12. Свадьба и супружеская жизнь

После этого решительного объяснения 7 ноября 1902 года начались практически ежедневные встречи жениха и невесты. Вот как вспоминает об этом Любовь Менделеева:
"Мы условились встретиться 9~го в Казанском соборе, но я обещала написать непременно 8 -го. Проснувшись на другое утро, я еще не вполне владела собой, еще не поддалась надвигающемуся "пожару чувств", и первое мое смешливое побуждение было пойти рассказать Шуре Никитиной о том, что было вчера... Я подождала ее выхода, провожала домой со смехом и рассказывала: "Знаешь, чем кончился вечер? Я поцеловалась с Блоком!.."

Однако чувства разгорались с каждым днем. И "уже 9~го я расставалась с Блоком завороженная, взбудораженная, покоренная. Из Казанского собора мы пошли в Исакиевский. Исакиевский собор, громадный, высокий и пустой, тонул во мраке зимнего вечера. Кой-где, на далеких расстояниях, горели перед образами лампады или свечи. Мы так затерялись на боковой угловой скамье, в полном мраке, что были более отдалены от мира, чем где-нибудь. Ни сторожей, ни молящихся. Мне не трудно было отдаться волнению и "жару" этой "встречи", а неведомая тайна долгих поцелуев стремительно побуждала к жизни, подчиняла, превращала властно гордую девичью независимость в рабскую женскую покорность.
Вся обстановка, все слова - это были обстановка и слова наших прошлогодних встреч, мир, живший тогда только в словах, теперь воплощался. Как и для Блока,
вся реальность была мне преображенной, таинственной, запевающей, полной значительности. Воздух, окружавший нас, звенел теми ритмами, теми тонкими напевами, который Блок потом улавливал и заключал в стихи. Если и раньше я научилась понимать его, жить его мыслью, тут прибавилось еще то "десятое чувство", которым влюбленная женщина понимает любимого".

Любовь Менделеева даже сравнивает свое состояние с чувствами чеховской "Душеньки".  И она невольно вступается за добрую, преданную "Душеньку":
"Чехов смеется над "Душенькой". Разве это смешно? Разве это не одно из чудес природы, эта способность женской души так точно, как по камертону, находить новый лад? Если хотите, в этом есть доля трагичности, потому что иногда слишком легко и охотно теряют свое, отступают, забывают свою индивидуальность. Я говорю о себе. Как взапуски, как на пари, я стала бежать от всего своего и стремилась тщательно ассимилироваться с тоном семьи Блока, который он очень любил. Даже почтовую бумагу переменила, даже почерк". Но это потом. Пока поджидало меня следующее.

Но тут произошло неожиданное: "На другой день мы опять встретились у Исакиевского собора. Но лишь мимолетно. Блок сказал, что пришел только предупредить меня, чтобы я не волновалась, что ему запрещено выходить, надо даже лежать, у него жар. Он также умолял меня не беспокоиться, но ничего больше сказать не мог. Мы условились писать друг другу каждый день, он ко мне на Курсы. Каким-то подсознанием я понимала, что это то, о чем не говорят девушкам, но как-то в своей душе устраивалась, что не только не стремилась это подсознание осознать, а просто и вопросительного знака не ставила. Болен, значит "ах, бедный, болен", и точка".

Уже тогда многое происходящее требовало своего объяснения, что было не под силу  влюбленной невинной девушке? Дело в том, что Блок еще с гимнастических лет пользовался услугами доступных женщин, как в публичных домах, так и у "вольнонаемных". Уже много позднее поняла невинная невеста, что физическая близость с женщиной для Блока с гимназических лет это - платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь... Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безличная, купленная на несколько минут... Даже К.М.С. не сыграла той роли, какую должна была бы сыграть.. для того, чтобы любовь юноши.. быть любовью во всей полноте. Но у Блока так и осталось - разрыв на всю жизнь... Только ослепительная, солнечная жизнерадостность Кармен победила все травмы и только с ней узнал Блок желанный синтез и той и другой любви.."

