18. Стихи О прекрасной даме

1901 год Блок называет исключительно важным для него и решившим его судьбу. Это -- год появления "Прекрасной Дамы". В "Дневнике" 1918 года отмечается 25 января 1901-го- "гулянье на Монетной к вечеру в совершенно особом настроении". "В конце января и начале февраля (еще синие снега около полковой церкви - тоже к вечеру) явно является она. Живая же оказывается Душой Мира (так определилось впоследствии), разлученной, плененной и тоскующей... и она уже в дне, т. е. за ночью, из которой я на нее гляжу, т. е. она предана какому-то стремлению и "на отлете", мне же дано только смотреть и благословлять отлет".

Это первая, еще беспомощная запись "переживания" поражает близостью мистика Блока к Соловьеву, еще до знакомства с ним. Только в апреле открылся Блоку мир поэзии автора "Трех свиданий": "Книгу стихов Вл. Соловьева подарила мне мама на Пасху этого года" (запись в "Дневнике"). А таинственная "Она" является уже в конце января. И так же, как у Соловьева, "Она" -- не отождествляется с "Душой Мира", а противоставляется ей. "Она" - существо божественное, - "Душа Мира" - сотворенное. И, тоже по Соловьеву, Душа Мира воспринимается тоскующей в плену падшего мира и ждущей своего освобождения. Влюбленность подсказывает: Душа Мира воплощается в образе возлюбленной; тоска и "стремление" ее светятся в живых чертах любимого лица.

На мистический путь юноша Блок вступает с бесстрашием сомнамбулы; идет по краю пропасти легко и уверенно. Отныне мельчайшие подробности встреч с возлюбленной приобретают для него бездонный смысл. Он записывает: "В таком состоянии я встретил Любовь Дмитриевну на Васильевском острове (куда я ходил покупать таксу, названную скоро Краббом). Она вышла из саней на Андреевской площади и шла на курсы по 6 линии, Среднему проспекту до 10 линии, я же, не замеченный Ею, следовал позади (тут витрина фотографии близко от Среднего проспекта)"... "На следующее утро я опять увидал Ее издали, когда пошел за Краббом (и привез в башлыке, будучи в исключительном состоянии, которого не знала мама)... Я покорился неведению и боли (психологически - всегдашней суровости Л. Д. М.)".
Наступает весна и встреча с поэзией Вл. Соловьева, которая "овладевает всем его существом".

"К весне, - читаем мы в "Дневнике", - начались хождения около островов и в поле за Старой Деревней, где произошло то, что я определял, как Видения (закаты)".
Это душевное состояние запечатлено в стихотворении, написанном 17 мая 1901-го. Его последняя строфа:
   
   Я здесь в конце, исполненный прозренья,
   Я перешел граничную черту,
   Я только жду условного виденья,
   Чтоб отлететь в иную пустоту.

В эти годы (с весны 1901 по осень 1902 гг.) Блок интенсивно писал. Он посвятил цикл стихов "О прекрасной даме" Любови Менделеевой. Всего около 800 стихов, которые прославили его как поэта.

Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней.
О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая – Ты.
25 октября 1902

***
Покраснели и гаснут ступени.
Ты сказала сама: Приду.
У входа в сумрак молений
Я открыл мое сердце. – Жду.

Что скажу я тебе – не знаю.
Может быть, от счастья умру.
Но, огнем вечерним сгорая,
Привлеку и тебя к костру.

Расцветает красное пламя.
Неожиданно сны сбылись.
Ты идешь. Над храмом, над нами –
Беззакатная глубь и высь.
25 декабря 1902

В этом цикле произошло открытие новой для всей литературы 1900-х гг. темы мистического женского начала мира. Блоку был близок характерный мотив средневековой культуры — рыцарского поклонения Даме; традиции мистической лирики Ренессанса, в особенности Данте и Петрарки, в творчестве которых освоение бытия происходит через любовное чувство, а женский образ (Беатриче, Лаура) отождествляется с образом мира в его идеальном воплощении, в примирении всех противоречий.

