупцы. — Мы тоже хотим попытать счастья у морского царя.
     — Ну, Аллах с вами, так и быть, — согласился косой,
     — я пойду вам навстречу.
     И, сказав так, он повел умирающих от нетерпения глупцов к морю. Там он выстроил их шеренгой над самым обрывом и стал по одному сталкивать вниз. Когда он отправил таким образом тридцать человек, остальные десять спросили у него:
     — Почему же так долго они не возвращаются со своими стадами?
     — Потому что морской царь послал им барашков так много, что разбежались у них глаза, и не могут они с ними справиться. Идите-ка и вы к ним на подмогу.
     — Ну, скорей, скорей посылай и нас туда, а то нам ничего не останется! — закричали плешивые мудрецы.
     И хитрый косой, идя навстречу желаниям плешивцев, отправил их легко и безболезненно к их достойным собратьям.
     Потом выждал, пока стихнут последние бульканья, и вернулся домой к своему хозяйству.
================
------
Сказка о Бекире Мустафе
…
Однажды во время селямлыка султан Сулейман в сопровождении многочисленной свиты ехал по площади своей столицы. Вдруг от толпы отделился какой-то пьяный оборванец, схватил лошадь султана за уздечку и остановил ее. Телохранители тотчас же бросились к дерзкому нечестивцу, чтобы схватить его, но султан, удивленный необычным поступком подданно-го, движением руки остановил стражников.
     — Чего ты хочешь? — спросил он у еле стоявшего на ногах оборванца.
     — О, султаным, продай мне эту лошадь, — ответил тот.
     Присмотревшись к оборванцу, султан узнал в нем известного по всей стране знаменитого чудака и пьяницу Бекира Мустафу. Выходка Бекира так понравилась султану, что он весело рассмеялся и сказал:
     — Хорошо, Бекир, я продам тебе своего скакуна, но прошу тебя, позволь мне, пожалуйста, поездить на нем еще дня три.
     — Ладно, разрешаю, Аллах с тобой, катайся последние три дня, но скажи сразу, сколько ты хочешь за эту клячу? Да смотри только, Сулейман, если ты хочешь содрать с меня лишнее, то плохо тебе будет.
     — Не бойся, сторгуемся, — сказал Сулейман, еле удерживаясь от смеха.
     —Жеребец этот обошелся мне в пятьсот золотых, столько же я с тебя и возьму.
     — По рукам! — закричал Мустафа. — Бери задаток.
     Тут он вынул из кармана болтавшийся там пиастр и протянул его султану. Потом выпустил из рук уздечку и под восхищенные возгласы толпы отправился домой.
     Пройдя шагов пять, он обернулся и крикнул еще раз:
     — Смотри же, Сулейман, не надуй Мустафу!
     Прошло три дня. Помня о приключении, султан через своего посыльного призвал Мустафу к себе во дворец.
     — Ну, Бекир, раскошеливайся. Покупка ждет тебя.
     Мустафа, из памяти которого уже вылетел его поступок, сделанный в пьяном виде, вытаращил глаза и смотрел на властителя, ничего не понимая.
     — О чем ты спрашиваешь, повелитель? — удивился он. — О какой покупке идет речь?
     — Как ты смеешь насмехаться над великим падишахом! — закричал в гневе султан. — Не ты ли сторговал у меня на прошлом селямлыке моего жеребца, обещая уплатить за него пятьсот червонцев? Я сейчас же велю посадить тебя на кол, дерзкий обманщик, если ты не отдашь мне немедленно деньги.
     Бекир, отдавший султану в виде задатка свой единственный и последний пиастр, увидел, что попал в такое положение, от которого уже действительно недалеко до того, чтобы воссесть на кол. Почуяв, что времени терять нельзя и нужно выпутываться из беды, он приложил руку к сердцу и сказал:
     — О, властитель над трезвыми и пьяными! Причем же тут бедный Бекир? Ведь твоего скакуна, да продлит Аллах его дни, покупал вовсе не я, а та чудодейственная вода, которую шариат велит называть вином.
     Такой неслыханной дерзости султан уже не мог вытерпеть. Он вызвал стражу, чтобы расправиться с дерзким нечестивцем. Но не унывающий Мустафа остановил султана и воскликнул:
     — Позволь же мне доказать на деле то, что я говорю тебе на словах. Прикажи этим воинам, которых ты так кстати позвал, привести сюда трех самых смиренных и горемычных из твоих подданных, которых они встретят на улице. Пусть один из них будет безногий, другой слепой, а третий нищий голоштанник. И пусть подадут к столу кушанья и поставят побольше хорошего вина, и ты увидишь, о, султаным, что будет вытворять этот могущественный напиток, превращающий бедного дервиша в великолепного падишаха и падишаха — в глупого ишака.
     Султан Сулейман захотел проверить, правду ли говорит Мустафа, и сделал все так, как тот ему посоветовал. Не прошло и часа, как во дворец были приведены с улицы три жалких и забитых человека. Один из них был слепой, другой голоштанник, а третьего внесли на руках, так как у него не было обеих ног.
     Бекир усадил всех троих за богато убранный стол и принялся угощать их таким вином, какое им и во сне никогда не снилось. А султан в это время стоял за решетчатой перегородкой и с любопытством наблюдал за пирующими. Вскоре у всех троих гостей кровь в жилах стала переливаться быстрее и языки развязались. Первым заговорил безногий. Подняв бутылку и встряхнув ею перед собеседниками, он воскликнул:
     — Эх, окаянное зелье! Какое ты спокойное, когда сидишь тут, в бутылке! А стоит влезть в нутро человеческое, так становишься огнем. Попадись мне тот, кто тебя выдумал, так я его, будь то хоть сам Сулейман, растоптал бы обеими ногами!
     — Чего ты там разорался? — закричал безногому слепой. — Вижу, вижу, что ты там затеваешь. Пей, дурак, да молчи. Не то я тебя так стукну, что, будь ты хоть сам Сулейман, у тебя оба глаза вытекут.
     Думая, что собутыльники призывают избить султана, голоштанник принялся размахивать бутылкой и во все горло закричал слепому:
     — Бей его, кероглан, чего смотришь! Бей его, толстозадого! Выпустим из его курдюка султанский жир. Не жалко мне семьдесят кисе золота уплатить за его вонючую душу.
     После этих слов Бекир Мустафа подошел к султану и сказал:
     — О, могущественный властелин! Убедился ли ты теперь, что тогда на селямлыке лошадь твою покупал вовсе не я, а вот это вино, которое превратило в отъявленных храбрецов этих обездоленных людей и дало им то, чего у них нет?
     Но султан Сулейман ничего не ответил Бекиру. Он сидел ни жив ни мертв за своей перегородкой и слушал, какие страшные угрозы посылают ему самые презираемые из его подданных. Когда же он вспомнил, что таких подданных в его государстве больше, чем тысяча тысяч и еще одна тысяча, холодный пот прошиб его; забыв о расправе, он отпустил с миром и Бекира и всех трех гостей. Решив, что всякое недовольство и возмущение среди   подданных   происходит   от      употребления ими вина, он поднял глаза к небу и прошептал:
     — Ля иллях иль Алла! Велик пророк, запретивший правоверным пить эту проклятую жидкость.
=============
------
Сказка о блудливом Кадии
…
Во времена Менгли-Гирей-хана жил в Бахчисарае один кадий. Был кадий-эфенди уже стар и дрябл, сморщенным было его тело, и тряслись руки, но он не давал проходу бахчисарайским красавицам своими ухаживаниями. А у соседа его, как назло, была молодая жена. Вот и прельстился кадий своей соседкой, прекрасной Эминэ. Каждый день, возвращаясь из мечети, проходил он мимо ворот Эминэ и не упускал случая сделать ей какое-нибудь соблазняющее предложение.
     — О, джаным, — говорил он ей, и голос его звучал слаще шербета, — твои глаза подобны двум звездам, и взгляд твой обжигает мое тело. Отчего ты не позовешь меня к себе, когда муж твой уезжает из дому?
     И говоря так, старый сластолюбец обещал Эминэ угостить ее таким рахат-лукумом, какого не найдешь ни в одной бахчисарайской лавке, и такой халвой, какой не едал и сам константинопольский падишах. И сулил ей такие наряды и украшения, какие не снились ни одной женщине во всем ханстве.
     Но напрасны были сладкие речи кадия: верная Эминэ с негодованием отвергала его соблазны. Она рассказывала обо всем своему мужу и умоляла его защитить ее от благочестивого служителя Аллаха. Наконец, когда от назойливости старика бедной женщине стало совсем невмоготу, разгневанный муж придумал средство избавиться от соблазнителя.
     — Вот что, дорогая Эминэ, — сказал он, — когда этот пакостник начнет искушать тебя, ты не отвергай его предложений, но ответь улыбкой и пообещай быть более ласковой. А когда я уеду, пригласи его к себе и позволь заигрывать с тобой, пока дело не дойдет до греха. В эту минуту я постучу в дверь, а ты, как будто испугавшись моего неожиданного возвращения, пос-пеши спрятать искусителя в сундук. Я войду, и уж мы придумаем, как получше осрамить нечестивца.
     На этом и сговорились.
     На следующий же день, проходя мимо сакли прекрасной Эминэ, хранитель корана начал, как обычно, свои восхваления. Каково же было его торжество, когда он увидел, что красавица не только не возмущается, но, напротив, отвечает ему кокетливой улыбкой. В это время муж Эминэ, подслушивающий из-за сарая, крикнул жене, чтобы она приготовила ему лепешек, так как он уезжает в степь и вернется никак не раньше, чем через пять дней.
     — Сегодня вечером, — шепнула Эминэ кадию и побежала, как будто снаряжать мужа.
     Обнадеженный кадий, собственными ушами слышавший о приглашении и об отъезде мужа, не мог от нетерпения дождаться вечера. Как только окончился вечерний намаз, он тотчас же под покровом темноты направился к соседке. Эминэ встретила его у калитки и с ободряющей улыбкой повела в саклю. Едва вошли они в комнату, как сластолюбец бросился на молодую женщину и стал ее обнимать. Лукавая Эминэ кокетливо сопротивлялась. Это еще более разожгло страсть благочестивого эфенди, и он стал еще более настойчивым.
     В эту самую минуту, как было условлено, раздался громкий стук в дверь.
     Кадий обомлел от ужаса. Стук возобновился с новой силой. Эминэ схватилась за голову и заметалась по комнате.
     — О, Аллах милосердный! Это он! Какой позор! Какой стыд! Он застанет чужого мужчину в своем доме! Он убьет нас обоих! Мы погибли!
     От этих слов кадий перепугался еще больше, из него, как поленом вышибло последние остатки страсти. Он принялся бегать за своей возлюбленной, прося дрожащим голосом спрятать его куда-нибудь подальше. Этого только и нужно было хитрой женщине. Она тотчас же распахнула сундук, втолкнула туда трясущегося эфенди и, захлопнув крышку, заперла его на замок. Потом впустила мужа и с веселой улыбкой подмигнула ему.
     Вдоволь посмеявшись между собой, довольные супруги постелили на сундуке постель и легли спать, предоставив кадию слушать, что над ним происходит.
     Три дня и три ночи сидел бедный кадий в своем убежище без пищи и воды, пачкая под себя и задыхаясь от зловония. Но считая, что хозяин ничего не подозревает, он терпел и не издавал ни одного звука, хотя и мучился от голода и неудобства.
     На третий день хозяин заметил под сундуком странную сырость и, как будто не понимая, в чем дело, спросил у жены:
     — Что это там у нас в сундуке, дорогая Эминэ?
     — О, возлюбленный муж мой, — ответила Эминэ, так чтобы услышал кадий, — это напачкали, вероятно, 22
     крысы, которых у нас много развелось за последнее время. Никак не соберусь достать кота, чтобы вывести их, окаянных!
     Кадий, слушавший разговор с замиранием сердца, при этих словах успокоился и мысленно поблагодарил Аллаха за мудрость и верность своей возлюбленной. Однако хозяин, немного помолчав, сказал:
     — Знаешь, что, Эминэ, я боюсь, как бы эти проклятые крысы не испортили моего сундука совсем. Отнесу-ка я его завтра на базар да продам, пока он еще цел.
     Как только услышал кадий эти слова, с ним сделался такой приступ страха, что лужа под сундуком немедленно увеличилась. До эфенди доносились громкие голоса спорящих, и он трепетал от злых предчувствий. Когда звенел голос Эминэ, он успокаивался, ибо хитрая женщина нарочно громко упрашивала мужа не продавать ее сундука. Когда же раздавался голос хозяина, эфенди мертвел от ужаса, ибо тот настаивал на продаже. Наконец хозяин заявил, что завтра он отправит сундук на базар.
     Очень плохие сны снились кадию в эту несчастливую для него ночь. Ему казалось, что иблис хватает его за брюхо своими страшными когтями, а джинны тешатся над ним, кусая его за пятки.
     На другое утро хозяин погрузил сундук с запертым в нем кадием на арбу и повез на базар.
     В этот день на базаре толпился весь Бахчисарай, потому что как раз был курбан-байрам. Ходили по базару и три сына кадия, которые тщетно разыскивали своего пропавшего отца. Увидев толпу, собравшуюся вокруг сундука, они протолкались поближе и полюбопытствовали:
     — Эй, кероглан, что это за сокровище ты продаешь?
     — Покупайте, покупайте! — ответил хозяин, — по дешевке продаю: три тысячи золотых всего-навсего. Не сундук дорог, а то, что в сундуке. Тот, кто купит эту вещь, навсегда избавится от лихорадки, от трясучки, от поноса, от запора и от сладостного взгляда женщины, как бы ни был он обворожителен!