Но дело между тем стремительно продвигалось к свадьбе. Двадцать пятого мая происходит обручение поэта с Любовью Дмитриевной. Свадьба назначается на 17 августа, а тем временем Блок с матерью отправляются в тот же Бад-Наугейм, где они были шесть лет назад. На этот раз поездка ничем особенным не ознаменовалась, кроме интенсивной переписки. Тридцать девять писем адресует Блок невесте. «Милая, Милая, Единственная, Ненаглядная, Святая, Несравненная, Любимая, Солнце мое, Свет мой, Сокровище мое. Жизнь моя – или лучше без имен. Я ничего, ничего не могу выговорить. Верь мне, я с Тобой, я всю жизнь буду у Твоих ног, я мучительно люблю, торжественно люблю, звездно люблю, люблю всемирной любовью Тебя, Тебя, Тебя Одну, единственную, Жемчужину, Единственное Святое, Великое, Могущественное Существо, Все, Все, Все» — так начинается письмо от 3 июня. Пример характерный.

А восемнадцать лет спустя, смертельно больной, он в дневнике так вспомнит об этом времени: «В конце мая (по-русски) уезжаем в Nauheim. Скряжничество и нищенское житье там, записывается каждый пфенниг. Покупка плохих и дешевых подарков. В середине европейского июля возвращение в Россию (через Санктпетербург в Шахматове), немедленные мысли о том, какие бумаги нужны для свадьбы, оглашение, букет, церковь, причт, певчие и т. п. – в Bad Nauheim’е я большей частью томился, меня пробовали лечить, это принесло мне вред. Переписка с невестой — ее обязательно-ежедневный характер, раздувание всяких ощущений – ненужное и не в ту сторону, надрыв, надрыв…» Чем же был болен Блок? По-видимому, это то самое, о чем писала Любовь Дмитриевна - "платная любовь, и неизбежные результаты - болезнь".

Венчание прошло в старинной барской церкви села Тараканово, которое находилось рядом с имением Боблово. На венчании присутствовали родители невесты и мать жениха. Александра Львовича, подарившего сыну на свадьбу очень большую сумму денег - тысячу рублей, даже не пригласили. Это его очень сильно обидело. Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый) намечался в шаферы, но из-за болезни отца не смог присутствовать, и его заменил Сережа Соловьев. Впоследствии он вспоминал: «Начался обряд благословения. Старик Менделеев быстро крестил дочь дряхлой, дрожащей рукой и только повторял: “Христос с тобой! Христос с тобой”. Священник церкви села Тараканова был, по выражению Блока, “не иерей, а поп”, и у него бывали постоянные неприятности с шахматовскими господами. Это был старичок резкий и порывистый. “Извольте креститься”, — покрикивал он на Блока, растерянно бравшего в пальцы золотой венец, вместо того, чтобы приложиться к нему губами. Но после венчания Блок сказал мне, что все было превосходно и священник особенно хорош».

После свадьбы молодые поселяются в Казармах, где им отведены две комнаты в просторной квартире Александры Андреевны и Франца Феликсовича. Любовь Дмитриевна ходит на курсы, Блок — в университет.

После свадьбы Александр объявил своей молодой жене о своем отношении к браку и стал спать в другой комнате. Любовь недоумевала, понимая, что происходит что-то странное и непонятное. Но Александр не отступал и каждый день разъяснял ей, что он будет любить ее возвышенной платонической любовью, боготворить ее, а для интимных отношений будут у него совсем другие женщины. А на вопрос Любови:
- А как же я? - он отвечал:
- И у тебя будут другие мужчины!

Молодой муж убеждал Любовь в том, что "нам и не надо физической близости, что это "астартизм“, "темное" и Бог знает еще что. Когда я ему говорила о том, что я-то люблю весь этот еще неведомый мне мир, что я хочу его - опять теории: такие отношения не могут быть длительны, все равно он неизбежно уйдет от меня к другим. А я? “И ты так же". Это приводило меня в отчаяние! Отвергнута, не будучи еще женой, на корню убита основная вера всякой полюбившей впервые девушки в незыблемость, единственность".

Из-за этого их брак долгое время оставался платоническим, что вызывало горькое разочарование у Любови Дмитриевны. 
Блок же заявлял: «Но меня оправдывает продолжительная глубокая вера в вас, как в земное воплощение пречистой девы…».
На что Любовь возражала: - «Я живой человек, и хочу им быть, хотя бы со всеми недостатками… Милый мой, ненаглядный! Не надо и в письмах целовать мои ноги и платье! Целуй в губы долго и горячо!..»