В 1901—1902 гг. поэта посещают видения. Ему является она, и в ее чертах он узнает Мировую Душу, образ которой причудливо переплетается в его сознании с чертами реальной девушки, его будущей жены — Л.Д. Менделеевой.  В 1901—1902 гг. развиваются их любовные отношения, которые отражены в этих стихах. Почитание неземной Прекрасной Дамы и влюбленность в конкретную женщину слились в единое чувство и породили творческое напряжение невиданной силы.
   
В эту весну 1901 года он читает первый сборник "Северных цветов" издательства "Скорпион". "Брюсов (особенно) окрасился для меня в тот же цвет, так что в следующее затем "мистическое лето" эта книга играла также особую роль".
В "Северных цветах" Блок прочел отрывки из поэмы Брюсова "Замкнутые", в которой изображал ужас будущего города-дома "с стеклянным черепом, покрывшим шар земной" и воспевался восторг гибели и уничтожения. Возможно, что именно брюсовский пафос конца мира поразил Блока. Из других участников сборника выделялись Иван Коневской - поэт редкого и острого своеобразия; косноязычный пророк Александр Добролюбов, Сологуб, Бальмонт, Балтрушайтис. Звуки их стихов вошли в общую мелодию блоковского "мистического лета". В письме к отцу от 2 мая он намекает на необычайность своего душевного состояния. "Весна, - пишет он, - почуяла свою силу и отозвалась на моем настроении в высшей степени. Пора свести городские счеты и временно перейти в созерцательность". Тайный смысл этой "созерцательности" раскрывается в "Дневнике" как напряженная работа над собой, как своего рода мистическая дисциплина. "В том же мае, - пишет Блок, - я впервые попробовал "внутреннюю броню" (ограждать себя "тайным ведением" от Ее суровости)".
   
   Это выразилось в стихах:
   Я чувствую, я верую, я знаю,
   Сочувствием провидца не прельстишь,
   Я сам в себе с избытком заключаю
   Все те огни, какими ты горишь.
   (17 мая 1901)
   
Гордая уверенность "провидца" - "вселенная во мне" - вырастала из сознания растущих сил. Блок записывает: "Это, по-видимому, было преддверием будущего "колдовства", так же, как необычайное слияние с природой". Тональность влюбленности менялась. "Началось то, - продолжает он, - что "влюбленность" стала меньше призвания высокого, но объектом того и другого было одно и то же лицо...
Потом следуют необыкновенно важные "ворожбы" и "предчувствия изменения облика"".

Накопление сил и "внутренняя броня" отражаются в плане житейских отношений. Поэт отмечает: "Л. Д. проявляла иногда род внимания ко мне. Вероятно, это было потому, что я сильно светился". Он светился дарованным ему светом и смиренно свидетельствовал: свет был.

Летом семья Софьи Андреевны Кублицкой уезжала в Барнаул и приглашала Блока погостить у них. Любовь Дмитриевна дала ему понять, что отъезд его был бы ей неприятен. В письме к тетке от 5 июля он под разными предлогами вежливо отклоняет приглашение и прибавляет: "Я доволен окружающим настоящим". А в "Дневнике" пишет: "Я был так преисполнен высокого, что перестал жалеть о прошедшем".

Из Шахматова Блок уезжает на несколько дней в имение бабушки Коваленской Дедово; там он встречается с семьей М.С. Соловьева. Михаил Соловьев- брат Владимира Соловьева, а его жена- Ольга Михайловна и мать Блока- двоюродные сестры.

О содержании "серьезных разговоров" Блока с Соловьевыми мы узнаем из "Воспоминаний" Белого. О существовании "Саши" Блока он знал уже давно. Еще в 1897 году Соловьевы рассказывали ему об их родственнике-гимназисте, который тоже пишет стихи и тоже увлекается театром. После встречи с троюродным братом в Дедове Сережа Соловьев пишет Белому восторженное письмо: он много бродил с Блоком по полям и беседовал о поэзии и философии Вл. Соловьева. С радостью прибавляет, что Блок тоже верит в реальное бытие Софии-Премудрости Божией и видит откровение Ее лика в лирике Соловьева. Для него тоже старый мир рушится, восходит заря новой эры, предсказанная философом. "Письмо Соловьева о Блоке, -- заключает Белый, -- событие; понял: мы встретили брата в пути".