     Трудно рассказать, что почувствовал бедный кадий, когда услышал над собой голоса своих сыновей, торгующихся над проклятым сундуком. А достойные дети уже развязывали кисеты и отсчитывали продавцу наличные, радуясь приобретению чудодейственного талисмана. С благоговением подошли они к сундуку и, восхваляя Аллаха, принялись действовать ключом. Почти весь базар сбежался смотреть, какой талисман купили сыновья кадия. Подошла к сундуку и лукавая Эминэ.
     Только что начали подымать крышку, как из сундука послышалось страшное рычание и ударила вонь. Все собравшиеся в великом ужасе бросились бежать, сыновья кадия впереди всех. За ними послышался из сундука пронзительный голос их отца:
     — Эй, сыновья мои, не бойтесь, вернитесь, талисман этого сундука в моих руках!
     С опаской и предосторожностями сыновья снова приблизились к сундуку, а за ними придвинулся и весь народ. С ужасом увидели сыновья представившееся им зрелище.
     В сундуке сидел, дико озираясь на толпу, сам кадий-эфенди, скрученный в три погибели, без следа былого кругленького животика, весь в лохмотьях, грязный, мокрый, вонючий. Сыновья были в крайнем смущении. А народ кругом разразился оглушительным смехом, прокатившимся, как буря, по всему Бахчисараю.
     Громче всех смеялась Эминэ.
===============
------
Сказка о воре Амете и карманщике Мемете
…
     Жила некогда в Египте одна блудница. Эта женщина имела одновременно двух мужей и так жила с ними, что ми один из них ничего не знал о своем сопернике. И занимался один из этих мужей воровством, а у другого была профессия карманщика, и оба они были лишь учениками этой блудницы.
     Вот однажды первый муж, которого звали Аметом, попался на продаже краденой одежды и пришлось ему спасаться от преследования. Вбежал он в дом своей жены, чтобы спрятаться у нее, и рассказал ей о своей неудаче. И посоветовала ему жена, раз уж уличен он в преступлении, покинуть на некоторое время этот город. Дала она ему полкаравая хлеба да полкурдюка сала и выпроводила на большую дорогу.
     Спустя немного времени явился второй муж, которого звали Меметом и которого судьба научила быть обирателем карманов. И этот муж тоже попро-сил спрятать его, потому что и он попался на одном деле и скрывается от преследования. Дала женщина и этому своему мужу полкаравая и оставшуюся половину курдюка и выпроводила также на большую дорогу. И пошел он по ней за первым мужем, Аметом.
     А тот, между тем, остановился за городом у источника, вынул из мешка хлеб и сало и стал угощаться. В это время подошел к источнику второй муж, Мемет, сел поблизости и тоже достал свои припасы, чтобы утолить голод. Увидя незнакомца, расположившегося на отдых в нескольких шагах от него, Амет последовал обычаю правоверных стран Востока и пригласил его присоединиться к нему, чтобы совершить трапезу совместно.
     Когда Мемет принял приглашение и подсел к Амету, тот с удивлением увидел, что хлеб этого прохожего — половина того же каравая, что и его хлеб, и что сало отрезано от того же курдюка, что и кусок, лежащий перед ним самим. Заинтересовался этим Амет и спросил карманщика, кто он такой и откуда держит путь. Мемет рассказал подробно, откуда он, указал улицу, на которой живет, и назвал, имя своей жены.
     — Позволь! — воскликнул Амет. — Так ведь это я живу в этом доме, а эта женщина, которую ты называешь своей женой, — моя жена. Ах ты, дерзкий обманщик, ты ответишь мне за эти слова!
     Подивился этим словам Мемет и не поверил своим ушам. Взял он оба куска хлеба и примерил их друг к другу — оказались они половинами одного каравая. Взял сало и тоже сложил курдюки вместе — и тоже они составили вместе один курдюк. И пришел тут Мемет в ярость и закричал на собеседника:
     — Как! Чтобы она была твоей женой? Да я десять лет живу с ней и не будь я хороший карманщик, если отдам ее тебе!
     Амет тоже поднялся на ноги и тоже начал кричать на соперника. Так ругались и спорили они до тех пор, пока Мемет, который был более рассудительным, не сказал, обращаясь к вору:
     — Вот что, друг, драка все равно бесполезна, ибо не разрешит она нашего спора. Не лучше ли будет, если мы сейчас оба вернемся к нашей жене и спросим у нее самой, кто же по-настоящему является ее мужем? И тогда станет нам все это ясно, как десница пророка.
     Согласился с такими словами Амет и направились они оба домой. Увидев их вместе, жена двух мужей тотчас же догадалась в чем дело, предложила им сесть, села сама, напротив, и сказала так:
     — Именем Аллаха и его пророка заявлю чистосердечно, что до сегодняшнего дня принадлежала я вам обоим. Но с сего дня, раз уж узнали вы об этом, буду я женой только того из вас, кто покажет себя более искусным в своем деле.
     Выслушали эти слова оба мужа и, так как все равно не придумали бы они ничего лучшего, то согласились на эти условия и решили испытать свою ловкость. Мемет вызвался первым начать испытание и направился в сопровождении Амета на городской базар. Там он высмотрел одного богатого чужестранца, который, расплачиваясь с торговцем, положил в свой кошелек золотые и спрятал себе за пазуху.
     — Ну, смотри, что я буду делать! — сказал Мемет Амету.
     С этими словами он подошел к чужестранцу и так ловко вытащил у него из-за пазухи кисет, что тот ничего и не заметил. Зайдя в переулочек, Мемет высыпал золото себе на колени и пересчитал его. В кисете оказалось ровно тысяча золотых. Карманщик отсчитал от этой тысячи девять золотых и положил их в кармам. А остальные девятьсот девяносто один червонец высыпал обратно в кошелек. Потом снял с пальца серебряное кольцо со своею печатью и тоже положил его в кисет.
     — Ну вот, — сказал он Амету, — теперь посмотрим, что будет дальше.
     Сказав так, он вернулся к чужестранцу (который так и не хватился еще своих денег), сунул ему снова за пазуху кисет и опять отошел в сторону. Потом он в третий раз подошел к этому человеку и вдруг схватил его за шиворот.
     — Ах ты, проклятый вор!! — закричал он на чужестранца. — Как ты смел ограбить меня, честного, уважаемого купца?! Да я сейчас же передам тебя в руки правосудия, если ты не вернешь мне немедленно мой кисет!
     Чужестранец так был ошеломлен этим нападением, что, ничего не понимая, вытаращил глаза на карманщика и воскликнул:
     — Вот тебе и на! Да ты что, очумел, что ли? Кто ты такой, что хочешь отнять у меня мои собственные деньги? Оставь меня в покое и уходи, ради Аллаха, подобру-поздорову!
     Но не так-то легко было отвязаться от Мемета. Он крепко держал чужеземца и орал на него все громче:
     — А, так ты хочешь узнать меня поближе! Ну так следуй же, окаянный ворюга, за мной к кадию!
     Видя, что ему все равно не отвязаться от дерзкого пройдохи, чужестранец решил, что нет ничего лучше, как предстать перед судьёю, а потому без сопротивления последовал за Меметом. А Амет шел возле и с любопытством смотрел, что будет дальше. Так пришли они к кадию, и Мемет, ругаясь и призывая в свидетели Аллаха, заявил, что он обкраден и требует обратно свой кисет. А чужестранец, в свою очередь, кричал, что кисет принадлежит ему и что он может доказать это чем угодно.
     — Ну, если ты уверяешь, что кисет твой, то скажи мне, сколько червонцев находится в нем? — сказал кадий, обращаясь к чужестранцу.
     — Ровно тысяча, — воскликнул чужеземец. — И я откажусь от этих денег, если там будет хоть на один пиастр меньше!
     — Ну, а ты, — спросил кадий у Мемета, — сколько ты считаешь, в этом кисете червонцев?
     — Клянусь бородой пророка! — воскликнул карманщик. — Если вор этот не успел еще что-нибудь вытащить из кошелька, то в нем должно находиться девятьсот девяносто один червонец и кольцо с моей печатью!
     — Высыпай червонцы! — сказал кадий чужестранцу.
     Чужестранец вынул из-за пазухи кисет и высыпал его содержимое на стол. Каково же было его изумление, когда, пересчитав золотые, он нашел там девятьсот девяносто один червонец и серебряное кольцо с именем Мемета.
     Кадий, согласно закону, тотчас же передал червонцы и кольцо Мемету, а дерзкому чужестранцу приказал всыпать пятьдесят палочных ударов.
     Выполнив так искусно свою задачу, Мемет, в сопровождении Амета вернулся домой и рассказал жене обо всем, что с ним случилось.
     — Вот доказательство моего искусства! — сказал он, передавая червонцы.
     Женщина похвалила Мемета и сказала, что ни один карманщик в мире не превзошел его искусной и чистой работой.
     — Теперь твоя очередь, — обратилась она к вору. — Иди и ловкой проделкой покажи свое умение!
     Амет дождался ночи, взял веревку и, захватив с собой Мемета, направился с ним прямо ко дворцу падишаха.
     Как только они подошли к высокой стене дворца, Амет закинул веревку на стену и в мгновение ока забрался внутрь двора. Затем он втащил туда же Мемета и пошел искать помещение, где хранилась казна.
     С ужасом смотрел Мемет на действия смелого вора. А тот, достав отмычки, немедленно открыл тяжелую дверь и набрал из казны столько драгоценностей, сколько поместилось у него в широких карманах шаровар. Выйдя с драгоценной ношей из сокровищницы и снова закрыв за собой дверь, Амет поймал в птичнике гуся и придушил его так, что тот не издал ни звука. После этого он разложил перед самым окном ханских покоев костер и приказал дрожавшему от страха Мемету зажарить жирную птицу.
     — Ради Аллаха! — взмолился вне себя от ужаса Мемет, — не губи мою душу, Амет-эфенди! Уйдем отсюда, пока не приказал падишах предать нас смерти!
     — Переверни на другой бок, а то пережаришь, — ответил вор.
     Сказав так, он подошел к окну ханской спальни и вскочил на подоконник.
     — Богом тебя прошу, — зашептал чуть живой от ужаса карманщик. — отпусти меня, ради пророка, домой! Бери, пожалуйста, эту женщину себе в жены, я навеки откажусь от нее, только, заклинаю тебя, уйдем отсюда!
     — Знаем мы вас! — засмеялся вор. — Сейчас отказываешься, а стоит только вернуться домой, как у тебя из памяти вышибет эти слова. Нет уж, лучше я спрошу у самого падишаха, кто из нас двоих более достоин наслаждаться этой женщиной!
     И с этими словами Амет нырнул в окно и без шума проник в ханскую спальню. Там он увидел падишаха, который лежал на тахте под балдахином и дремал, а подле него сидел молодой евнух и чесал ему пятки. Этот евнух, как видно, тоже хотел спать, потому что то и дело клевал носом и, чтобы не заснуть совсем, жевал ароматную мастику. Амет подкрался к евнуху и тихонько всунул ему в рот конский волос, который тот тотчас же вжевал в мастику. Как только голова евнуха снова опустилась на грудь, вор ловким движением руки вытащил за волос эту мастику у него изо рта. Потом поднес к его носу пузырек с сонным снадобьем и усыпил его.
     Евнух окончательно повалился на бок и захрапел, как поросенок. Амет поднял его, положил в стоящую рядом корзину и повесил на крюк, торчавший в потолке. А сам уселся на его месте и принялся почесывать падишаховы пятки.
     Мемет, жаривший под окном своего гусака, чуть не умер от страха, когда увидел все это. Его то бросало в жар, то обливало холодным потом.
     — Государь мой, — вкрадчиво обратился Амет к дремавшему падишаху, — проснись на минутку, я расскажу тебе сказку.
     Шах приоткрыл глаза и, не различив перемену, сказал в полусне:
     — Говори, я слушаю!
     И Амет начал повествование о своих и Меметовых приключениях, начиная с того момента, когда они впервые встретились. Так он рассказал, как они условились, что выиграет женщину тот, кто отличится наибольшей ловкостью и самой искусной проделкой. В это время карманщик, окончательно уже терявший от страха разум, начал громко возносить моления Аллаху.
     — Ты лучше переверни гуся, а то он пережарится! — крикнул ему из спальни Амет и снова продолжал рассказ.
     Он поведал шаху о том, как ловко околпачил Мемет на базаре чужеземца, как они пошли потом вместе, Амет и Мемет, ко дворцу и как перелезли они через высокий забор. Рассказал о том, как обокрал он казну и как пролез к шаху в спальню и усыпил евнуха.
     — Вот  и   сидит этот  вор  Амет  и  почесывает падишаху пятки и услаждает его слух занимательными сказками. Спи-спи, государь, висит твой евнух в корзине и видит хорошие сны». Переверни-ка гуся, а чтобы не пережарился!
     Ни жив ни мертв сидел Мемет в продолжение этого рассказа над своим гусаком и видел себя в мыслях уже на колу.
     А Амет наклонился над падишахом и спросил его:
     — Скажи же, о мудрый царь, кто из этих двух ловкачей заслуживает объятий той неверной женщины?
     И падишах в полусне ответил:
     — Конечно же, вор! Он с честью победил в этом состязании, показал больше искусства в своем деле и заслужил поэтому право быть мужем этой красавицы.
     — Ты слышал решение царя? — обратился Амет к карманщику.
     — Слышал, слышал, — зашептал, стуча зубами, Мемет. — Бери ее, ради Аллаха, она твоя, только отпусти ты меня отсюда, пока я жив! Уйдем, прошу тебя, из этого места, пока не поздно. Не только жену, нее мое наворованное добро возьми себе, только давай, пожалуйста, скорее бежать отсюда!
