22. Свадьба и супружеская жизнь

После этого решительного объяснения 7 ноября 1902 года начались практически ежедневные встречи жениха и невесты. Вот как вспоминает об этом Любовь Менделеева:
"Мы условились встретиться 9~го в Казанском соборе, но я обещала написать непременно 8 -го. Проснувшись на другое утро, я еще не вполне владела собой, еще не поддалась надвигающемуся "пожару чувств", и первое мое смешливое побуждение было пойти рассказать Шуре Никитиной о том, что было вчера... Я подождала ее выхода, провожала домой со смехом и рассказывала: "Знаешь, чем кончился вечер? Я поцеловалась с Блоком!.."

Однако чувства разгорались с каждым днем. И "уже 9~го я расставалась с Блоком завороженная, взбудораженная, покоренная. Из Казанского собора мы пошли в Исакиевский. Исакиевский собор, громадный, высокий и пустой, тонул во мраке зимнего вечера. Кой-где, на далеких расстояниях, горели перед образами лампады или свечи. Мы так затерялись на боковой угловой скамье, в полном мраке, что были более отдалены от мира, чем где-нибудь. Ни сторожей, ни молящихся. Мне не трудно было отдаться волнению и "жару" этой "встречи", а неведомая тайна долгих поцелуев стремительно побуждала к жизни, подчиняла, превращала властно гордую девичью независимость в рабскую женскую покорность.
Вся обстановка, все слова - это были обстановка и слова наших прошлогодних встреч, мир, живший тогда только в словах, теперь воплощался. Как и для Блока,
вся реальность была мне преображенной, таинственной, запевающей, полной значительности. Воздух, окружавший нас, звенел теми ритмами, теми тонкими напевами, который Блок потом улавливал и заключал в стихи. Если и раньше я научилась понимать его, жить его мыслью, тут прибавилось еще то "десятое чувство", которым влюбленная женщина понимает любимого".

Любовь Менделеева даже сравнивает свое состояние с чувствами чеховской "Душеньки".  И она невольно вступается за добрую, преданную "Душеньку":
"Чехов смеется над "Душенькой". Разве это смешно? Разве это не одно из чудес природы, эта способность женской души так точно, как по камертону, находить новый лад? Если хотите, в этом есть доля трагичности, потому что иногда слишком легко и охотно теряют свое, отступают, забывают свою индивидуальность. Я говорю о себе. Как взапуски, как на пари, я стала бежать от всего своего и стремилась тщательно ассимилироваться с тоном семьи Блока, который он очень любил. Даже почтовую бумагу переменила, даже почерк". Но это потом. Пока поджидало меня следующее.

Но тут произошло неожиданное: "На другой день мы опять встретились у Исакиевского собора. Но лишь мимолетно. Блок сказал, что пришел только предупредить меня, чтобы я не волновалась, что ему запрещено выходить, надо даже лежать, у него жар. Он также умолял меня не беспокоиться, но ничего больше сказать не мог. Мы условились писать друг другу каждый день, он ко мне на Курсы. Каким-то подсознанием я понимала, что это то, о чем не говорят девушкам, но как-то в своей душе устраивалась, что не только не стремилась это подсознание осознать, а просто и вопросительного знака не ставила. Болен, значит "ах, бедный, болен", и точка".

Уже много позднее поняла невинная невеста, что физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это - платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь... Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на несколько минут... Даже К.М.С. не сыграла той роли, какую должна была бы сыграть.. для того, чтобы любовь юноши.. быть любовью во всей полноте. Но у Блока так и осталось - разрыв на всю жизнь... Только ослепительная, солнечная жизнерадостность Кармен победила все травмы и только с ней узнал Блок желанный синтез и той и другой любви.."

Но дело между тем стремительно продвигалось к свадьбе. Двадцать пятого мая происходит обручение поэта с Любовью Дмитриевной. Отец невесты, великий химик Дмитрий Менделеев любил и понимал поэзию, особенно стихи Тютчева. С одобрением относился он и к творчеству Блока, хотя многие его стихи не понимал. Говорил: "Сразу виден талант, но непонятно, что хочет сказать". Свадьба назначается на 17 августа, а тем временем Блок с матерью отправляются в тот же Бад-Наугейм, где они были шесть лет назад. На этот раз поездка ничем особенным не ознаменовалась, кроме интенсивной переписки. Тридцать девять писем адресует Блок невесте.

