Глава 27. Обручение и свадьба

После этого долгожданного объяснения 7 ноября 1902 года начались практически ежедневные встречи жениха и невесты. Вот как вспоминает об этом Любовь Дмитриевна:
"Мы условились встретиться 9~го в Казанском соборе, но я обещала написать непременно 8-го. Проснувшись на другое утро, я еще не вполне владела собой, еще не поддалась надвигающемуся "пожару чувств", и первое мое смешливое побуждение было пойти рассказать Шуре Никитиной о том, что было вчера... Я подождала ее выхода, провожала домой со смехом и рассказывала: "Знаешь, чем кончился вечер? Я поцеловалась с Блоком!.."

Однако чувства разгорались и усиливались с каждым днем. И "уже 9~го я расставалась с Блоком завороженная, взбудораженная, покоренная. Из Казанского собора мы пошли в Исаакиевский. Исаакиевский собор, громадный, высокий и пустой, тонул во мраке зимнего вечера. Кой-где, на далеких расстояниях, горели перед образами лампады или свечи. Мы так затерялись на боковой угловой скамье, в полном мраке, что были более отдалены от мира, чем где-нибудь. Ни сторожей, ни молящихся. Мне не трудно было отдаться волнению и "жару" этой "встречи", а неведомая тайна долгих поцелуев стремительно побуждала к жизни, подчиняла, превращала властно гордую девичью независимость в рабскую женскую покорность.
Вся обстановка, все слова - это были обстановка и слова наших прошлогодних встреч, мир, живший тогда только в словах, теперь воплощался. Как и для Блока,
вся реальность была мне преображенной, таинственной, запевающей, полной значительности. Воздух, окружавший нас, звенел теми ритмами, теми тонкими напевами, который Блок потом улавливал и заключал в стихи. Если и раньше я научилась понимать его, жить его мыслью, тут прибавилось еще то "десятое чувство", которым влюбленная женщина понимает любимого".

Любовь Менделеева даже сравнивает свое состояние с чувствами чеховской "Душечки". Она горячо защищает добрую, преданную "Душечку": "Чехов смеется над "Душечкой". Разве это смешно? Разве это не одно из чудес природы, эта способность женской души так точно, как по камертону, находить новый лад? Если хотите, в этом есть доля трагичности, потому что иногда слишком легко и охотно теряют свое, отступают, забывают свою индивидуальность. Я говорю о себе. Как взапуски, как на пари, я стала бежать от всего своего и стремилась тщательно ассимилироваться с тоном семьи Блока, который он очень любил. Даже почтовую бумагу переменила, даже почерк". Надо сказать, что также думал и Лев Толстой, который Лев Толстой увидел в героине чеховского рассказа не объект насмешки, а воплощение высоких нравственных качеств.

Любовь Дмитриевна продолжала: "На другой день мы опять встретились у Исаакиевского собора. Но лишь мимолетно. Блок сказал, что пришел только предупредить меня, чтобы я не волновалась, что ему запрещено выходить, надо даже лежать, у него жар. Он также умолял меня не беспокоиться, но ничего больше сказать не мог. Мы условились писать друг другу каждый день, он ко мне на Курсы. Каким-то подсознанием я понимала, что это то, о чем не говорят девушкам, но как-то в своей душе устраивалась, что не только не стремилась это подсознание осознать, а просто и вопросительного знака не ставила. Болен, значит "ах, бедный, болен", и точка".

Уже много позднее поняла невинная невеста, что физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это - платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь. Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на несколько минут. Даже К.М.С. не сыграла той роли, какую должна была бы сыграть для того, чтобы любовь юноши быть любовью во всей полноте. Но у Блока так и осталось - разрыв на всю жизнь. Много позже только ослепительная, солнечная жизнерадостная Кармен победила все травмы и только с ней узнал Блок желанный синтез и той и другой любви.