     Убедившись, что соперник действительно не будет больше претендовать на его жену, Амет вылез из ханской спальни, подкрепился спокойно гусятиной и вернулся с Меметом домой. Там он рассказал жене обо всем происшедшем, и когда Мемет подтвердил его слова, жена настолько была восхищена деяниями Амета, что приняла его как мужа и заявила, что впредь только с ним одним будет разделять свое ложе.
     С тех пор так и осталась поговорка: «переверни гуся, чтобы не пережарился».
     Когда падишах утром проснулся и посмотрел вокруг себя, он с удивлением заметил, что верного его евнуха нет возле кровати. Сколько ни окликал его падишах, все было тщетно, ответа не последовало. Вне себя от гнева, намеревался уже было падишах ударить в ладоши и созвать людей, как вдруг увидел, что евнух преспокойно спит в подвешенной к потолку корзине. Встал тогда падишах, вытащил его оттуда и привел в чувство.
     — Как попал ты в эту корзину? — спросил он сурово.
     Евнух вытаращил глаза и забормотал, что он ничего не знает и не помнит.
     Тогда только догадался падишах, что это не приснилось ему, тогда только догадался, кто ему чесал пятки и рассказывал сказки. Тотчас же он сознал Большой Диван, всех своих визирей, эмиров и беев. Рассказав им о невероятном событии и выслушав их мнения, шах приказал немедленно послать по всей стране делялов, чтобы нашли они этого вора во что бы то ни стало и чтобы привели его перед падишаховы очи. И в ту же минуту тысяча делялов побежала по улицам и площадям столицы объявлять народу о розыске ловкого пройдохи. Под звуки тамбуров клялись они и призвали в свидетели пророка, что ни один волос не упадет с головы этого человека и что падишах отдаст ему все, что унес тот из его казны, да еще и одарит своими милостями.
     Слушал, слушал Амет эти призывы, выступил вперед, да и объявил, что он и есть тот самый сказочник. Глашатаи сейчас же взяли его и повели впереди себя во дворец падишаха.
     — Селям алейкум, Амет-ага! — поздоровался с ним падишах, как только Амет вошел к нему. — Поведай мне, искуснейший из грабителей моей страны, что принудило тебя совершить такой смелый подвиг? Говори смело и не бойся моего гнева!
     Амет снова повторил свой рассказ и объяснил, что суждение о своем искусстве хотел он услышать от самого падишаха, поэтому и пролез в его спальню.
     Когда он окончил повествование, шах обнял его и - сказал:
     — Не дело такому ловкому артисту пропадать на мелком воровстве и жульничестве. Ты достоин, сын мой, занять место главного моего визиря и применить свое искусство в деле управления всей страной. Иди же в Диван и займи место среди себе подобных.
     И, одарив Амета драгоценностями, падишах сделал его главным своим визирем.
=================
------
Сказка о грозном Хане и Лухман-Хекиме
…
     В давние времена жил-был на свете могущественный хан. И жил в стране этого хана великий мудрец и целитель Лухман-Хеким. Был Лухман-Хеким прямодушен и добр к народу и смело обличал все козни гордого хана.
     Невзлюбил его за это хан и повелел однажды заключить его в темницу. Бросили Лухмана в глубокий колодезь и прикрыли сверху тысячепудовым камнем.
     Думал хан избавиться так от мудреца, но разве может гордыня бороться с мудростью? Была у Лухмана-Хекима склянка с чудесным бальзамом, который составил он из разных трав. Каждый день отпивал он по нескольку капель из этого сосуда, и пролетали мимо него голод и жажда, как ветер мимо старой чинары. Долгие годы провёл Лухман-Хеким в темнице без солнца и чистого воздуха. Умер уже хан, а мудрец продолжал оставаться живым в своем заточении. А думали все, что давно уже истлели в темнице даже кости Лухмана-Хекима.
     Вот встал у власти новый хан. Еще более грозен и несправедлив был он. Текли потоки крови от неправедных его деяний, и велики были несчастия народа.
     Но тут случилось, что сама судьба наказала нового хана за грехи его. Наслала она на хана тяжкую неизлечимую болезнь. Овладело телом хана оцепенение, и не мог он двинуть ни одним членом. Сколько ни пытались придворные лекари излечить своего повелителя, все было напрасно, не было средств облегчить недуг, и увеличивался он с каждым днем все более и более.
     Приходил хан в ярость и повелевал отсекать безжалостно головы у неповинных врачевателей.
     И явился однажды к хану некий старик и сказал ему:
     — О, достойный наследник своего отца, всемогущий царь царей. Если бы жив был Лухман-Хеким, то нашел бы он средство облегчить твой недуг. Только он смог бы исцелить тебя и отогнать шайтана от твоего ложа.
     — Расскажи мне об этом Лухмане, — приказал хан. Покачал старик головой и долго ничего не отвечал. Потом посмотрел на хана и промолвил:
     — Слушай же, государь, но не гневись и не приказывай предать меня смерти. Не было никогда более мудрого человека, чем этот Лухман-Хеким, ибо изведал он тайны мироздания и познал ключи от человеческого здравья. Но был он целителем бедных и осуждал властелинов, гнетущих народ непосильными тягостями. И приказал твой отец казнить его за это тяжкой и незаслуженной смертью. Бросил он Лухмана в колодезь и навалил над входом тысячепудовый камень. Двести новолуний прошло с тех пор и не осталось, вероятно, и праха от величайшего из мудрецов.
     — Откройте колодезь, — приказал хан слугам, — и покажите мне это место.
     Воля хана была исполнена.
     Тотчас же направились слуги к этому проклятому колодцу. Много пришлось им приложить усилий, пока отвалили они тысячепудовый камень в сторону.
     Каково же было их удивление, когда увидели они на дне колодца Лухмана-Хекима живым и невредимым. Только побелели волосы мудреца, как вершина Чатыр-Дага от выпавшего снега, да избороздили его чело глубокие овраги морщин.
     Вышел Лухман из колодца спокойный и печальный и спросил, чего захотели от него живущие под солнечным светом.
     И поведали ему слуги о болезни хана и о том, что возжелал он увидеть кости великого целителя.
     — Пойдем, о, мудрейший из ученых, хан наградит тебя за твое искусство, если сумеешь ты излечить его недуг.
     — Нет, — ответил Лухман-Хеким. — Не буду я возвращать жизнь тем, кто не жалеет жизней своих подданных. Оставьте меня здесь и возвращайтесь
     обратно.
     Но слуги бросились к ногам старика и начали упрашивать его следовать за ними.
     — Он убьет нас, если узнает, что ты жив и не соглашаешься пойти с нами. Смилуйся над нами, о, мудрец, не подвергай нас опасности.
     Смягчилось сердце старого Лухмана и уступил он просьбам этих людей.
     — Но прежде, чем явиться к хану, — сказал он, — должен я провести сорок дней в уединении, вдали от городского шума.
     И удалился Лухман-Хеким в хижину одного бедняка и провел там сорок дней в размышлении. Когда же наступил сорок первый день, пришли от хана посланцы и повели мудреца во дворец.
     С нетерпением ждал хан целителя и обрадовался его появлению. А Лухман-Хеким посмотрел на хана и увидел болезнь его, как у себя на ладони. И увидел Лухман, что излечить эту болезнь можно, только сильно подействовав на душу одержимого ею.
     — Есть ли у тебя сын, о, считающий себя непобедимым? — спросил он властелина.
     — Да, — ответил хан, — но почему ты меня об этом спрашиваешь?
     — Знай, — ответил Лухман, — что для того, чтобы избегнуть смерти, ты должен принести его в жертву. Только тогда отлетит твой недуг, когда омоешь ты лицо свое кровью сына.
     — О, мудрец! — воскликнул в ужасе хан. — Что за лекарство предлагаешь ты мне. Я не хочу убивать своего наследника.
     — Делай, как хочешь, — отвечал Лухман, — но помни, что это единственное средство.
     И повернувшись, мудрец удалился медленно и спокойно.
     Несколько дней прошло, и еще больше усилился страшный недуг властелина. Снова призвал он Лухмана и снова начал упрашивать излечить его.
     — О, Хеким, требуй у меня, чего хочешь, я одарю тебя многими сокровищами, только отгони от меня болезнь. Нет у меня больше сил выносить мучения.
     — Есть только одно средство, и я говорил о нем, — сказал Лухман опять. — Зачем же ты утомляешь меня своими стонами?
     Иссякло уже терпение у хана, а думал он всегда только о самом себе.
     — Хорошо! — воскликнул он. — Если так, то зарежьте сына, но так, чтобы не видел я этого.
     — Не принесет это пользы, — возразил мудрец. — Мне известно, что только тогда это средство достигнет цели, когда совершится оно на глазах больного.
     — Ну, делай, как хочешь! — закричал хан.
     Привели ханского сына и связали его руки крепкими веревками. И привязал незаметно Лухман-Хеким к шее жертвы пузырь, наполненный овечьей кровью.
     — Ну, гляди же сюда, не закрывая глаз, — приказал Лухман хану.
     Вперил хан свои глаза в сына, а Лухман взялся за острый нож. Высоко взмахнул Лухман ножом и глубоко вонзил его будто бы в горло ханского наследника. Проткнула сталь тугой пузырь, и полилась из него кровь, обливая тело.
     Пять лет не двигался с места хан, а тут вскочил с носилок, как ужаленный, и бросился к сыну. Усмехнулся Лухман-Хеким и протянул хану пробитый пузырь.
     Сильно обрадовался властитель, когда увидел сына невредимым, но не было пределов его изумлению, когда почувствовал он себя совершенно исцеленным.
     А Лухман-Хеким, мудрый врачеватель, обратился к хану и сказал:
     — Видишь, как сильно действует на человека душевное потрясение. Но еще скажу тебе, о, распоряжающийся человеческими жизнями. Ты теперь видишь сам, как велики страдания человеческие. Ты убедился в том, сколько горя приносит смерть близких. Знай же, гордый тиран, что тысячи людей подвергаешь ты ежедневно таким страданиям. Тысячи матерей оплакивают своих детей, убитых тобою, тысячи братьев оплакивают погубленных тобою сестер.
     Ничего не ответил на это хан, и сошли благополучно для мудреца смелые его слова.
     В тот же день объявил хан пир и созвал на него весь народ. Сорок дней и сорок ночей продолжалось пиршество, и передавалась на пиру из уст в уста молва о том, что на привыкшего к крови хана могла подействовать только кровь собственного сына.
================
------
Сказка о Кичкенэ
…
     Жил на. свете бедный лудильщик. Был он женат уже пять лет, но не посылала судьба ему сына. Сколько ни обращался он к знахарям и прорицателям, ничего не помогало, — как видно, не суждено было ему стать отцом.
     И горевал поэтому лудильщик и считал себя неудачником.
     Вот однажды, когда возвращался он из своей мастерской домой, встретилась ему у самого порога его хижины цыганка, просящая милостыню. Возле цыганки сидело пять голых и оборванных ребятишек, мал-мала меньше.
     — Вот каковы дела Аллаха, — подумал лудильщик. — Кто ищет, тому не дает, а кто избегает, тому нашлет
     целый ворох».
     — Как же ты кормишь такую ораву? — спросил он у нищенки.
     — Ох, добрый человек, не я кормлю, Аллах кормит, а как кормит — сам видишь. Все голы, босы и голодны, как собачата. Даже пристанища на ночь не имеем.
     жена лудильщика. — Пять лет уже, как мы с мужем женаты, но Аллах не удосужился наградить нас тем, чем так щедро оделил тебя. Мой муж готов отдать все, что возможно, за одного только ребенка!
     — Не горюй, сестра, —ответила цыганка, —в этой беде я смогу вам помочь. Выпроси у соседки куриное яйцо и дай мне сделать над ним заклинания. А когда муж твой вернется домой, брось это яйцо правее его в стенку. И ты увидишь, что желание его будет исполнено.
     Хозяйка так и сделала. Едва только муж переступил порог, она бросила в стенку заколдованное яйцо, и, — о чудо! — из яйца, как из решета, высыпались один за другим сорок маленьких, как зерна, человечков. С криками «папа, папа!» они окружили оторопевшего лудильщика, стали хватать его за руки и ноги, взбираться на плечи и голову.
     — Что случилось?! — закричал в испуге лудильщик. — Откуда такое войско?
     Хозяйка объяснила мужу, в чем дело, и тогда тот, схватившись за голову, закричал:
     — Да какая же это радость? Это горе, а не радость! Я хотел одного, а тут их целых сорок!
     И, обратившись к цыганке, лудильщик стал ее умолять:
     — Избавь меня, дочь пустыни, от этих назойливых мух, ради Аллаха, избавь!
     Нечего было делать, начала цыганка собирать мальцов в свою торбу.
     Собрала она тридцать девять, а сороковой тем временем залез в сапог своего отца и спрятался там.
     Собрался на другое утро лудильщик в город, стал натягивать сапоги, смотрит, вылезает из сапога маленький человечек.
     — Как ты попал сюда? — удивился лудильщик.
     — Отец мой, — ответил Кичкенэ, — я самый находчивый и ловкий из всех моих братьев! И, как видишь, один из всех сумел спастись.
     Посмотрел-посмотрел на него лудильщик и решил, что, значит, так и нужно, чтобы этот паренек стал его сыном.
     — Ну, раз так, — сказал он сыну, — то будешь помогать мне в моей работе. Пока я буду в городе, мать напечет мне чебуреков, а ты принесешь их ко мне в мастерскую.
     Дав такое поручение, лудильщик натянул сапоги и отправился на работу. А Кичкенэ тем временем поручил своей новой матери приготовить чебуреков и испечь одну круглую хатламу. Когда все было готово, он сказал:
     — Теперь положи чебуреки в саган, поверх положи меня, а сверху накрой меня хатламой. Саган же как следует завяжи платком и пусти в город. Дорогу я найду сам.