«Милая, Милая, Единственная, Ненаглядная, Святая, Несравненная, Любимая, Солнце мое, Свет мой, Сокровище мое. Жизнь моя – или лучше без имен. Я ничего, ничего не могу выговорить. Верь мне, я с Тобой, я всю жизнь буду у Твоих ног, я мучительно люблю, торжественно люблю, звездно люблю, люблю всемирной любовью Тебя, Тебя, Тебя Одну, единственную, Жемчужину, Единственное Святое, Великое, Могущественное Существо, Все, Все, Все» — так начинается письмо от 3 июня.

Или другое письмо от 24 июня (н.с.) 1903 г.: ".. А главное, я представил себе, как Ты идешь со мной рядом и как мы могли бы прожить на стене в саду целое лето, отделившись от всех. Потому я и заметил все это, что представил Тебя Одну со мной. Там хорошо, наверное, в горячую ночь после знойного дня. Мы бы вышли оттуда одичалые и сильные — после такого лета. Но это так потому, что я был там, а не в другом месте. Думаю, что мы и при других условиях можем одичать. Хочешь одичать? Я страстно хочу, хочу, чтобы было поменьше мыслей и ума — и никого, кроме нас.
Я писал Тебе на этих днях все отвратительные письма. Ты сердишься, негодуешь, досадуешь — не знаю. Но знаю, что я готов похищать Тебя, чтобы быть с Тобой вдвоем. Это преследует меня и кружится, кружится, до головокружения, до полета. Теперь — одни, одни, одни, почаще, побольше, подольше, потом — все будет видно. Дивная Ты, красавица, Ты у меня стащила рассудок, бросила его со стены, вот и останься со мной вдвоем.
Твой".

А восемнадцать лет спустя, смертельно больной, он в дневнике уже с раздражением вспоминал это время: «В конце мая (по-русски) уезжаем в Nauheim. Скряжничество и нищенское житье там, записывается каждый пфенниг. Покупка плохих и дешевых подарков. В середине европейского июля возвращение в Россию (через Санктпетербург в Шахматове), немедленные мысли о том, какие бумаги нужны для свадьбы, оглашение, букет, церковь, причт, певчие и т. п. – в Bad Nauheim’е я большей частью томился, меня пробовали лечить, это принесло мне вред. Переписка с невестой — ее обязательно-ежедневный характер, раздувание всяких ощущений – ненужное и не в ту сторону, надрыв, надрыв…» Чем же был болен Блок? По-видимому, это то самое, о чем писала Любовь Дмитриевна - "платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь".

В середине июля Блок с матерью возвращаются из-за границы в Шахматово. Он пишет отцу о хлопотах, связанных со свадьбой; о затруднениях со священником, метрическим свидетельством, университетским начальством и в конце письма сообщает: "Пока я часто езжу в Боблово (почти каждый день) верхом, чувствую себя бодро и крепко, читаю и пишу очень мало".

И вот наступило 17 августа. Венчание прошло в старинной барской церкви села Тараканово, которое находилось рядом с имением Боблово. На венчании присутствовали родители невесты и мать жениха. Александра Львовича, подарившего сыну на свадьбу очень большую сумму денег - тысячу рублей, даже не пригласили. Это его очень сильно обидело. Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый) намечался в шаферы, но из-за болезни отца не смог присутствовать, и его заменил Сережа Соловьев. Впоследствии он вспоминал: «Начался обряд благословения. Старик Менделеев быстро крестил дочь дряхлой, дрожащей рукой и только повторял: “Христос с тобой! Христос с тобой”. Священник церкви села Тараканова был, по выражению Блока, “не иерей, а поп”, и у него бывали постоянные неприятности с шахматовскими господами. Это был старичок резкий и порывистый. “Извольте креститься”, — покрикивал он на Блока, растерянно бравшего в пальцы золотой венец, вместо того, чтобы приложиться к нему губами. Но после венчания Блок сказал мне, что все было превосходно и священник особенно хорош».