Она отчаянно рыдала в эти первые вечера, но через какое-то время все, так страстно ей желаемое, произошло "как по-писаному". Как вспоминала Любовь где-то через год или более после свадьбы: "В один из таких вечеров, неожиданно для Саши и со "злым умыслом" моим произошло то, что должно было произойти - это уже осенью 1904 года. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические встречи. Неведение мое было прежнее, загадка не разгадана и бороться я не умела, считая свою пассивность неизбежной. К весне 1906 года и это немногое прекратилось..."

Той весной, вижу, когда теперь оглядываюсь, я была брошена на произвол всякого, кто стал бы за мной упорно ухаживать".

Положение молодой супруги было очень трудным. Даже свою мать Блок не посвящал во все тайны их странного супружества и она постоянно доставала молодую жену вопросами и подозрениями о ее возможной беременности.

Впрочем, такого рода брачные отношения были не редкостью в те странные декадентские времена. Подобный брак был у другой известной творческой пары - у друзей Блока писателя Дмитрия Мережковского и поэтессы Зинаиды Гиппиус. Как известно, эта знаменитая пара Мережковский-Гиппиус прожила вместе 52 года. Они были очень схожи по увлечениям, и духовная связь для них была превыше всего. При этом многие близкие этой семье люди полагали, что в плотские отношения супруги никогда не вступали, имея связи на стороне. И если Мережковский относился к увлечениям супруги снисходительно, то она ревновала писателя к его подругам. Вступая в брак, Мережковский и Гиппиус заключили уникальное соглашение. Они договорились о нескольких принципах, которые многим их современникам казались странными и даже шокирующими. Во-первых, они решили не заводить детей. Во-вторых, они обязались никогда не ограничивать творческие и интеллектуальные устремления друг друга. И наконец, они организовали свой быт таким образом, что каждый из них имел максимум личного пространства.

Аналогичных взглядов придерживалась и сестра Зинаиды Гиппиус известная художница Татьяна Гиппиус, которая была убеждённой и активной противницей обычного брака и защитницей духовно насыщенных отношений, в которых могла бы выявиться «тайна» душ.

То же проповедовал и кумир Блока Владимир Соловьев- поклонение прекрасной даме царице мудрости Софии, что подразумевало возвышенные платонические отношения без физической близости.

***
В ноябре -- в первый раз после свадьбы -- Блок отправляется к Мережковским. "Был у Мережковских, -- пишет он Сергею Соловьеву. -- Он был мил и мягок. Она -- необычайно суха. Я только и делаю, что падаю в ее глазах! Прежде всего женился, а теперь еще участвую в "Грифе"" [Московский альманах]. Об этом посещении Блока вспоминает З. Н. Гиппиус: "Да, был-- в первый раз после своей женитьбы. Он мне показался абсолютно таким же, ни на йоту не переменившимся. Немного мягче, но может быть, просто мы обрадовались друг другу.
   -- Не правда ли, ведь, говоря о Ней, вы никогда не думаете, не можете думать, ни о какой реальной женщине?
   Он даже глаза опустил, точно стыдясь, что я могу предлагать такие вопросы.
   -- Ну, конечно, нет, никогда...
   При прощании: "Вы не хотите меня познакомить с вашей женой?" -- "Нет. Не хочу. Совсем не надо"".
   Нетрудно себе представить, как должен был внутренне сжиматься Блок от таких интимных вопросов!

Гиппиус и Блок -- какие непохожие, какие противоположные души! Ее раздражает его косноязычие; она жалуется на его "скупые, тяжелые, глухие слова"; он -- ужасается ее "словесной легкости". Она пишет: "Взрослость не приходила к Блоку. Он оставался, при редкостной глубине, за чертой "ответственности"". А между тем он чувствовал вес каждого человеческого слова, дрожал, когда при нем священные имена произносились всуе, и склонялся под тяжестью взятой на себя ответственности. Он нес свое "потаенное знанье" под забралом "рыцаря бедного", -- она говорила о "заветном" с непринужденностью светской дамы. Чувство "обязанности" -- тема переписки Блока с Сергеем Соловьевым. В ноябре он пишет ему: "Все перемены жизни и мои лично, и твои, и наши, и те, и другие, и еще, и еще-- все обвили меня белой пеленой, обязали к чему-то. Всё, что было, отрезало пути к отступлению в детство жизни... И это прекрасно, и к лучшему".
А Гиппиус повторяла: "Блок -- задумчивый ребенок: он никогда не достигнет зрелости..."