     — В уме ли ты, сыночек? — удивилась мать. — Да разно может саган идти сам?!
     Но Кичкенэ настоял на своём, и матери пришлось подчиниться. Не было конца ее удивлению, когда она увидела, как саган с чебуреками и с Кичкенэ-огланом двинулся себе потихоньку по дороге.
     Долго ли, коротко ли шел саган, только попалась ему по дороге яма; скатился он в яму, а обратно, сколько ни толкал его Кичкенэ, вылезти не может.
     А тем временем мимо той ямы проходили два охотника. Увидев завернутую в платок миску, они спустились к ней и начали разглядывать.
     — Слава Аллаху, — сказал один из них, — сама судьба послала нам ужин после охоты. Ты чуешь, какой соблазнительный запах исходит из этого узелка?
     Но не успел он дотронуться до миски, как оттуда раздался тоненький, но сердитый голос:
     — Эй, не тронь сагана!
     Охотник, испугавшись, отскочил от узла.
     — Какой же ты трус, — сказал другой. — Мне самому почудился чей-то голос, да стоит ли на это обращать внимание? Пока хозяин придет, мы уже успеем полакомиться этими чебуреками. Открывай!
     Но одна только успел его товарищ прикоснуться к узлу, как оттуда снова послышался гневный крик:
     — Я вот тебе открою!
     И снова охотник выпустил из рук находку.
     — Ну тогда я сам открою, простофиля ты этакий! — сказал товарищ.
     И, схватив узел, он стал его развязывать.
     — Ах ты, делибаш, шайтаново отродье! Ты вот попляшешь у меня! — закричал изо всей силы Кичкенэ-оглан.
     Тут уж охотники не смогли выдержать. Бросив саган, они выскочили из ямы и во все лопатки кинулись бежать. А Кичкенэ, посмеявшись над трусостью этих верзил, тронулся в дальнейший путь. Скоро он добрался до мастерской отца, вошел туда и влез вместе с саганом, в котором сидел, на стол.
     Окончив работу, лудильщик подошел к столу и, открыв саган, приготовился к трапезе. Когда же он поднял хатламу, из-под нее, как ни в чем не бывало, вылез улыбающийся Кичкенэ.
     — Сын мой, — удивился лудильщик,— да как же ты смог принести этот саган, если ты сам сидел внутри его?
     — Я же говорил тебе, что в некоторых делах я кое-что смыслю, — ответил Кичкенэ-оглан.
     — А ведь правда, ты ловкач, сынок. Ты бы попробовал мне помочь и в моем ремесле. Постарайся вылудить, пока я буду есть, вот этот кувшин. А то их так много, что мне одному с ними и не справиться!
     — Нет ничего легче, — ответил Кичкенэ и принялся за работу. *
     Когда отец кончил есть, он взглянул на сына и ахнул от удивления. Кичкенэ сделал столько работы, сколько бы он сам не сделал и за три дня.
     — Вот это да! — всплеснул руками лудильщик и посмотрел снова на пятивершковый рост Кичкенэ-оглана. — Славно сделано. А, может быть, ты, сынок, и землю умеешь пахать?
     — И землю пахать умею, — ответил Кичкенэ.
     — Тогда помоги моему брату. Он ведь тебе приходится дядей. Окаянный Сары-беи измучил его, заставляя работать на своей земле, отнял у него быков, и теперь он лежит больной и ничего не может сделать на своем чаире.
     Кичкенэ с удовольствием согласился помочь бедняку. Он тотчас отправился к дяде, взял у него единственного ишака, которого еще не успел забрать жадный Сары-беи, нагрузил на этого ишака плуг и борону и двинулся в поле. Там он запряг ишака в плуг, а сам влез к нему в ухо и принялся щекотать его. Ишак начал работать с таким усердием, что за три дня вспахал земли столько, сколько ее не вспахали бы два быка за три дня.
     — Тебя нам послала, как видно, сама судьба, — сказал после этого лудильщик. — Хоть ты и мал, но уменья твоего хватит на десятерых. Однако придется тебе, сынок, еще раз выручить нас всех. Знай, что в реке у самого водопоя живет страшный Аждага, сорокаголовое чудовище, которое только в том случае позволяет всей деревне брать воду, если мы даем ему в пищу одного быка.
     В этом году очередь дошла до твоего дяди, и сегодня вечером срок уплаты. Если мы к вечеру не дадим Аждаге быка, то вся деревня останет-ся без воды. А окаянный Сары-беи, да натешится шайтан над его жирным телом, отнял, как ты знаешь, у дяди его быков. Так вот мы и не знаем, что нам теперь делать!
     — Не бойся, отец, — ответил Кичкенэ. — Я выручу деревню из этой беды. Только пусть дядя даст мне и на этот раз своего ишака.
     Когда Кичкенэ получил осла, он подождал наступления вечера и, оседлав животное, погнал его к водопою.
     — Селям алейкум, Аждага-ага, — закричал он изо всей силы, как только подошел к берегу. — Иди, пожалуйста, получать арендную плату.
     Аждага приподнял одну из своих сорока голов над водой, увидел мальца с ишаком и захохотал во всю глотку:
     — Ха, ха, ха, ха! Ай да великан! Ха, ха, ха, ха! Однако же ты не трус, если вместо жирного быка   привел ко мне эту паршивую костомаху! Аждага снова посмотрел на малютку и снова покатился от смеха. Видя, что Аждага не такой уж страшный, Кичкенэ влез ему в ухо и принялся щекотать там. А чудовище заливалось смехом изо всех своих сорока глоток. Ему так понравился этот паренек, что он уже считал его своим другом.
     — Ну ладно, сорокаголовая дубина, — сказал наконец Кичкенэ, — вола своего ты получишь. Но лучше тебе полакомиться Сарыбеевой скотиной. А у него среди собственных быков есть два особенно жирных — один желтый, другой черный. Какого тебе привести?
     — Приведи желтого, — ответил Аждага, — я давно точу на него зубы. Но смотри, смех смехом, а чтобы к вечеру бычок был здесь. А не то я проглочу и твоего никудышного ишака и тебя самого!
     Кичкенэ напоил осла и вернулся домой. Вся деревня высыпала встречать ловкого паренька, когда увидела его целым и невредимым.
     Когда стемнело, Кичкенэ направился к Сары-бею. Этот Сары-беи был самый богатый из богачей, и от жадности его не было житья всей деревне. Подойдя к его дому, Кичкенэ пролез под воротами во двор и через замочную скважину проник в хлев. Там он забрался в ухо желтого быка и закричал громким голосом:
     — Сары-беи, Сары-беи! Черного или желтого?
     — Кто там кричит? — спросил Сары-беи.
     — Сары-беи, Сары-беи! Черного или желтого?
     — Ну-ка, ступайте, посмотрите на крикуна, — приказал богач своим сыновьям.
     Те тотчас же отправились в хлев, но никого там не обнаружили.
     А Кичкенэ-оглан опять закричал из воловьего уха:
     — Сары-беи, Сары-беи! Черного или желтого?
     — Вы слепы и глухи, как колоды, — рассвирепел на сыновей богач. — Сейчас же приведите того, кто там орёт.
     Снова пошли сыновья Сары-бея в хлев и снова завернулись ни с чем. А из хлева продолжали нестись крики маленького пеклевана.
     — Придется, видно, самому идти, — закричал богач и кинулся в хлев.
     — Сары-беи, Сары-беи! Черного или желтого быка взять?
     — Бери желтого и убирайся к шайтану! — закричал в ярости и страхе бей, подумав, что над ним подшучивает джинн. — Ля иллях иль Алла, спаси, пророк, от наваждения!
     Получив разрешение хозяина, Кичкенэ отвязал быка и, не переставая щекотать в его ухе, погнал к Аждаге.
     — Получай своего желтого любимца, — сказал он чудовищу. —Только ставлю тебе одно условие: эчек со всем содержимым оставь мне.
     — Теперь бери эту кишку, два ведра и дудку и двигайся, куда я тебе укажу, — приказал Кичкенэ чудовищу, влезши к нему в ухо. — Да передвигайся быстрее, нас ждет веселое дело. За работу получишь черного быка!
     Почуяв, что можно еще поживиться, Аждага послушно исполнил приказание хитреца и через мгновение ока был уже вместе с ним во дворе Сары-бея. Там они пробрались на чердак беева дома, и Кичкенэ отдал такое распоряжение:
     — Ты подожди меня здесь, а я спущусь в комнату. Потом ты передашь мне то, что мы притащили с собой, и будешь наблюдать за представлением.
     Так и сделали. Маленький пехлеван, как горошина, скатился через трубу вниз и очутился у самой постели Сары-бея.
     Богач спал крепким сном под своим пуховым одеялом. Спиной к его спине спала под тем же одеялом его толстая жена.
     Кичкенэ-оглан кивнул Аждаге, и тот спустил ему эчек. Ловкий паренек приподнял одеяло и вывалил все вонючее содержимое кишки на постель, под спины спящих, как раз туда, где ему полагалось быть. После этого он вставил дудку в эчек самого крепко спавшего Сары-бея и снова накрыл его одеялом. А ведра, спущенные с чердака Аждагой, он наполнил водой и привязал к спинам спящих Сарыбеевых сыновей. Закончив дело, он спрятался за сундук и принялся пищать тонким-претонким голоском.
     Первой проснулась жена Сары-бея. Протянув руку вниз, чтобы почесаться, она погрузила ее в нечистоты и воскликнула:
     — Ах ты, старый паскудник, что же это ты наделал! Ты же загадил всю постель!
     И, разбудив мужа, она укоризненно показала ему па огромную кучу.
     — Да ты с ума сошла, что ли? — обиделся муж. — Сама напакостила, как корова, а на меня сваливаешь! Мне пятьдесят лет, и я, слава Аллаху, ни разу в жизни еще не загадил постель!
     И, рассердившись окончательно, Сары-беи крепко изругал свою жену.
     — Но, господин моих мыслей, — не унималась та, — посмотри, ведь это же под тобой куча!
     — Как подо мной!? — рассвирепел окончательно бей. — Ты разве ослепла, дочь шайтана, что не отличишь моего зада от своего!
     И началась драка. Оплеухи посыпались так, что брызги нечистот разлетались по всей комнате. Наконец, проснулся старший сын. Услышав крики и не. понимая, в чем дело, он бросился зажигать огонь. В это время ведро опрокинулось и облило его с головы до ног. Смертельно перепуганный, он закричал благим матом и разбудил второго брата. Тот вскочил ошарашенный и так кинулся к постели отца, что второе ведро перелетело через его голову, грохнулось на Сары-бея и окатило супружескую чету целым ливнем воды.
     — Тьфу ты, проклятый шайтан! — завопил бей. — Он опять орудует в моем доме! Мало ему быка. Совсем хочет опутать меня!
     И, вскочив с кровати, Сары-беи кинулся к очагу, чтобы раздуть огонь. Но только начал он дуть на угли, как дудка от напряжения заиграла   и начала   исполнять     разные    мелодии.
     — Ля иллях иль Алла! — заорал бей, чуть не потеряв от ужаса рассудок. — Джемаат, джемаат, спасите!
     И стуча зубами, мокрый, как курица, он начал отплясывать такой дикий танец, что от него пришло в ужас все семейство.
     А в это время из-за сундука раздался тоненький, но пронзительный смех.
     — Хи, хи, хи, — надрывался Кичкенэ.
     — Ха,ха,ха,ха, — ревело басом с чердака, где сидел Аждага.
     А дудка играла всякие напевы, которые походили на духовные стихи, и еще больше увеличивали суматоху.
     На этот шум сбежались сначала соседи, а потом и вся деревня. Это было такое интересное представление, что все наблюдали, боясь проронить слово.
     Стараясь спастись от позора, бей спрятался в уборной, но музыка дудки доносилась и оттуда. Ребятишки, сбежавшиеся на зрелище, услышав эту музы-ку, решили, что в доме Сары-бея свадьба, и во все горло стали кричать:
     — Свадьба! Свадьба! У Сары-бея свадьба! Сюда, сюда, на свадьбу!
     Тем временем Кичкенэ-оглан отворил хлев, вывел всю скотину богача во двор и погнал ее на общественное пастбище.
     Аждага так надрывался от смеха, что лопнул и издох, а Сары-беи, вместе со всем своим семейством, в ту же ночь покинул деревню, чтобы скрыться от позора.
     Так маленький пехлеван, сын бедного лудильщика, спас деревню сразу от двух врагов: от кровожадного чудовища Аждаги и от ненасытного богача Сары-бея.
================
------
Сказка о Лисе и Беш-Салкым-Бее
…
     Жил некогда в одной стране молодой и очень бедный чабан. Ничего у него не было кроме сакли, да и та — ветхая и уже совсем развалилась. Решил чабан хоть немного украсить свою саклю и посадил у двери куст вьющегося винограда. Корда прошло три года, выросла на кусте большая гроздь и стала наливаться сладким соком.
     Обрадовался чабан тому, что будет он есть свой собственный виноград, изо дня в день любовался крупной гроздью и ожидал с нетерпением, когда она поспеет. Каково же было его горе, когда в одно утро вышел он к своему винограду и увидел, что от долгожданных ягод не осталось и следа. Кто-то уже успел насладиться ими.
     На следующий год выросло на кусте уже три грозди, и опять кто-то похитил их, как только начали они созревать. Так каждый год прибавлялось на виноградной лозе по одной грозди и каждый год кто-то чужой лакомился ими.
     На пятый год, когда народилось на кусте пять гроздей, и стали они наливаться сладостью, решил чабан подстеречь вора и отвадить его так, чтобы уже не захотелось ему вкусных ягод. Каждую ночь ложился он в траве за саклей и зорко караулил свое сокровище.
