19. 1901 год. Стихи О прекрасной даме

Цикл «Стихи о Прекрасной Даме» Александра Блока был создан в период с весны 1901 года по осень 1902 года. Позднее в "Дневнике" 1918 года особо отмечается 25 января 1901-го, первое видение: "Гулянье на Монетной к вечеру в совершенно особом настроении". "В конце января и начале февраля (еще синие снега около полковой церкви - тоже к вечеру) явно является она. Живая же оказывается Душой Мира (так определилось впоследствии), разлученной, плененной и тоскующей... и она уже в дне, т. е. за ночью, из которой я на нее гляжу, т. е. она предана какому-то стремлению и "на отлете", мне же дано только смотреть и благословлять отлет".

Запись этого первого "переживания" поражает близостью мистика Блока к Соловьеву, еще до знакомства с ним. Книгу В. Соловьева мать подарила Блоку лишь в апреле, на Пасху. А таинственная "Она" является в его видениях и стихах уже в конце января. И так же, как у Соловьева, "Она" - существо божественное, - "Душа Мира" - сотворенное. И, тоже по Соловьеву, Душа Мира воспринимается тоскующей в плену падшего мира и ждущей своего освобождения. Влюбленность подсказывает: Душа Мира воплощается в образе возлюбленной; тоска и "стремление" ее светятся в живых чертах любимого лица.

Отныне мельчайшие подробности встреч с возлюбленной приобретают для него бездонный смысл. Он записывает: "В таком состоянии я встретил Любовь Дмитриевну на Васильевском острове (куда я ходил покупать таксу, названную скоро Краббом). Она вышла из саней на Андреевской площади и шла на курсы по 6 линии, Среднему проспекту до 10 линии, я же, не замеченный Ею, следовал позади (тут витрина фотографии близко от Среднего проспекта)"... "На следующее утро я опять увидал Ее издали, когда пошел за Краббом (и привез в башлыке, будучи в исключительном состоянии, которого не знала мама)... Я покорился неведению и боли (психологически - всегдашней суровости Л. Д. М.)".

Наступает весна и встреча с поэзией Вл. Соловьева, которая "овладевает всем его существом". "К весне, - читаем мы в "Дневнике", - начались хождения около островов и в поле за Старой Деревней, где произошло то, что я определял, как Видения (закаты)". Это душевное состояние запечатлено в стихотворении, написанном 17 мая 1901-го. Его последняя строфа:
   
   Я здесь в конце, исполненный прозренья,
   Я перешел граничную черту,
   Я только жду условного виденья,
   Чтоб отлететь в иную пустоту.

В этот период (с весны 1901 и до конца 1902 гг.) Блок интенсивно писал. Он посвятил цикл стихов "О прекрасной даме" Любови Менделеевой. Всего около 800 стихов, которые прославили его как поэта.

Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд.
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней.
О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая – Ты.
25 октября 1902

***
Покраснели и гаснут ступени.
Ты сказала сама: Приду.
У входа в сумрак молений
Я открыл мое сердце. – Жду.

Что скажу я тебе – не знаю.
Может быть, от счастья умру.
Но, огнем вечерним сгорая,
Привлеку и тебя к костру.

Расцветает красное пламя.
Неожиданно сны сбылись.
Ты идешь. Над храмом, над нами –
Беззакатная глубь и высь.
25 декабря 1902

Блоку был близок характерный мотив средневековой культуры — рыцарского поклонения Даме; традиции мистической лирики Ренессанса, в особенности Данте и Петрарки, в творчестве которых освоение бытия происходит через любовное чувство, а женский образ (Беатриче, Лаура) отождествляется с образом мира в его идеальном воплощении, в примирении всех противоречий.

В 1901—1902 гг. поэта посещают видения. Ему является она, и в ее чертах он узнает Мировую Душу, образ которой причудливо переплетается в его сознании с чертами реальной девушки, его будущей жены — Л.Д. Менделеевой.  В 1901—1902 гг. развиваются их любовные отношения, которые отражены в этих стихах. Почитание неземной Прекрасной Дамы и влюбленность в конкретную женщину слились в единое чувство и породили творческое напряжение невиданной силы.
   
В эту весну 1901 года он читает первый сборник "Северных цветов" издательства "Скорпион". "Брюсов (особенно) окрасился для меня в тот же цвет, так что в следующее затем "мистическое лето" эта книга играла также особую роль".
В "Северных цветах" Блок прочел отрывки из поэмы Брюсова "Замкнутые", в которой изображен ужас будущего города-дома "с стеклянным черепом, покрывшим шар земной" и воспевался восторг гибели и уничтожения. Возможно, что именно брюсовский пафос конца мира поразил Блока. В письме к отцу от 2 мая он намекает на необычайность своего душевного состояния. "Весна, - пишет он, - почуяла свою силу и отозвалась на моем настроении в высшей степени. Пора свести городские счеты и временно перейти в созерцательность". Тайный смысл этой "созерцательности" раскрывается в "Дневнике" как напряженная работа над собой, как своего рода мистическая дисциплина. "В том же мае, - пишет Блок, - я впервые попробовал "внутреннюю броню" (ограждать себя "тайным ведением" от Ее суровости)".
   