С августа 1901 года Соловьевы и Белый погружаются в чтение стихов Блока. В них находят они музыку, которой звучал окружавший их воздух. "Казалось, - пишет Белый, -- что Блок написал только то, что сознанию выговаривал воздух: розово-золотистую и напряженную атмосферу эпохи осадил он словами... Острейшее, и напряженнейшее выражение теософии Соловьева, связавшейся с жизнью, в них было".

Белый и Сергей Соловьев принимали поэзию Блока восторженно; Михаил Сергеевич боялся "максимализма" молодого мистика и сомневался в чистоте его опыта. Белый переписывал стихи Блока и читал университетским товарищам. Скоро в Москве образовался круг поклонников певца Прекрасной Дамы. 3 сентября Ольга Михайловна писала матери поэта: "Милая Аля, мне хотелось поскорее сообщить тебе одну приятную вещь. Сашины стихи произвели необыкновенное, трудноописуемое, удивительное, громадное впечатление на Борю Бугаева (Андрея Белого), мнением которого мы все очень дорожим и которого считаем самым понимающим из всех, кого мы знаем. Боря показал стихи своему другу Петровскому, очень странному мистическому молодому человеку, и на Петровского впечатление было такое же".

Однако не следует представлять себе Блока 1901 года экстатическим визионером, застывшим в "тайном ведении" и "ворожбе". По свидетельству М. А. Бекетовой, лето в Шахматове до отъезда в Сибирь кузенов Кублицких прошло "по обыкновению в веселых дурачествах". "Все три брата ездили вместе верхом, устраивали смешные представления, много хохотали". После отъезда Кублицких Блок пишет Софье Андреевне (5 сентября): "Лето прошло прекрасно для меня, я им ужасно доволен (в общем); да и погода была какая-то исключительно лучезарная... Последнее время я далеко ездил верхом по окрестностям, даже в некоторые места, мало знакомые".

Видения Прекрасной Дамы и "веселые дурачества" - такова прирожденная двойственность Блока. Лето, которое он называл "мистическим", могло быть полно мальчишеского веселья.
   
Наступила осень. В "Дневнике" записано: "Осень была преисполнена напряженным ожиданием... Были блуждания вокруг Боблова (с исканием места свершений. Ивлево. Церковный лес. Прощание я помню. - Л. Дм. вышла в гостиную (холодная яркая осень) с напудренным лицом". Накануне отъезда из Шахматова он пишет тетке: "Осень чудная, совсем хрустальная, свежая: последние дни все очень пожелтело и покраснело, озими только чисто зеленые и всюду большие... Настолько красиво, что жалко уезжать". Поэт с матерью уезжает в Петербург в одном поезде с С. М. Соловьевым. Тот рассказывал, что в Москве живет Боря Бугаев, который очень любит стихи о Прекрасной Даме.

Вернувшись в Петербург, Блок решает бросить ненавистный ему юридический факультет и перейти на филологический, но опасается, что отец будет недоволен и прекратит посылку денег. Неожиданно отец отвечает согласием и одобрением. Блок пишет ему благодарное письмо, с необычной для него откровенностью: "Моя новая деятельность не только примиряется, но и совсем сливается с созерцательностью, свойственной мне лично (потому что я почти никогда не созерцаю пассивно) и более я уже не вижу прежнего раздела, что еще более способствует моей "ясности"". Ему "ужасно нравится" профессор философии А. И. Введенский, он посещает лекции профессора Ф. Ф. Зелинского и приват-доцента Ернштедта, "понимающих всю суть классической древности". В письме цитируются Библия, Фалес и стихи Вл. Соловьева. В конце приложено стихотворение:
   
   Ранний час. В пути незрима
   Разгорается мечта.
   