     Однажды лежал он так спрятавшись, и увидел, что к кусту тихонько подкрадывается лиса. Как только хитрый зверь встал на задние лапы и потянулся к винограду, чабан выскочил из засады, схватил лису за хвост и стал колотить ее чем попало.
     Каково же было его удивление, когда лис заговорил человеческим голосом и стал умолять о пощаде.
     — Не убивай меня, добрый чабан-ахай! Пощади меня, прошу тебя! Я тебе отплачу за это таким добром, какое тебе и не снилось никогда. Проси у меня, чего хочешь.
     Чабан перестал бить лису и сказал:
     — Ладно, Тильки-ахай, я дарую тебе жизнь, но только с одним условием: сосватай мне дочь нашего падишаха. Не выполнишь этого — тогда не попадайся мне в руки: из твоей шкуры сделаю я себе куртку, а череп твой выставлю здесь у винограда, чтобы стало неповадно впредь таким ворам, как ты!
     — Немного же ты просишь у меня, — сказал лис. — Сделаю я то, что ты хочешь, но обещай и ты, что за это позволишь мне лакомиться каждый год твоим виноградом.
     Чабан согласился и отпустил лиса. А обрадованный Тильки тотчас же поскакал прямо к великому падишаху и приказал доложить о своем приходе. Телохранители падишаха, немало удивившись невиданному посетителю, спросили его, чего он хочет.
     Лис поднялся на задние лапы и заявил повелительным голосом:
     — Я пришел от могущественного Беш-Салкым-бея сватать падишахову дочку!
     Когда падишаху доложили о прибытии высокого гостя, он немедленно приказал впустить его. Тильки-ахай поклонился властителю и обратился к нему с такой речью:
     — Всемилостивейший шах, царь царей! Меня прислал к тебе могущественнейший Беш-Салкым-бей просить, чтобы ты отдал ему в жены свою красавицу дочь. Нет границ землям бея и несметны его богатства. Одних только верблюдов имеет он сорок тысяч, одних только ослов имеет он пятьдесят тысяч, одних только коней имеет он шестьдесят тысяч, одних только коз имеет он семьдесят тысяч. Каждый год давит он сто тысяч ведер вина. А золота его и драгоценных камней и сосчитать невозможно. Нет, царь царей, не перечислить мне всех сокровищ, которыми владеет Беш-Салкым-бей!
     Выслушал внимательно падишах Тильки-ахая и молвил ему так:
     — Хорошо, дорогой сват, я согласен отдать свою дочь за этого вельможу, но я хочу, чтобы был он достоин имени храброго джигита. Скажи бею, что как только он доставит мне все семь голов прожорливого Аждаги, который так измучил мою страну, в тот же день дочь моя станет его женой.
     — Воля падишаха священна, — сказал лис. — Дай нам сроку три дня, и ты увидишь все семь голов Аждаги у своих царственных ног!
     Сказав так, Тильки-ахай почтительно попрощался с падишахом и направился домой.
     На пути домой пришлось мудрому лису бежать по лесу, и напали на него охотники с собаками. Спасаясь от погони, попал Тильки в страшную чащу и увидел там в камнях пещеру. Чтобы найти себе убежище, Тильки тотчас же нырнул туда и пробрался в какое-то огромное подземелье. Но не успел он пошевельнуть хвостом, как душа у него ушла в самые пятки — в пещере лежало огромное чудовище ужасного вида с семью головами, в пастях которых могло поместиться по сорок барашков.
     Это был Аждага — страшный властелин подземного мира, гроза земных царей. Еще больше перепугался Тильки, когда увидел, что Аждага смотрит на него с жадностью всеми своими свирепыми глазами, сверкающими огнем на семи его головах.
     — Вот и на сегодня судьба послала мне чем утолить голод, — прорычало и просвистало из семи пастей чудовища.
     С этими словами Аждага обвил бедного лиса своим хвостом и притянул к себе. Тильки-ахай призвал на помощь всю свою хитрость и, еле переводя дух, обратился к чудовищу:
     — О, грозный падишах подземелий, непобедимый властитель недр! Знаешь ли ты, в какой опасности находится сейчас твоя жизнь?! Ослабь на минуту свои объятия, и я расскажу тебе все. Я прибежал сюда, чтобы спасти тебя!
     Аждага разжал свои кольца, и Тильки продолжал:
     — Твой дворец окружен сейчас несметным войском хана, который хочет водрузить твои благочестивые головы на шесты перед своей резиденцией, а из шкуры твоей собирается сделать себе палатку. Спасайся, Аждага, чтобы не погибнуть бесславной смертью!
     Услышав такие слова, чудовище так испугалось, что задрожало всем своим скользким телом и принялось умолять лиса спрятать его от опасности. Тильки быстро оглядел пещеру, увидел огромную печь, в которой Аждага поджаривал свои жертвы, и шепнул чудовищу:
     — Скорей, скорей полезай в печку, никто не сумеет найти тебя там!
     Чудовище поспешило последовать совету лиса. А хитрый лис, как только увидел, что Аждага свернулся кольцами в печи, быстро собрала с пола пещеры солому и хворост и поджег их у самой печки. Дым повалил внутрь густыми клубами, и Аждага задохнулся, не успев выползти наружу.
     Убедившись наверняка, что чудовище издохло, Тильки-ахай тотчас же пустился в путь, чтобы рассказать обо всем чабану. По дороге останавливал он караваны и приказывал купцам распространять молву о неисчислимых богатствах Беш-Салкым-бея. Напутствовав так многое множество купцов и прохожих, Тильки предстал, наконец, перед чабаном и оповестил его:
     — Милостивый мой благодетель! Поручение свое я выполнил. Падишах отдаёт свою дочь тебе в жены, но прежде ты должен принести в подарок семь голов и шкуру подземного Аждаги!
     — Но ведь я не в состоянии выполнить этот невероятный подвиг! — воскликнул чабан.
     — Не смущайся, — возразил лис, — я и для этого принял все меры. Я помогу тебе победить Аждагу, но только в том случае, если ты дашь клятву, что после моей смерти ты не выбросишь мое тело на съедение шакалам.
     — Клянусь тебе, Тильки, бородой Мухаммеда, что когда наступит твой смертный час, я положу твое тело в золотую колыбель и подвешу ее в своем серале в знак нашей дружбы и великих твоих заслуг!
     — Ну хорошо, — сказал лис, — на тебе эти червонцы и найми скорей сорок верблюдов, потом захвати с собой топор и пойдем в подземное царство!
     Чабан тотчас же снарядил караван, взял все необходимое и последовал за Тильки в пещеру чудовища. В обширных подземельях Аждаги нашли они несметные сокровища. Сорок верблюдов пришлось нагрузить драгоценностями, а взяли чабан и лис только маленькую горсточку из этих богатств.
     — А не погубит ли нас проклятый Аждага? — спросил чабан у Тильки.
     В ответ на это лис подвел спутника к отверстию печи, и тот увидел огромную тушу отвратительного чудовища  со  страшными  полуобгоревшими   голо-вами.
     — Полезай, Беш-Салкым, в печку, не бойся, проклятая его душа уже покинула это мерзостное тело. Руби ему головы и снимай шкуру, да торопись, потому что твой тесть уже ждет тебя. Скажешь падишаху, что ты и есть Беш-Салкым-бей и что это ты избавил его от окаянного чудовища.
     Чабан сделал все так, как научил его хитроумный Тильки. Подвиг Беш-Салкым-бея так понравился падишаху, что он принял его с великими почестями и наградами. Семь голов Аждаги тотчас же были водружены на шесты, а из шкуры чудовища сделана палатка. Потом падишах созвал весь свой народ и, указав на смелого джигита, объявил его своим зятем и наслед-ником. Сорок дней и сорок ночей длился пир, и неисчислимы были милости падишаха. А бедный, никому не известный чабан стал приближенным мо-гущественного повелителя, начальником над всеми визирями, знаменитым беем Беш-Салкымом.
     Прошел год. Ставши знатным вельможей, забыл Беш-Салкым обо всем том добре, которое сделал ему Тильки-ахай, мудрый лис. И Тильки решил испытать, выполнит ли клятву зять падишаха. Вот пробрался он однажды в столицу, лег у самого дворца Беш-Салкым-бея и притворился мертвым. Увидев издохшую лису перед окнами дворца, слуги сразу донесли о том своему повелителю.
     — Возьмите эту гадость и выбросьте ее на свалку!
     — сказал Беш-Салкым-бей.
     Прислуга так и сделала. Но хитрый лис на следующее утро снова лег у ворот бая.
     — Немедленно уберите прочь! — закричал в гневе Беш-Салкым. — Выбросьте эту падаль шакалам, чтобы не пачкала землю перед моими воротами.
     Снова лис был выброшен в яму и снова на утро появился перед дворцом, притворившись мертвым.
     На этот раз Беш-Салкым-бей разгневанный выбежал из дворца и сильным толчком ноги отбросил Тильки в сторону.
     — Сейчас же закопайте эту дрянь в яму! — закричал он на перепуганных слуг. — Чтобы не слышал я больше ее мерзкой вони. Иначе я вас самих велю зарыть в землю живьем.
     Но каково же было удивление Беш-Салкыма, когда после этих слов лис ожил и, поднявшись на задние лапы, заговорил:
     — Разве ты не узнал, чабан-ахай, меня, твоего благодетеля? Разве забыл ты клятву, которую дал тому, кто возвел тебя на такую недосягаемую высоту? Помнишь ли, как обещал ты мне, Беш-Салкым-бей, положить меня после смерти в золотую колыбель и подвесить ее в своем дворце в знак вечной благодарности? Такова-то цена твоей благодарности, жирный вельможа! Так возвратись же, неблагодарный, к своему прежнему состоянию!
     И не успел Беш-Салкым-бей опомниться, как Тильки исчез, а роскошный дворец на глазах изумленного чабана превратился в ветхую саклю с полузасохшей лозой над дверью.
===============
------
Сказка о мудром ишаке
…
     В очень давние времена у одного престарелого чабана был старый и умудренный опытом ишак. Чабан очень любил своего ишака и не упускал случая похвалиться им:
     — Мой осел, да продлит Аллах его дни, гораздо умнее визирей нашего падишаха, — говорил он во всех кофейнях.
     Однажды слова чабана достигли царственных ушей.
     — Как смеет голый чабан сравнивать своего плешивого ишака с моими любимыми визирями?! — закричал в гневе падишах. — Немедленно привести ко мне дерзкого нечестивца!
     Стража тотчас же разыскала старика и доставила его перед грозные очи властителя.
     — Ну, — сказал падишах, — отвечай мне прямо, как осмелился ты, мелкий червяк, унижать моих визирей такими кощунственными уподоблениями?
     Чабан, нисколько не смутившись, посмотрел султану в глаза и сказал:
     — О, мудрейший из мудрых, властелин над властелинами, шах-ин-шах. Я ведь не попусту говорю, что мой осел, да будет благословен час его рождения, умней, чем твои любимцы визири. Поверь мне, что моими устами говорит так чуть ли не сам Аллах. Однажды я ехал на этом осле через мост, на котором было немало дыр и щелей. Как ни был осторожен мой осел, а все-таки попал он одной ногой в дыру и повредил себе колено. И с тех пор, сколько бы ни приходилось мне проезжать через тот мост, мой мудрый осел, да будет над ним благословение пророка, ни за что не хотел переходить по этому месту, где была дыра. Он всегда благоразумно обходил ее, помня о том, что с ним случилось. Скажи же теперь, о царь царей, так ли благоразумно поступают твои визири?! Я давно живу на свете и видел своими глазами, сколько их перевешал ты за слишком уж явное воровство, вероломство и взяточничество. И ни один из них никогда не хотел учесть опыта своих предшественников и сделать так, чтобы злоупотребления не бросались в глаза. Сколь ни широк мост узаконенных тобой злодеяний, а все-таки не могут твои визири ловко обходить встречающиеся на нем узкие щели выпущенных для вида законов. Как можешь ты, спрошу теперь я, сравнивать после этого моего мудрого осла с этими дураками?!
     Ничего не оставалось сделать падишаху, как согласиться с доводами чабана и, наградив его попоной для ишака, отпустить невредимым из дворца.
============
------
Сказка о трех благочестивцах
…
     Жил некогда в Крыму великий хан и было у этого хана три сына.
     Призвал он однажды своих сыновей и говорит им: — Дорогие мои дети, светочи моей души, я чувствую, что могущественный Аллах зовет меня к себе.
     Мне предстоит надолго разлучиться с вами. Но пусть печаль ваша умерится сознанием того, что отец ваш в последние свои минуты заботится о вашей судьбе. В угловой комнате дворца, в тайнике, спрятал я для вас ларец с драгоценностями. Возьмите его и поделите между собой все, что там есть. Этого хватит вам на всю жизнь.
     Сказав так, хан сделал последний вздох и испил чашу смерти.
     Как только тело хана было предано земле, а душа унесена Азраилом в рай, сыновья его пришли к указанному месту, чтобы взять завещанное сокровище. Каково же было их удивление и ужас, когда они увидели, что тайник пуст, — кто-то похитил драгоценности. Братья стали ссориться и спорить, обвиняя друг друга в воровстве. Так они спорили и бранились до тех пор, пока старший из них не сказал:
     — Нет сомнения, дорогие братья, что драгоценности похитил один из нас, ибо только мы знали об их существовании. Вряд ли кадий сможет рассудить нас. Но есть здесь в одной деревне старик, который прославился своей мудростью. Давайте перестанем ссориться и обратимся к этому мудрецу из народа, чтобы разрешил он наш спор.