В 1903 году вышел сборник стихов Брюсова под названием "Urbi et Orbi" и сразу стал большим событием в литературной жизни.  Эта книга поражала своей смелостью, виртуозностью поэтической техники: открыла новые страны, дотоле не завоеванные поэзией. Блок долгое время он не может освободиться от обаяния, почти гипноза этой властной и грузной книги. "Я едва выкарабкиваюсь из-под тяжести его стихов, -- пишет он Соловьеву. -- Брюсов мучает меня приблизительно с твоего отъезда... Читать его стихи вслух в последнее время для меня крайне затруднительно, вследствие горловых спазм. Приблизительно, как при чтении пушкинского "Арион" или "Ненастный день потух"... Впрочем, надо полагать, что скоро сам напишу стихи, которые все окажутся дубликатами Брюсова". Нам трудно сейчас понять загадку могучего, почти магического влияния Брюсова на современников. Сравнение его стихов с "Арионом" Пушкина для нас звучит едва ли не кощунством. Но в перспективе эпохи Брюсов, действительно, был "великим магом" стиха, революционизировавшим русскую поэтику, обогатившим ее введением новых размеров и ритмов и расширившим ее пределы почти безгранично.

Блок пишет автору "Urbi et Orbi" восторженное письмо:
   "Глубокоуважаемый Валерий Яковлевич!
   Каждый вечер я читаю "Urbi et Orbi". Так как в эту минуту одно из таких навечерий, я, несмотря на всю мою сдержанность, не могу вовсе умолкнуть. Что же вы еще сделаете после этого? Ничего или? У меня в голове груда стихов, но этих я никогда не предполагал возможными. То, что вам известно, не знаю, доступно ли кому-нибудь еще и скоро ли будет доступно. Несмотря на всю излишность этого письма, я умолкаю только теперь".
   В "Urbi et Orbi" поэт нашел стихотворение, посвященное "Младшим", с эпиграфом: "Там жду я Прекрасной Дамы. А. Блок". В нем с трогательной откровенностью Брюсов признается, что ему очень хотелось бы проникнуть в чертог, где "младшие" пируют с Прекрасной Дамой, но он бессилен это сделать. Вот первая строфа:
   
   Они Ее видят. Они Ее слышат.
   С невестой жених в озаренном дворце!
   Светильники тихое пламя колышат,
   И отсветы радостно блещут в венце.
   
   И последняя:
   
   Там, там, за дверьми -- ликование свадьбы,
   В дворце озаренном с невестой жених!
   Железные болты сломать бы, сорвать бы!
   Но пальцы бессильны и голос мой тих.
   
"Великий маг" был ревнив и обидчив. Бесплотного певца Прекрасной Дамы должна была поразить пышная, торжествующая, бесстыдная плотскость "Urbi et Orbi". Блок слышал звуки мира, мелодию Мировой Души-- Брюсов видел плоть земли, ее пластику, формы, краски. Первый был музыкант, второй-- живописец и скульптор. Брюсова сердило, что он не может "воспарить" в лазурь. Блок, утомленный разноцветными туманами, жаждал "воплотиться". Но главное, Брюсов открыл Блоку темную поэзию современного города. И эта тема навсегда вошла в лирику Блока.

Блок посещал Литературный кружок приват-доцента Б. Никольского, который собирался в большой аудитории -- jeu de paume Петербургского университета. Заседания происходили за длинным столом, освещенным несколькими зелеными лампами; выступали поэты: Блок, Кондратьев, Леонид Семенов и другие. У Блока были враги и поклонники. Один студент предлагал прочесть реферат "О музыке в стихах Блока и Бальмонта"; другой студент готовил доклад против "декадентов". Один из участников кружка вспоминает: "Я слышал Блока, ничего не понял, но был сразу и навсегда, как все, очарован внутренней музыкой блоковского чтения... Кто слышал Блока, тому нельзя слушать его стихи в другом чтении". Поэт Сергей Городецкий пишет о своих встречах с Блоком в Университете: "Он ходил в аккуратном студенческом сюртуке, всегда застегнутом, воротник был светло-синий (мода была на темные), волосы вились, как нимб, вокруг его аполлоновского лба, и весь он был чистый, светлый, я бы сказал изолированный".