Намеки на "созерцательность" и "ясность" и цитаты из Соловьева - многозначительны. Под "деятельностью" прилежного студента-филолога скрывается другая, "потаенная" его жизнь.
В записной книжке No 1 находим следующую заметку: "В Знаменье видел я вещий сон. Что-то провалилось во времени, и ясно явилась мне она, иначе ко мне обращенная, и раскрылось тайное. Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и встала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странные слова туманно о том, что я с любовью к ней. Я же, держа в руках стихи Соловьева, подавал ей, и вдруг это уже не стихи, а мелкая немецкая книга, и я ошибся. А она все протягивала руки - и занялось сердце. И в ту же секунду на грани ясновидения я, конечно, проснулся. И явно должно было быть так, ибо иначе неземное познал бы и уже как бы наяву - самый сон обратился бы в состояние пророчества".
Так в подсознании влюбленного Ее образ связывается с поэзией Соловьева, в ее суровости открывается "тайная нежность" и - "на грани ясновидения" - небесное соприкасается с земным.
А в действительности Любовь Дмитриевна по-прежнему была далека и недоступна. "Сентябрь прошел сравнительно с внутренним замедлением, - записывает Блок. - Л. Д. уже опять как бы ничего не проявляла. В октябре начались новые приступы отчаяния. (Она уходит, передо мной - "грань богопознанья".)"

6 октября датировано стихотворение "Ты уходишь от земной юдоли", кончающееся строфой:
   
   Покидай бессилье мирозданья,
   Твой покой теперь ненарушим.
   Предо мною -- грань богопознанья,
   Неизбежный сумрак, черный дым.
   
"Я испытывал сильную ревность, -- продолжает он в "Дневнике" - (без причины видимой). Знаменательна была встреча 17 октября..." Ее образ теряет земные очертания-- бесплотная, прозрачная, лучезарная, она - небесное видение.
   
   Одна, в цветах, я жду другой весны.
   Идите прочь -- я чую серафима,
   Мне чужды здесь земные ваши сны.
   (17 окт. 1901)
   
"К ноябрю началось явное мое колдовство, ибо я вызывал двойников... Л. Д. ходила на уроки к M. M. Читау, я же ждал ее выхода, следил за ней и иногда провожал ее до Забалканского с Гагаринской-Литейной (конец ноября, начало декабря)". Об этих ожиданиях стихи 27 ноября:
   
   Я долго ждал - ты вышла поздно,
   Но в ожиданьи ожил дух,
   Ложился сумрак, но бесслезно
   Я напрягал и взор и слух.
   
И вот она -- уже не бесплотный ангел в розах осеннего заката; она "волшебница" "в белой вьюге, в снежном стоне"... Впервые звучат "петербургские мотивы" холода, мрака, метели:
   
   Ты в белой вьюге, в снежном стоне
   Опять волшебницей всплыла,
   И в вечном свете, в вечном звоне
   Церквей смешались купола.
   
В тот же день в письме к тетке С. А. Кублицкой Блок заявляет, что в этом году он не так зависит от "гнета погоды", потому что "начинает чувствовать под ногами настоящую мистическую почву, "неподвижный ключ жизни", неподвижный всегда и при всех обстоятельствах".
Дневник заканчивается тревожной записью о возникновении "двойника", о первых, еще неясных шорохах "шевелящегося хаоса".

"Появился мороз, - пишет Блок, - "мятель", "неотвязный" и царица, звенящая дверь, два старца, "отрава" (непосланных цветов), свершающий и пользующийся плодами свершения ("другое я"), кто-то "смеющийся и нежный". Так кончился 1901 год".
Кто этот двойник, это "другое я", откуда он? Почему обручен он с царицей "холодом зим"?
   
   Неотвязный стоит на дороге,
   Белый - смотрит в морозную ночь.
   Я - навстречу в глубокой тревоге,
   Он, шатаясь, сторонится прочь.