     Поразмыслив, что так будет и вправду лучше, царевичи согласились с предложением старшего брата и немедленно направились к старику. Мудрый старец принял их, выслушал, как следует, и наконец сказал:
     — Прежде чем объявить вам свое решение, прошу нас выслушать сказку о трех благочестивцах.
     Братья приготовились слушать, и старик рассказал им следующее:
     — В очень давние времена в одной счастливой стране жили юноша и девушка, которые сильно любили друг друга. Но девушка, помимо ее воли, была наречена невестой другого человека. Когда приблизился день свадьбы и молодым людям нужно было разлучиться, юноша горячо обнял свою возлюбленную и сказал ей:
     — О, свет моих очей, властительница моих мыслей! Теперь мы еще вместе, и я наслаждаюсь твоим присутствием, но что будет со мной, когда ты покинешь меня и уйдешь к мужу!
     — Не огорчайся, господин моего сердца, — ответила девушка. — Я не стану женой этого человека до тех пор, пока не разделю твоего ложа. Ты первый отворишь врата моей любви!
     И она дала своему возлюбленному клятву верности, призвав в свидетели Аллаха.
     В день свадьбы, когда нареченные вошли в спальню, девушка перед тем, как лечь на ложе, открылась своему жениху и рассказала о той клятве, которую она дала. Обливаясь слезами, она упала к ногам мужа и умоляла отпустить ее к возлюбленному, чтобы выполнить свой обет.
     Выслушав признанно своей невесты, жених, как истинный благочестивец, сказал:
     — О, жена моя, ниспосланная небом! Верность Аллаху должна быть сильнее, чем верность мужу. Раз уж ты поклялась этому юноше, то встань и иди выполнить свое обещание.
     Обрадованная девушка поблагодарила мужа и, выйдя из его дома, отправилась к своему возлюбленному. Идти было далеко, а ночь стояла темная. Случилось же, что, когда она вышла за город, ей встретился на дороге разбойник. Увидев беззащитную девушку, украшенную драгоценностями, разбойник преградил ей путь, чтобы ограбить ее.
     Но это желание заменилось другим, когда при свете звезд он рассмотрел, что перед ним стояла такая красавица, с очарованием которой могла поспорить разве что луна на четырнадцатый день своего света. Никогда не видевший подобной красоты разбойник, как голодный волк, бросился на девушку. Но та стала просить пощады и при этом так жалобно плакать, что окаменелое сердце разбойника расплавилось.
     — Отчего ты так плачешь, джаным? — спросил он, освободив ее из своих объятий.
     Бедная девушка от начала до конца рассказала, что заставило ее идти так поздно ночью по этой дороге совершенно одну. Такое чистосердечное признание еще больше смягчило душу разбойника, и он, как истинный благочестивец, сказал:
     — Если судьба твоя начертана таким образом, о звезда моей ночи, то, во имя пророка, говорю: не мне губить твою душу. Верность Аллаху выше всего, непристойно было бы мужественному воину поступать так бесчестно. Раз ты дала клятву — иди и выполняй ее!
     И разбойник не только пощадил свою жертву, но и проводил ее до самого дома, где жил юноша.
     Когда девушка вошла в саклю своего возлюбленного, тот предавался слезам и отчаянию. Увидев предмет своих помыслов, он бросился к красавице, горячо обнял ее и после многих ласковых слов спросил:
     — О солнце моей жизни! Как могла ты прийти ко мне в такую ночь?
     — Я пришла, чтобы выполнить свое обещание, — ответила девушка. — Месяц тому назад в этой комнате я поклялась тебе именем Аллаха, что не войду в дом своего мужа до тех пор, пока не разделю с тобой твоего ложа. И вот сегодня была отпразднована моя свадьба. В тот самый час, когда я должна была повиноваться своему жениху, я рассказала ему об этой клятве, умоляя отпустить меня, чтобы выполнить свой обет. И этот благородный человек разрешил мне идти к тебе. Когда же я шла сюда, по дороге меня остановил разбойник и хотел воспользоваться моей беспомощностью. Но, увидя мои слезы, он пожелал узнать, чем они вызваны. И когда я, ничего не скрывая, рассказала ему все, этот милосердный человек не только не причинил мне никакого зла, но и проводил меня к твоему дому.
     Юноша был так удивлен рассказом об этих великодушных людях, что, как истинный благочестивец, воскликнул:
     — О, сердце моего сердца! Если жених и этот разбойник оказались такими благочестивыми, то как я могу разделить с тобой мое ложе! Знай, что мне ничего не остается, как последовать примеру этих людей: иди же в дом своего мужа, и да сохранит тебя Аллах от злого глаза шайтана. Отныне я снимаю с тебя обет и буду любить тебя, как родную дочь моего отца!
     Поблагодарив юношу, девушка попрощалась с ним и вернулась домой. Там она рассказала мужу обо всем, что с ней случилось, и тот долго удивлялся благочестию разбойника и юноши. А девушка, чувствуя себя освобожденной от клятвы, взошла на ложе своего супруга и разделила с ним все радости брач-ной жизни.
     Окончив этот рассказ, мудрец обратился к трем братьям, которые со вниманием его слушали, и спросил:
        — Скажите, дети мои, кто из этих трех мужчин оказался самым благочестивым?
     Первым выступил вперед старший сын хана и сказал:
     — Самое большое благочестие я вижу в поступке мужа этой чистой, как алмаз, девушки. Он имел право не выслушивать просьб своей невесты и выполнить закон шариата. Но он благородно отпустил ее выполнять данный ею обет. Муж — вот наиболее благочестивый из всех троих!
     — О, верный хранитель мудрости и справедливости! — сказал, выступая, второй сын хана. — Позволь мне сказать, что самым благочестивым я считаю возлюбленного этой женщины. Увидев перед собой мечту своих мыслей, пришедшую выполнить обещание, он не захотел злоупотреблять ее честностью и, сняв с нее обет, отпустил ее в дом мужа. Не может быть большего благочестия, чем поступок этого благороднейшего юноши.
     С этими словами он сел на свое место. Тогда встал младший брат и, поклонившись старику, сказал:
     — Как же назвать, скажите мне, поступок разбойника, который встретил ночью вдалеке от города прекрасную девушку и не захотел воспользоваться ею! О, благоверный мудрец, нет и не может быть большего благочестия, чем благочестие этого благочестивейшего воина, достойнейшего из правоверных.
     Внимательно выслушав всех троих, старик обратился к младшему сыну хана и сказал:
     — Ну-ка, царевич, доставай ларец, да побыстрее! Нет сомнения, что драгоценности у тебя. Ибо честный заступается всегда за честного, влюбленный всегда защищает влюбленного, а вор вора видит издалека и горой становится на его защиту!
     Услышав такое неожиданное решение, младший сын хана был так ошеломлен, что немедленно принес спрятанный им ларец с сокровищами и отдал его старику. А тот пересчитал все драгоценности и, разделим их на три части, передал в руки трех братьев.
==============
------
Сказка о Хаджи Тильки и правоверных пилигримах
…
     Однажды петух, курица, индюк, гусь и утка порешили пойти в Мекку на поклонение святым местам. Вот двинулись они в путь, а дорога была неблизкая. Шли они, шли — сорок дней и сорок ночей шли, а на сорок первый день встретился им в лесу Тильки, который так же, как и они, был облачен в одежду хаджи. Тильки ласково поклонился паломникам и приветствовал их.
     — Селям алейкум, хаджи агалар! В какие края направил Аллах ваши благословенные стопы?
     — Алейкум селям, ага, — ответили пилигримы. — Держим мы путь, коли на то будет воля Аллаха, в Мекку, на поклонение бороде пророка. По твоему облачению видим мы, что и ты тоже решил замаливать свои грехи у священного камня Каабы.
     — Совершенно верно, дорогие друзья, — ответил хитрый лис, — вы угадали мое намерение. Я так же, как и вы, направляюсь в Мекку и принял бы за великую честь, если бы вы сочли меня достойным себе спутником и позволили присоединиться к вашему благочестивому обществу.
     — Отчего же, — сказал гусь, — мы с радостью примем тебя в свою компанию, кого же и принимать нам в товарищи, если не тебя — святого хаджи, богоугодного пилигрима?
     Обрадованный лис тотчас же присоединился к путешественникам и начал обдумывать, какою бы хитростью заманить их в свою нору. Вскоре бого-мольцы поравнялись с его жилищем, и Тильки обратился к ним с почтительной речью:
     — О, друзья мои, благословенные Мухаммедом. Идете вы из далеких стран и, как я вижу, сильно утомились. Не откажите, прошу вас, принять мое гостеприимство, да наградит вас за это великий Аллах. Войдите в мой сераль и отдохните как следует. А завтра подкрепимся, помолимся всем джемаатом Аллаху и с новыми силами двинемся в дальнейший путь.
     — Велик Аллах, пославший нам тебя в счастливый час, добрый хаджи! — воскликнула курица. — С радостью примем мы приглашение и воспользуемся твоим гостеприимством.
     — Как видно, сам пророк посоветовал тебе сделать такое добродетельное предложение, — добавил индюк, утомившийся больше всех. — Да будет благословен час, когда мы встретили тебя!
     А утка подняла глаза к небу и воздала про себя восхваление Аллаху.
     Вся процессия тотчас же направилась в сераль ласкового хозяина. Но петух, который всегда во всем сомневался, почуял в приглашении что-то неладное, остановился у самой норы и заявил:
     — О, святой хаджи! Нет предела твоей добродетели и благочестию! Пусть имя твое будет восхваляться каждым правоверным, и дела твои, записанные в книгу пророка, станут примером для всех ищущих святой жизни. Но позволь мне, прежде чем осчастливить себя посещением твоей благословенной обители, немного побыть здесь на воздухе, чтобы подготовить себя к столь высокой чести.
     С этими словами петух поднялся на самую высокую ветку соседнего дерева и стал следить за тем, что будет дальше. А лукавый хаджи Тильки, впустив пилигримов в комнату, закрыл за ними двери и незаметно запер их на замок. Потом он обратился к гостям и сказал:
     — А ну-ка, дорогие гости, предъявите документы, подтверждающие ваше происхождение и род занятий.
     Удивленные паломники в один голос заявили, что документов они с собой не взяли, так как считали, что чалма на голове является самым лучшим доказательством их благочестивых намерений.
     — Так значит, вы не знаете законов султана! — воскликнул лис. — Ведь мы находимся в его владениях, а всякий, вступающий в эту страну, обязан предъявить доказательство своей благонадежности. Так как документов у вас нет и вас все равно повесят, то не лучше ли будет, о, правоверные, если я вас, да продлит Аллах ваши дни, съем и, тем самым, спасу от неугодной Богу смерти.
     Так как двери были заперты и гостям все равно деваться было некуда, то пришлось согласиться с убедительными доводами хозяина. И добрый Тильки, вняв желаниям пилигримов, отправил их души навстречу святому фериште.
     Когда же и от индюка остался только хвост да косточки, наступил рассвет и подошел час утренней молитвы.
     Петух, который сидел всю ночь на дереве, захлопал крыльями и стал призывать правоверных к восхвалению пророка.
     — Ля иллях иль Алла, кукареку!! — закричал он во все горло. — Нет Бога, кроме Бога, и Магомет пророк его. Кукареку, о, правоверные!
     Тильки услышал священный призыв и вышел из сераля, чтобы приготовиться к молитве. Увидев, что это взывает петух, он поклонился ему и сказал:
     — О, благоверный мулла, спускайтесь с минарета и пойдемте совершим намаз вместе в моей сакле. Я хочу, чтобы вы присоединились ко всему благочести-вому джемаату!
     — О, святой хаджи, — ответил па это петух. — Мне кажется, что спутники мои уже покинули твой сераль. А ты разве не знаешь, что согласно воле пророка из двух человек составить джемаат нельзя. Аллах все равно не примет такой молитвы. Впрочем, утешься. Вон там, я вижу, приближается к нам охотник с двумя собаками. Сейчас они будут здесь, впятером мы составим законный джемаат и сообща воздадим утреннюю хвалу пророку.
     — Хорошо, — сказал лис, — только подожди меня минутку. Я вспомнил, что еще не подготовил абдест. Я в одно мгновение сбегаю, чтобы сделать необходимые приготовления и немедленно же вернусь сюда.
     И, не дожидаясь ответа петуха, добродетельный хаджи с такой быстротой устремился в чащу леса, что только его там и видели. А находчивый «мулла», видя, что нельзя терять ни одной минуты, спрыгнул со своего минарета и пустился бежать в другую сторону, воздавая Аллаху единолично хвалу за свое спасение.
=============
------
Сказка о щедром хане и Мустафе Муждабе
…
     Однажды Крым-Гирей-хан возвращался с охоты. На дороге встретился ему Мустафа Муждаба, который ехал па черном ишаке. Мустафа остановил хана и, как видно, не узнав, с кем он говорит, обратился к нему с такою речью:
     — Не знаешь ли, добрый путник, как мне проехать к дворцу, чтобы увидеть самого Крым-Гирея?
     Хан заинтересовался желанием этого человека и в свою очередь спросил его — зачем ему это нужно?
     — О, добрый путник, — ответил Мустафа, — видишь ли, я задолжал одному купцу десять червонцев, и этот жадный шайтан, да будет он проклят Аллахом, грозит, что посадит меня в тюрьму, если я не возвращу ему его окаянные деньги!
     — А кто ты такой? — спросил хан.
     — Эге, — ответил Мустафа, — кто я такой, знает только моя мать, да и та давно гуляет уже в садах Эдема.
     — А зачем тебе нужен хан? — спросил Крым-Гирей, удивленный таким ответом.
     — Так, по пустякам, — ответил Мустафа, — я хочу попросить у него десять тысяч червонцев, может быть, даст.
     — А если он не даст тебе этих десяти тысяч?
     — Ну тогда пусть даст тысячу!