Но дело между тем стремительно продвигалось к свадьбе. Двадцать пятого мая происходит обручение поэта с Любовью Дмитриевной. Отец невесты, великий химик Дмитрий Менделеев любил и понимал поэзию, особенно стихи Тютчева. С одобрением относился он и к творчеству Блока, хотя многие его стихи не понимал. Говорил: "Сразу виден талант, но непонятно, что хочет сказать". Свадьба назначается на 17 августа, а тем временем Блок с матерью отправляются в тот же Бад-Наугейм, у Александры Андреевны опять начались проблемы с сердцем. Во время этой поездки происходила интенсивная переписка между женихом и невестой. Тридцать девять писем адресует Блок Любовь Дмитриевне.

«Милая, Милая, Единственная, Ненаглядная, Святая, Несравненная, Любимая, Солнце мое, Свет мой, Сокровище мое. Жизнь моя – или лучше без имен. Я ничего, ничего не могу выговорить. Верь мне, я с Тобой, я всю жизнь буду у Твоих ног, я мучительно люблю, торжественно люблю, звездно люблю, люблю всемирной любовью Тебя, Тебя, Тебя Одну, единственную, Жемчужину, Единственное Святое, Великое, Могущественное Существо, Все, Все, Все» — так начинается письмо от 3 июня.

Или другое письмо от 24 июня (н.с.) 1903 г.: "А главное, я представил себе, как Ты идешь со мной рядом и как мы могли бы прожить на стене в саду целое лето, отделившись от всех. Потому я и заметил все это, что представил Тебя Одну со мной. Там хорошо, наверное, в горячую ночь после знойного дня. Мы бы вышли оттуда одичалые и сильные — после такого лета. Но это так потому, что я был там, а не в другом месте. Думаю, что мы и при других условиях можем одичать. Хочешь одичать? Я страстно хочу, хочу, чтобы было поменьше мыслей и ума — и никого, кроме нас.
Я писал Тебе на этих днях все отвратительные письма. Ты сердишься, негодуешь, досадуешь — не знаю. Но знаю, что я готов похищать Тебя, чтобы быть с Тобой вдвоем. Это преследует меня и кружится, кружится, до головокружения, до полета. Теперь — одни, одни, одни, почаще, побольше, подольше, потом — все будет видно. Дивная Ты, красавица, Ты у меня стащила рассудок, бросила его со стены, вот и останься со мной вдвоем.
Твой".

А восемнадцать лет спустя, смертельно больной, он в дневнике уже с раздражением вспоминал это время: «В конце мая (по-русски) уезжаем в Nauheim. Скряжничество и нищенское житье там, записывается каждый пфенниг. Покупка плохих и дешевых подарков. В середине европейского июля возвращение в Россию (через Санкт-петербург в Шахматове), немедленные мысли о том, какие бумаги нужны для свадьбы, оглашение, букет, церковь, причт, певчие и т. п. – в Bad Nauheim’е я большей частью томился, меня пробовали лечить, это принесло мне вред. Переписка с невестой — ее обязательно-ежедневный характер, раздувание всяких ощущений – ненужное и не в ту сторону, надрыв, надрыв…» Значит, не только ради матери отправились они в Бад-Наугейм, был болен и сам Блок. По-видимому, это то самое, о чем писала Любовь Дмитриевна - "платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь".

В середине июля Блок с матерью возвращаются из-за границы в Шахматово. Он пишет отцу о хлопотах, связанных со свадьбой; о затруднениях со священником, метрическим свидетельством, университетским начальством и в конце письма сообщает: "Пока я часто езжу в Боблово (почти каждый день) верхом, чувствую себя бодро и крепко, читаю и пишу очень мало".
Венчание происходило в церкви Михаила Архангела села Тараканово, которое находилось рядом с имением Боблово. На венчании присутствовали родители невесты и мать жениха. Отца Блока, Александра Львовича, подарившего сыну на свадьбу большую сумму денег - тысячу рублей, не пригласили, что его сильно обидело. Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый) намечался в шаферы, но из-за смерти отца не смог присутствовать, и его заменил Сережа Соловьев. 
Сергей приехал за день до свадьбы и Блок сразу же повез его в Боблово- познакомить с невестой. Люба вышла на крыльцо, чтобы их встретить:

И откроет белой рукою
Потайную дверь предо мною
Молодая, с золотой косою,
С ясной, открытой душою.
Месяц и звезды в косах…
«Входи, мой царевич приветный».