Цикл "Стихов о Прекрасной Даме" замкнут знаменательной датой 7 ноября 1902 года: в этот день Любовь Дмитриевна Менделеева стала невестой Блока. Стихи конца 1902 года и 1903 года, быть может, самые светлые и радостные во всей лирике поэта [Избранные стихи этого периода вошли впоследствии в первый том "Собрания стихотворений", в отдел "Распутья". Другие были включены в сборник "За гранью прошлых дней" 1920 г. Остальные напечатаны в издании "Собрание сочинений Блока" 1932 года].
Религиозным экстазом проникнуто стихотворение 8 ноября. Верный страж дождался Ее прихода, и ликующей Осанной звучит его молитва к Ней.
   
   Я их хранил в приделе Иоанна,
   Недвижный страж, -- хранил огонь лампад.
   И вот -- Она, и к Ней -- моя Осанна --
   Венец трудов -- превыше всех наград.
   Я скрыл лицо, и проходили годы.
   Я пребывал в Служеньи много лет.
   И вот зажглись лучом вечерним своды.
   Она дала мне Царственный Ответ.
   
В конце 1903 года в блоковской лирике появляются новые поэтические формы. Пути "Стихов о Прекрасной Даме" были пройдены до конца. Поэт чувствовал себя на "Распутьи"; пытался разомкнуть магический круг своей юношеской поэзии. Увлеченный книгой Брюсова "Urbi et Orbi", он подражает его образам и ритмам. В стихах его возникает новая тема: город, фабрика, рабочие, городская беднота, цыгане, балаган.
   Вот "Фабрика":
   
   В соседнем доме окна желты.
   По вечерам -- по вечерам
   Скрипят задумчивые болты,
   Подходят люди к воротам.
   
   Вот -- городское происшествие: женщина крестит детей, уходит из дому и ложится под поезд...
   
   Мамочке не больно, розовые детки,
   Мамочка сама на рельсы легла.
   Доброму человеку, толстой соседке
   Спасибо, спасибо. Мама не могла...
   Мамочке хорошо. Мама умерла.
   И, наконец, цыгане:
   В дымящийся город везли балаган,
   Красивых цыганок и пьяных цыган.
   И сыпали шутки, визжали с телег,
   И рядом тащился с кульком человек.
   
Как ни робки первые шаги Блока в сторону "художественного реализма", все же он обязан Брюсову расширением своего поэтического мира. Его переход от "Стихов о Прекрасной Даме" к сборнику "Нечаянная Радость" совершается под знаком автора "Urbi et Orbi".

В январе 1904 года — примерно через полгода после свадьбы, Александр Блок и Любовь Дмитриевна Менделеева приехали в Москву. Здесь супруги посетили издательство «Гриф», где собирались представители московской художественной элиты. В тот вечер Любовь Дмитриевна впервые переступила порог этого «литературного святилища».
Во время визита в Москву Блок и его супруга были приняты в кругу символистов. Среди гостей были Сергей Соловьёв (шафер на их свадьбе), Борис Бугаев (псевдоним — Андрей Белый), филолог Петровский и другие. Они называли себя «блоковцами» и считали Любовь Дмитриевну «Земным отображением Извечной Женственности».

Для Любови Менделеевой, дочери профессора Менделеева, окружение Блока и его мистические взгляды казались странными и непонятными. Но мужа она очень любила и надеялась, что жизнь их со временем изменится к лучшему.

Вернувшись в Петербург Блок снова окунулся в свой поэтическо-прозаический мир. Весь 1904 год прошел для под знаком Мережковского – Гиппиус. Дом Мурузи на Литейном проспекте был своего рода психологическим магнитом, куда тянулся тогда не только А.А. Блок, но и философствующие лирики и лирические философы.
«Дом Мурузи» играл ту же роль, какую впоследствии играла «Башня» Вяч. Ив. Иванова.