     — А если и тысячу не даст, что тогда?
     — Ну тогда, так и быть, уступлю до ста!
     — А если и ста червонцев не даст, — настаивал хан, — что ты тогда будешь делать?
     — Раз уж ты хочешь знать, дорогой эфенди, то знай, что если такой богатый осел, как хан, пожалеет для меня ста червонцев, то пусть тогда все четыре ноги моего черного ишака войдут в чрево его любимой жены, а я сяду сверху и поеду домой на них обоих!
     Хану так стало любопытно все это, что он шепотом приказал одному из своей свиты привести чудака во дворец и сейчас же сам поскакал туда, но другой дорогой.
     Проникнув во дворец раньше Мустафы, хан влез на трон и стал ожидать появления своего доброжелателя.
     Через минуту доложили о приходе просителя, и хан велел пустить его к своему трону. Как только Мустафа предстал перед ханом, он тотчас узнал в нем своего собеседника, с которым разговаривал по пути.
     Но не моргнув глазом, он поклонился хану и приветствовал его по всем правилам.
     — Кто ты, странник? — спросил хан.
     — О, повелитель Крыма и Московы, о том, кто я, спроси, пожалуйста, мою мать, когда увидишь ее в раю Магомета.
     — А чего ты хочешь от меня?
     — Много слышал я о твоих богатствах, — сказал Мустафа, — вот и пришел попросить у тебя несколько монет. Нужны мне десять тысяч червонцев, дай мне их.
     — Аллах версин, — ответил хан.
     — О, благочестивый хан, не оскверняй себя перед Аллахом, отказывая бедняку в помощи. Дай тогда хоть тысячу.
     — Аллах версин, — ответил хан.
     — И ста червонцев не дашь? — удивился Мустафа.
     — Аллах версин, — опять произнес хан.
     — Ну, будь здоров и невредим, о, благочестивый правитель. Знай только, что черный ишак стоит привязанный у ворот твоего гарема.
===============
------
Скалы-близнецы у Гурзуфа
...
     В тех местах, где ныне Гурзуф, в давние времена все было покрыто дремучими лесами. Много зверей водилось в тех лесах: и медведи, и олени, и барсы. Люди жили только на вершине Медведь-горы. Там стоял величественный замок. Далеко видны были его высокие башни, еще дальше разносилась слава о его владельцах - князьях Петре и Георгии. Они были близнецы.
     Их мать княгиня Елена, умирая, завещала им жить в мире и с честью носить отцовские доспехи. Вечно были братья в походах, на охоте. Мало жили в замке они, а когда бывали там - от подножия и до вершины звенела гора музыкой. Моряки, которым случалось в те ночи плыть мимо Медведь-горы, пугались зарева на небе от огней костров и смоляных бочек…
     Жили братья дружно, в бою рядом сражались, защищая один другого. Где меч одного промахнется, там меч другого попадет в цель.
     Много верных слуг было у молодых князей, но вернее всех служил им старый Нимфолис. Страшный вид имел он: борода зеленая, руки длинные, до колен; глаза суровые, исподлобья глядят. А ударит он палицей - сотни врагов валятся. Свистнет старый - трава к земле пригибается, море рябью подергивается. Любили князья Нимфолиса. Во всем слушались его.
     Прошел не один год со дня смерти княгини Елены. Возмужали князья, красивее их по всему Черноморью никого не было. Кудри до плеч, глаза, словно угли, горящие; глянут ласково, будто осчастливят навек, грозно глянут - задрожишь. Стройные, смелые, с гордым взглядом, со смелой поступью, - они были любимцами народа и грозой врагов.
     Однажды в темную ночь стучит к братьям старый Нимфолис. Встают братья и спрашивают:
     — Что тебе надо, дорогой?
     — Я пришел с вами проститься. Ухожу. Не уговаривайте меня, на то не моя воля. А на прощанье даю вам по подарку. Вы постигнете тайну живущего, узнаете, как устроен мир и из чего он состоит. Но помните: никогда не пользуйтесь этим даром с корыстной целью, для какого бы то ни было насилия, пусть он служит вам только для радости познания.
     Поставил он на стол два перламутровых ларца и исчез. Бросились братья к ларцам, открыли их. Нашли в одном костяной жезл с надписью: “Подними его - и расступится море, опусти его - узнаешь обо всем, что есть в пучине”, а в другом ларце - два серебряных крыла, тоже с надписью: “Привяжи их - и понесут тебя, куда захочешь, узнаешь там все, что пожелаешь”.
     Рады были братья волшебным подаркам, но еще больше жаль было Нимфолиса.
     Однако ничего не поделаешь. Потосковали братья и стали жить, не раз вспоминая, как приходил к ним печальный Нимфолис в свою последнюю ночь. Обрывалась тогда музыка, стихало веселье в залах замка, омрачались тоской лица братьев.
     Притупилась грусть, еще интереснее зажили братья, время побежало еще быстрей. Как задумают братья, рванется один в голубую высь, а другой по таинственному дну моря с жезлом пойдет, поражая морских чудовищ твердой рукой, которая никогда не дрожала. Изумлялись гости дивным рассказам Георгия о далеких странах, содрогались самые храбрые при виде страшных чучел Петра.
     Но вот услыхали братья, что в далеком славном городе на быстрой реке есть у князя две сестры, девушки-близнецы, как и сами братья. Говорили, что сестры - красавицы отменные, такие стройные, что когда идут, будто корабль по тихому морю плывет, такие смелые, что гордый взгляд своих голубых глаз ни перед кем не опускают.
     Братьям бы прийти с миром да лаской, заслужить приветливостью любовь и уважение, показать себя во всей душевной красе, а они по-другому сделали, по-плохому.
     Налетели на далекий славный город, жителей побили, сестер-красавиц силой взяли. А силой взятое - не любовью взятое. Насилие и любовь никогда не уживутся.
     И, хотя появились женщины в замке братьев, не изменилось в их жизни ничего. Орлы встретили орлиц! Не захотели гордые сестры принять братьев, отвергли их любовь, которую не хотели подарить им в неволе. Если бы в поднебесье, паря в неоглядном просторе, нашли бы они друг друга… А в клетке тесной, стальными прутьями перевитой, омертвела душа у сестер и ничего в ней не осталось, кроме презрения и ненависти к братьям.
     Дрогнули сердца братьев от боли. И захотели они любой ценой купить любовь сестер. Приходят к ним и говорят:
     — Не заставляйте нас горевать, не мучайте нас… Скажите, что хотите вы за свою любовь?
     Гордо отвернулись от них сестры, долго молчали, одна, с виду постарше, сказала, не глядя:
     — Свободу раньше дайте нам. А потом будем говорить как равные с равными.
     Переглянулись братья и покачали головами.
     — Нет!
     Чего только не делали молодые князья, чтобы заставить улыбнуться красавиц-сестер. Они по-прежнему были холодны и молчаливы, словно камни на дне морском.
     Затосковали братья. Думали в кровавых битвах забыть о девушках - не помогло: как шип железный, торчит в сердце отвергнутая любовь. Думали в попойках потушить тоску - не потушили. Перед глазами стоят красавицы, как судьи смотрят на братьев.
     Говорит брат брату:
     — Может быть, скажем им о наших ларцах, о жезле и крыльях? Они узнают, кто мы с тобой, и допустят нас в свои сердца.
     Согласился брат и добавил:
     — Скажи им, мы властны подняться к самому солнцу и их поднять туда, мы можем опуститься в глубины моря и их увлечь за собой.
     Так и сделал брат. Одна сестра как будто заинтересовалась.
     — До самого солнца? И в самую глубь морскую? Диковинно, если правда это.
     Другая тоже посмотрела на князя.
     Всю ночь не спали братья. Они помнили завет Нимфолиса, который предупреждал их, чтобы не пользовались они волшебными предметами с корыстной целью. И тихо рассуждали, как отнесется к их поступку старый слуга.
     — Он нас не осудит, - сказал Георгий. - Ведь он, наверно, знает, как тяжело нам живется и как нужна нам дружба этих женщин. Нет, не ради корысти, а ради счастья и покоя решаем мы показать то, что скрыто от глаз человеческих.
     На другой день подвязал Георгий коню крылья, уселись на коня братья с сестрами и поднялись ввысь. Не одно облако они задели, не одна молния проносилась мимо них на землю, а все выше поднимались дерзкие. К вечеру, словно гора алмазов, засветились перед ними солнечные чертоги и прянул на людей, опаляя, солнечный луч.
     Раздался голос старого Нимфолиса:
     — Назад!
     Задрожал Георгий, побледнел в первый раз в жизни и повернул коня. Словно вихрь неслись они вниз. Дух занялся у сестер, закрылись голубые глаза, без чувств опустил их на землю Георгий. Но очнулись они и заговорили насмешливо и дерзко:
     — Не поднял нас до солнца, бежал, как трусливый заяц. Как женщина слабая, поступил. Недостойны ни ты, ни брат твой нашей любви. Вот пойдем мы в море, опустимся в пучину и опять не дойдем мы до конца, не увидим царя морского.
     Передернуло обидой лицо Георгия, гневно глянули черные очи, страшно загремел его тяжелый меч о вымощенный каменными плитами пол. Но ничего не сказал князь, гордо вышел из покоя.
     Затуманился Петр. Задумался о завтрашнем дне, о жизни, которая была и которая будет, нахмурил брови…
     На другой день запряг Петр в колесницу коней и повез сестер и брата к бурному морю. Поднял жезл, расступилась пучина, и понеслись они по дну вглубь, где дивный высился дворец. Недалеко еще отъехали от берега, как явился к Петру незримый для красавиц Нимфолис в зеленом плаще и сказал:
     — Петр, с нечистым замыслом опустился ты в глубину. Приказываю тебе вернуться, если не хочешь погибнуть сам и погубить всех.
     Ничего не ответил Петр, хлестнул быстрых коней. Сестры смеялись всю дорогу. И решились братья: едем дальше. Разгневался царь пучин, грянул трезубцем один раз - и убил братьев, грянул второй - и убил сестер. Но не погибли они. Всплыли их тела, соединились навеки в камне.
     И люди увидели в море скалы-близнецы Адалары. Повествуют эти скалы о том, как скорбно кончаются попытки взять что-либо силой от души человеческой.
===============
------
Смерть Митридата
...
     Митридат был одним из самых могущественных властителей древности. Он подчинил себе многие народы Востока, он завоевал богатый Херсонес, а затем и великое Боспорское царство и утвердил свое господство на Понте Эвксинском.
     Митридат был одним из самых образованных людей своего времени. Он знал двадцать два языка, так что мог свободно изъясняться с подвластными ему племенами и творить суд над ними, не обращаясь за помощью к толмачам.
     Митридат, как ни один из смертных, был крепко привязан к жизни. Он ежедневно на протяжении многих лет принимал ядовитые снадобья и так приспособил к ним свой организм, что, когда захотел умереть, смерть не пришла к нему.
     Но, как и каждый властелин, Митридат был жестоким, несправедливым и самоуверенным. Это и погубило его.
     Народы, находившиеся под владычеством Митридата, не раз восставали против тирана и пытались освободиться от невыносимого гнета. А с другой стороны, Митридату все время угрожал могущественный Рим, который стремился заполучить такие прекрасные земли, как Таврия и Колхида. Не имея поддержки со стороны тавров, скифов, савроматов и других народов, Митридат терпел от римских легионов поражение за поражением.
     Последний сокрушительный удар нанес Митридату римский полководец Помпей. Окончательно разгромленный, потерявший свое войско, Митридат еле спасся бегством и не успел даже забрать с собой свою больную дочь Дрипетину. Она осталась в крепости Сингории на попечении евнуха Минофила, который лечил ее от тяжкого недуга.
     Вскоре римляне подошли к крепости Сингории и окружили ее. Видя, что защитники крепости собираются сдаваться и что благородная дочь Митрида будет отдана на потеху жестоким врагам, Минофил одним ударом ножа убил ее, а другим покончил с собой.
     А тем временем Митридат, достигнув Пантикапея, начал лихорадочно готовиться к новому сражению с римлянами. Он решил бороться до последнего.
     Но трудно было старому, израненному волку в одиночку отбиваться от стаи шакалов. Понял Митридат, что военачальники его ненадежные, что друзья от него отшатнулись и что довериться никому нельзя.
     Собрав новое войско, Митридат обратился к своему сыну Фарнаку:
     — Сын мой, на тебя одного надежда. Бери войско и иди на врага. Тебе вверяю я мою судьбу и судьбу моего государства. Иди же и возвращайся с победой.
     Не знал старый полководец, что сын его тоже недоволен им и давно помышляет об измене. Решив, что подходящий момент настал, Фарнак не повел войско навстречу римлянам, а повернул его против отца. В городах Боспора, в Херсонесе вспыхнули восстания, на сторону восставших перешли многие военачальники.
     Великим гневом воспылал Митридат, услышав об этом. Не помня себя, не веря больше никому и ничему, он казнил несколько своих верных друзей и вместе с ними сына Эксиподра. Потом он велел запереть все ворота крепости, а сам взобрался на высокую стену и стал уговаривать Фарнака:
     — Опомнись, сын мой! Подумай, что ты делаешь! Ты погубишь и меня, и себя, и государство!
     Но неумолим был Фарнак, и Митридат с гневом продолжал:
     — Что ж, пусть свершится то, что ты желаешь: я умру… Но перед смертью своею я проклинаю тебя… И еще прошу отечественных богов, если они существуют, чтобы ты услышал когда-нибудь такие же слова от сына своего…
     Митридат быстро сошел с крепостной стены и заперся во дворце. Он собрал всех своих жен, наложниц, дочерей, наполнил чаши отравленным вином и приказал:
     — Пейте за победу!