Сергей был восхищен и покорен: "Идеальная женщина... Лучше не видел и не увижу..." На обратном пути в Шахматово он все говорил, что облик невесты полностью совпал с его мистическими и символическими установками в соловьевском духе.

Дождливым августовским утром 1903 года родственники Блока и сам поэт ожидали невесту. Блок был в студенческом сюртуке, серьезный, сосредоточенный, торжественный. Букет для невесты был заказан в Москве, но он не поспел к сроку.  Тогда жених с мамой нарвали в цветнике крупных розовых астр и Сергей Соловьев отвез букет в Боблово на тройке нанятых в Клину лошадей, приготовленных для невесты и жениха. Тройка была красивая, рослая, светло-серая, дуга разукрашена лентами. И ямщик был молодой и нарядный.

На венчание были приглашены замечательные певчие отца Михаила из рогачевской церкви. Дождь приостановился, и, стоя в церкви у бокового окна, родственники Саши видели, как подъезжали свадебные гости. И вот, наконец, появилась тройка с невестой. В церковь Любовь вошла под руку с отцом, Дмитрием Ивановичем Менделеевым, который для этого случая надел свои ордена. Он был сильно взволнован. Певчие запели: «Гряди, голубица...»

Мне удалось познакомиться с воспоминаниями сына отца Михаила - Александра, который присутствовал на свадьбе Блока. Ему было в то время 14 лет. Он встречал Любовь Дмитриевну и раньше, она приезжала на любительские спектакли в РОгачево. Он восхищался обликом Любовь Дмитриевны, писал, что "особенно его поразили ее роскошные золотистого цвета густые волосы, яркий, румяный цвет лица. Высокий рост, стать, необычная одежда, красивое розовое платье выделяли Любовь Дмитриевну и делали совершенно непохожей ни на кого из окружающих".

Но вернемся к свадебной церемонии и описании ее, которое оставила М. Бекетова:
«Обряд совершался неторопливо. Когда пришло время надевать венцы, все увидели не золотые, разукрашенные, к каким привыкли в городе, а ярко блестевшие серебряные венцы, которые, по-старинному, сохранившемуся в деревне обычаю, надели прямо на головы. Слова: «Силою и славою венчай я» прозвучали особенно торжественно. Дмитрий Иванович плакал от умиления. Когда венчание кончилось, молодые долго еще прикладывались к образам, и никто не посмел нарушить их необычайного настроения».
«При выходе из церкви их встретили крестьяне, которые поднесли им хлеб-соль и белых гусей, которые остались в Шахматове на правах домашних животных. После венчания они на своей нарядной тройке покатили в Боблово...».

«По возвращении в имение старая няня невесты осыпала пару хмелем. Невеста была одета не в городские шелка, а в белое батистовое платье, с цветами померанца в волосах, а жених был в своем студенческом сюртуке и со шпагой. Во время свадебного пира в бобловском доме крестьянки в нарядных одеждах пели во дворе свадебные песни, величая новобрачных. А в доме гости провозглашали тосты за будущее русской науки».

Церковь Михаила Архангела увековечена в стихах Блока «Девушка пела в церковном хоре»:
Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.
Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче.
И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.
И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам, — плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.

Сергей Соловьев тоже оставил воспоминания: «Начался обряд благословения. Старик Менделеев быстро крестил дочь дряхлой, дрожащей рукой и только повторял: “Христос с тобой! Христос с тобой”. Священник церкви села Тараканова был, по выражению Блока, “не иерей, а поп”, и у него бывали постоянные неприятности с шахматовскими господами. Это был старичок резкий и порывистый. “Извольте креститься”, — покрикивал он на Блока, растерянно бравшего в пальцы золотой венец, вместо того, чтобы приложиться к нему губами. Но после венчания Блок сказал мне, что все было превосходно и священник особенно хорош».

Молодые не остались в Боблово до конца пира и и укатили все на той же великолепной тройке к петербургскому поезду. Они поселились в Гренадерских казармах, в просторной квартире Александры Андреевны и Франца Феликсовича.