После венчания молодые и гости отправились в Боблово, где в большой гостиной уже был накрыт стол с напитками и яствами. Молодые не остались до конца пира и и укатили все на той же великолепной тройке к петербургскому поезду. Молодые поселяются в Гренадерских казармах, где им отведены две комнаты в просторной квартире Александры Андреевны и Франца Феликсовича.

В первую брачную ночь Александр объяснил своей молодой жене, что физической близости между ними не будет и ушел спать в другую комнату. Любовь недоумевала, понимая, что происходит что-то странное и непонятное. Но Александр не отступал и каждый день разъяснял ей, что он будет любить ее возвышенной платонической любовью, боготворить ее, а для интимных отношений будут у него совсем другие женщины. А на вопрос Любови:
- А как же я? - он отвечал:
- И у тебя будут другие мужчины!

Молодой муж убеждал Любовь в том, что "нам и не надо физической близости, что это "астартизм“, "темное" и Бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его - опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? “И ты так же". Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность".

Из-за этого их брак долгое время оставался платоническим, что вызывало горькое разочарование у Любови Дмитриевны. Блок же заявлял: «Но меня оправдывает продолжительная глубокая вера в вас, как в земное воплощение пречистой девы…».
На что Любовь возражала: - «Я живой человек, и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками… Милый мой, ненаглядный! Не надо и в письмах целовать мои ноги и платье! Целуй в губы долго и горячо!..»

Отношения в семье стали напряженными, начались конфликту. В начале ноября 1903 года М. Бекетова записывает в своем дневнике: "Были сомнения и страхи,... но потом – опять пошли сомнения и страхи. Она несомненно его любит, но ее «вечная женственность», по-видимому, чисто внешняя. Нет ни кротости, ни терпения, ни тишины, ни способности жертвовать. Лень, своенравие, упрямство, неласковость, – Аля прибавляет – скудость и заурядность... При всем том она очень умна, хоть совсем не развита, очень способна, хотя ничем не интересуется, очаровательна, хотя почти некрасива, правдива, прямодушна и сознает свои недостатки... Он – уже утомленный и страстью, и ухаживаньем за ней, и ее причудами, и непривычными условиями жизни, и, наконец, темнотой. Она свежа, как нежнейший цветок, он бледен и худ. Опять стал писать стихи, одно время заброшенные, а науками не занимается. Трудно судить, насколько можно на нее влиять". 

Люба сильно переживала свое странное состояние непорочности, но через какое-то время все, так страстно ей желаемое, произошло "как по-писаному". Где-то через год или более после свадьбы "неожиданно для Саши и со "злым умыслом" моим произошло то, что должно было произойти - это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось..."

"Той весной, вижу, когда теперь оглядываюсь, я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной упорно ухаживать".

Положение молодой супруги было очень трудным. Даже свою мать Блок не посвящал во все тайны их странного супружества и она постоянно доставала молодую жену вопросами и подозрениями о ее возможной беременности.

Впрочем, такого рода брачные отношения были не редкостью в те странные декадентские времена. Подобный брак был у другой известной творческой пары - у друзей Блока писателя Дмитрия Мережковского и поэтессы Зинаиды Гиппиус. Как известно, эта знаменитая пара Мережковский-Гиппиус прожила вместе 52 года. Они были очень схожи по увлечениям, и духовная связь для них была превыше всего. При этом многие близкие этой семье люди полагали, что в плотские отношения супруги никогда не вступали, имея связи на стороне. И если Мережковский относился к увлечениям супруги снисходительно, то она ревновала писателя к его подругам. Вступая в брак, Мережковский и Гиппиус заключили уникальное соглашение. Они договорились о нескольких принципах, которые многим их современникам казались странными и даже шокирующими. Во-первых, они решили не заводить детей. Во-вторых, они обязались никогда не ограничивать творческие и интеллектуальные устремления друг друга. И наконец, они организовали свой быт таким образом, что каждый из них имел максимум личного пространства.

Аналогичных взглядов придерживалась и сестра Зинаиды Гиппиус известная художница Татьяна Гиппиус, которая была убеждённой и активной противницей обычного брака и защитницей духовно насыщенных отношений, в которых могла бы выявиться «тайна» душ.

То же проповедовал и кумир Блока Владимир Соловьев: поклонение прекрасной даме царице мудрости Софии, подразумевало возвышенные платонические отношения без физической близости.