     Потом он переоделся в одежды простого воина и сам принял яд…
     Но тщетно ждал смерти некогда могущественный царь. Она не приходила. Даже смерть отказала ему в повиновении.
     — О проклятье! - воскликнул Митридат и вспомнил, что он неуязвим для яда и что ему не удастся незаметно уйти из жизни. Тогда он выбежал из дворца, подозвал к себе одного из тех воинов, которые уже прорвались в крепость, и подставил под его нож свое горло.
     Так умер Митридат, и с тех пор гора на Керченском полуострове носит его имя.
===============
------
Султан-салэ. Джанкойская легенда
…
     И сто лет назад развалины Султан-Салэ стояли такими же, как теперь.
     Бури и грозы не разрушали их.
     Видно, хорошие мастера строили мечеть Султан-Салэ и зоркий глаз наблюдал за ними.
     А был Салэ раньше простым пастухом, и хата его была последней в Джанкое.
     Какой почет бедняку! И не смел он переступить богатого порога.
     Но раз, выгоняя коров на пастьбу, Салэ зашел на ханский двор и увидел дочь бека.
     Есть цветы, красота которых удивляет, иные плоды заставляют забыть всякую горечь. Но у цветов и плодов нет черных глаз, которые загораются любя; нет улыбки, что гонит горе, и в движении нет ласки, отражающей рай пророка.
     Салэ понял это, когда поднималась по лестнице Ресамхан.
     С тех пор перестал есть и пить бедный пастух, а старуха мать потеряла покой.
     — Что случилось? — спрашивала она сына, и молчал Салэ.
     Но внезапно умерла Ресамхан от рыбьей кости, и когда узнал об этом Салэ, не стало в лице его кровинки. Тогда открылось все матери, и поняла она, отчего обезумел сын, ее бедный Салэ, который ночью принес тело девушки, вырытое из могилы.
     Жемчуг бывает разный. Жемчуг слез, которые родились в любви, самый чистый из всех.
     Плакал Салэ, обнимая тело, и от дыхания ли любви, от горячих слез его — стало теплым тело.
     Бросился Салэ к матери. И в простоте сердца сказала мать, что не умирала Ресамхан и, устранив кость, оживила девушку.
     Но как только Ресамхан открыла глаза, поспешил Салэ укрыться от ее взора, ибо самый малый камешек может смутить чистоту вод хрустального ручья.
     Тронула сердце девушки такая любовь, а великий Аллах дал ей не одну красоту. Долго помнил потом народ в Джанкое мудрость Ресамхан.
     И поняла она, что есть и чего нет в пастухе.
     — Пусть пойдет, — сказала она старухе, — в Кефе на пристань; там сидит Ахмет-ахай; он даст Салэ на копейку мудрости, на копейку другой.
     Проник в душу пастуха Ахмет-ахай своим взором, когда пришел Салэ к нему на пристань и дал совет.
     Один: — Помни, не то красиво, что красиво, а то красиво, что сердцу мило.
     И другой: — Цени время, не спрашивай того, что тебя не касается.
     Улыбнулась Ресамхан, когда мать пастуха рассказала о совете Ахмет-ахая.
     — Пусть так и делает. И я скажу. В Кефе стоят корабли. Хорошо будет, если возьмут Салэ на большой корабль. В чужих краях он узнает больше, чем знают наши, и тогда первый бек не постесняется принять его в дом.
     Вздохнул Салэ, просил мать укрыть Ресамхан, пока не вернется, и, нанявшись на корабль, отправился в дальние страны, и не вернулся назад, пока не узнал моря, как знал раньше степь.
     В степи — ширь и в море — ширь, но не знает степь бурной волны, и тишь степная не страшит странника.
     Когда корабль Салэ был у трапезундских берегов, повисли на нем паруса, и много дней оставался он на месте.
     Тогда послали Салэ и других на берег найти воду.
     У черной скалы был колодезь, и корабельные поспешили спустить в него свои ведра, но не вынули их, потому что кто-то отрезал веревку.
     — Нужно посмотреть, кто, — сказал Салэ. Однако, из страха никто не полез.
     — Не полозу — все равно пропаду, — подумал Салэ и спустился к воде.
     У воды, в пещере, сидел старик, втрое меньше своей бороды; перед ним красавица арабка кормила собаку, а вокруг стояло тридцать три кола, и на всех, кроме одного, торчали человеческие головы.
     — Сабаныз-хайыр-олсун, — приветствовал Салэ старика. И на вопрос — как сюда попал, присев на корточки, рассказал, как случилось.
     Усмехнулся старик:
     — Если у тебя есть глаза, ты должен видеть, куда попал. Как же ты не удивился и tie спросил, что все это значит?
     — Есть мудрый совет, — отвечал Салэ, — не расспрашивай того, что тебя не касается.
     Шесть раз икнул старик, и встала торчком его борода.
     — Вижу, ты большой мудрец. Скажи тогда — что красивее: арабка или собака? Не задумался Салэ:
     — Не то красиво, что красиво, а то красиво, что сердцу мило.
     Плюнул в ладонь старик и, замахнувшись ятаганом, снес головы арабке и собаке.
     — Когда раз ночью пришел к жене, я нашел чужого, и, по моему слову, женщина стала собакой, а мужчина женщиной. Ты видел их. Потом приходили люди, не ответили как ты. Зато бараньи головы их на колу, а твоя остается на плечах.
     И старик наградил Салэ. Кроме воды, вынес Салэ из-под земли ведро разных камней.
     Не бросил их назад в колодец, как советовали корабельные, а послал с первым случаем к матери в Джанкой.
     Пожалела мать, что камни, а не деньги, подумала — потерял Салэ разум, но Ресамхан сказала старухе, чтобы позвала богатого караима, и караим отдал за камни много золота, столько золота, сколько не думала старуха, чтобы было на свете.
     А через год возвращался Салэ домой и на пути в Джанкой встретил табуны лошадей, и отары овец, и стада скота, и когда спрашивал — чьи они, ему отвечали:
     — Аги Салэ.
     — Верно новый богач в Джанкое, — думал Салэ и не думал о себе.
     Много лет не был Салэ в Джанкое и не узнал деревни; и упало у него сердце, когда не увидел своей хаты, а неподалеку от места, где она была, стоял на пригорке большой дом, должно быть, тоже Аги-Салэ.
     Когда петух пьет воду, он за каждый глоток благодарит Аллаха. Таким был Салэ с тех пор, как ожила Ресамхан. Теперь поник он головою и в печали сел у ограды нового дома.
     Но, когда ждешь кого — зорко видит глаз, и увидела Ресамхан Салэ у ограды и послала старуху мать позвать Салэ в его новый дом.
     Если падаешь духом, вспомни о Салэ и улыбнись его счастью. Может быть, и к тебе придет оно.
     Первым богачом стал Салэ на деревне, первым щеголем ходил по улице, а когда садился на серого коня, выходили люди из домов посмотреть на красавца-джигита.
     Увидел его старый бек из башни ханского дворца, послал звать к себе, три раза звал, прежде чем пришел к нему Салэ, а когда пришел, позвал бека к себе в гости.
     Угощал Салэ старика и не знал старик, что подумать. Никто, кроме Ресамхан, не умел так приготовить камбалу, поджарить каурму.
     — Если бы Ресамхан была жива, отдал бы ее за тебя.
     И тогда открыл Салэ беку свою тайну, и сорок дней и ночей пировал народ на свадьбе Аги Салэ.
     Через год родился у бека внук и стали называть его Султаном-Салэ.
     А когда Султан-Салэ стал старым и не было уже в живых его отца, построил он в его память, на том месте, где стояла прежде хата, такую мечеть, какой в окрестности никогда не было.
     Много воды утекло с тех пор; не только люди — переменились камни; в Джанкое не стало татар и давно уже живут греки, а стены мечети Султан-Салэ стоят, как стояли, гордые своими арками и поясами. Видно, хорошо мастера строили их и зоркий глаз наблюдал за ними.
================
------
Чёртова баня. Кадык-Койская легенда
…
     Не верьте, когда говорят: нет Шайтана. Есть Аллах — есть Шайтан. Когда уходит свет — приходит тень. Слушайте!
     Вы знаете Кадык-Койскую будку? За нею грот, куда ходят испить холодной воды из скалы.
     В прежние времена тут стояла придорожная баня, и наши старики еще помнят ее камни.
     Говорят, строил ее один отузский богач. Хотел искупить свои грехи, омывая тело бедных путников. Но не успел. Умер, не достроив. Достроил ее деревенский кузнец-цыган, о котором говорили нехорошее.
     По ночам в бане светился огонек, сизый, с багровым отсветом. Может быть, в кагане светился человеческий жир. Так говорили.
     И добрые люди, застигнутые ночью в пути, спешили обойти злополучное место.
     Был даже слух, что в бане живет сам Шайтан. Известно, что Шайтан любит людскую наготу, чтобы потом над ней зло посмеяться. Уж, конечно, только Шайтан мог подсмотреть у почтенного отузского аги Талина такой недостаток, что узнав о нем, вся деревня прыснула от смеха.
     Кузнец часто навещал свою баню и оставался в ней день, другой. Как раз в это время в деревне случались всякие напасти. Пропадала лошадь, тельная тёлка оказывалась с распоротым брюхом, корова без вымени, а дикий деревенский бугай возвращался домой понурым быком.
     Все шайтановы штуки! А, может быть, и кузнеца. Недаром он так похож на Шайтана. Черный, одноглазый, с передним клыком кабана. Деревня не знала, откуда он родом и кто был его отец; только все замечали, что кузнец избегал ходить в мечеть; а мулла не раз говорил, что из жертвенных баранов на курбан-байрам самым невкусным всегда был баран цыгана; хуже самой старой козлятины.
     Коктебельский мурзак, который не верил тому, о чем говорили в народе, проезжал однажды мимо грота, сдержал лошадь; но лошадь стала так горячиться, так испуганно фыркать, что мурзак решил в другой раз не останавливаться. Оглянувшись, он увидел — он это твердо помнит, — как на бугорке сами собой запрыгали шайки для мытья.
     И много еще случалось такого, о чем лучше не рассказывать на ночь.
     Впрочем, иной раз, как ни старайся, от страшного не уйдешь.
     У Османа была дочь, и звали ее Сальгэ. Пуще своего единственного глаза берег ее старый цыган. Однако любви не перехитришь, и, что случилось у Сальгэ с соседским сыном Меметом, знали лишь он и она. Только и подумать не смел Мемет послать свата. Понимал, в чем дело. И решил бежать с невестой в соседнюю деревню. Как только полный месяц начнет косить — так и бежать.
     И смеялся же косой месяц над косым цыганом, когда скакал Мемет из деревни с трепетавшей от страха Сальгэ.
     Османа не было дома. Он проводил ночь в бане. Пил заморский ракы, от которого наливаются жилы и синеет лицо.
     — Наливай еще!
     — Не довольно ли? — останавливал Шайтан. — Слышишь скрип арбы? Это козский имам возвращается из Мекки... И грезится старику, как выйдет завтра навстречу ему вся деревня, как станут все на колени и будут кричать: «Святой хаджи!.. Постой, хаджи еще не доехал!» И прежде, чем кузнец подумал, Шайтан распахнул дверь. Шарахнулись волы, перевернулась арба, и задремавший было имам с ужасом увидел, как вокруг него зажглись серные огоньки. Хотел прошептать святое слово, да позабыл. Подхватила его нечистая сила и бросила с размаху на пол бани.
     Нагой и поруганный, с оплеванной бородой, валялся на полу имам, а гнусные животные обливали его чем-то липким и грязным. И хохотал Шайтан. Дрожали стены бани. — То-то завтра будет смеху! На коленях стоит глупый народ, ждет своего святого, а привезут пья-нень-кого имама! Не стерпел обиды имам, вспомнил святое слово и очнулся на своей арбе, которая за это время уже отъехала далеко от грота.
     — Да будет благословенно имя Аллаха, — прошептал имам и начал опять дремать.
     А в бане хохотал Шайтан. Дрожали стены бани.
     — Наливай еще! — кричал цыган.
     — Постой! Слышишь, скачет кто-то! — И вихрем вынес нечистый приятеля на проезжую тропу.
     Шарахнулась со всех четырех ног лошадь Мемета, и свалился он со своей ношей прямо к ногам Шайтана.
     — А, так вот кого еще принесло к нам! Души его, — крикнул Шайтан, а сам схватил завернутую в шаль девушку и бросился с ней в баню.
     Зарычал цыган и всадил отравленный кинжал по самую рукоять между лопаток обезумевшего Мемета.
     А из бани доносился вопль молодого голоса. «Будет потеха, будет хорошо сегодня», — подумал цыган и, шатаясь, пошел к бане.
     В невыносимом чаду Шайтан душил распростертую на полу нагую девушку, и та трепетала в последних судорогах.
     — Бери теперь, если хочешь! Обхватил цыган девушку  железными   руками, прижался к ней... и узнал дочь...
     — Эгне! — крикнул он не своим голосом слово заклятья.
     И исчез Шайтан. Помнил уговор с Османом. Только раз цыган скажет это слово, и только раз сатана подчинится ему.
     — Воды, воды, отец!
     Бросился Осман к гроту, а грот весь клубился удушливыми серными парами. И не мог пройти к воде Осман. Не знал второго слова заклятья. Упал и испустил дух.
     Поутру проезжие татары нашли на дороге три трупа и похоронили их у стен развалившейся за ночь бани.
     — Чертова баня, — назвал с тех пор народ это место.
     И я хорошо помню, как в детстве, проезжая мимо грота, наши лошади пугались и храпели.
     Не верьте, если вам скажут: нет Шайтана. Есть Аллах — есть Шайтан! Когда уходит свет — приходит тень.
===============