   Это выразилось в стихах:
   Я чувствую, я верую, я знаю,
   Сочувствием провидца не прельстишь,
   Я сам в себе с избытком заключаю
   Все те огни, какими ты горишь.
   (17 мая 1901)
   
Гордая уверенность "провидца" - "вселенная во мне" - вырастала из сознания растущих сил. Блок записывает: "Это, по-видимому, было преддверием будущего "колдовства", так же, как необычайное слияние с природой". Тональность влюбленности менялась. "Началось то, - продолжает он, - что "влюбленность" стала меньше призвания высокого, но объектом того и другого было одно и то же лицо...
Потом следуют необыкновенно важные "ворожбы" и "предчувствия изменения облика"".

Накопление сил и "внутренняя броня" отражаются в плане житейских отношений. Поэт отмечает: "Л. Д. проявляла иногда род внимания ко мне. Вероятно, это было потому, что я сильно светился". Он светился дарованным ему светом и смиренно свидетельствовал: свет был.

Летом семья Софьи Андреевны Кублицкой уезжала в Барнаул и приглашала Блока погостить у них. Любовь Дмитриевна дала ему понять, что отъезд его был бы ей неприятен. В письме к тетке от 5 июля он под разными предлогами вежливо отклоняет приглашение и прибавляет: "Я доволен окружающим настоящим". А в "Дневнике" пишет: "Я был так преисполнен высокого, что перестал жалеть о прошедшем".

Из Шахматова Блок уезжает на несколько дней в имение бабушки Коваленской Дедово; там он встречается с семьей М.С. Соловьева. Михаил Соловьев- брат Владимира Соловьева, а его жена- Ольга Михайловна и мать Блока- двоюродные сестры.

После встречи с троюродным братом в Дедове Сережа Соловьев пишет Андрею Белому восторженное письмо: он много бродил с Блоком по полям и беседовал о поэзии и философии Вл. Соловьева. С радостью прибавляет, что Блок тоже верит в реальное бытие Софии-Премудрости Божией и видит откровение Ее лика в лирике Соловьева. Для него тоже старый мир рушится, восходит заря новой эры, предсказанная философом. "Письмо Соловьева о Блоке, - заключает Белый, -- событие; понял: мы встретили брата в пути".

С августа 1901 года Соловьевы и Белый погружаются в чтение стихов Блока. В них находят они музыку, которой звучал окружавший их воздух. "Казалось, - пишет Белый, -- что Блок написал только то, что сознанию выговаривал воздух: розово-золотистую и напряженную атмосферу эпохи осадил он словами... Острейшее, и напряженнейшее выражение теософии Соловьева, связавшейся с жизнью, в них было".

Белый и Сергей Соловьев принимали поэзию Блока восторженно. Белый переписывал стихи Блока и читал университетским товарищам. Скоро в Москве образовался круг поклонников певца Прекрасной Дамы. 3 сентября мать Сергея, Ольга Михайловна, писала матери поэта: "Милая Аля, мне хотелось поскорее сообщить тебе одну приятную вещь. Сашины стихи произвели необыкновенное, трудноописуемое, удивительное, громадное впечатление на Борю Бугаева (Андрея Белого), мнением которого мы все очень дорожим и которого считаем самым понимающим из всех, кого мы знаем. Боря показал стихи своему другу Петровскому, очень странному мистическому молодому человеку, и на Петровского впечатление было такое же".

Однако не следует представлять себе Блока 1901 года отвлеченным мистиком, застывшим в "тайном ведении" и "ворожбе". По свидетельству М. А. Бекетовой, лето в Шахматове до отъезда в Сибирь кузенов Кублицких прошло "по обыкновению в веселых дурачествах". "Все три брата ездили вместе верхом, устраивали смешные представления, много хохотали". После отъезда Кублицких Блок пишет Софье Андреевне (5 сентября): "Лето прошло прекрасно для меня, я им ужасно доволен (в общем); да и погода была какая-то исключительно лучезарная... Последнее время я далеко ездил верхом по окрестностям, даже в некоторые места, мало знакомые".

Видения Прекрасной Дамы и "веселые дурачества" - такова прирожденная двойственность Блока. Лето, которое он называл "мистическим", могло быть полно мальчишеского веселья.
   
Наступила осень. В "Дневнике" записано: "Осень была преисполнена напряженным ожиданием... Были блуждания вокруг Боблова (с исканием места свершений. Ивлево. Церковный лес. Прощание я помню. - Л. Дм. вышла в гостиную (холодная яркая осень) с напудренным лицом". Накануне отъезда из Шахматова он пишет тетке: "Осень чудная, совсем хрустальная, свежая: последние дни все очень пожелтело и покраснело, озими только чисто зеленые и всюду большие... Настолько красиво, что жалко уезжать". Поэт с матерью уезжает в Петербург в одном поезде с С. М. Соловьевым.

Вернувшись в Петербург, Блок решает бросить ненавистный ему юридический факультет и перейти на филологический, но опасается, что отец будет недоволен и прекратит посылку денег. Неожиданно отец отвечает согласием и одобрением. Блок пишет ему благодарное письмо, с необычной для него откровенностью: "Моя новая деятельность не только примиряется, но и совсем сливается с созерцательностью, свойственной мне лично (потому что я почти никогда не созерцаю пассивно) и более я уже не вижу прежнего раздела, что еще более способствует моей "ясности"". Ему "ужасно нравится" профессор философии А. И. Введенский, он посещает лекции профессора Ф. Ф. Зелинского и приват-доцента Ернштедта, "понимающих всю суть классической древности". В письме цитируются Библия, Фалес и стихи Вл. Соловьева. В конце приложено стихотворение:
   
   Ранний час. В пути незрима
   Разгорается мечта.
   
Намеки на "созерцательность" и "ясность" и цитаты из Соловьева - многозначительны. Под "деятельностью" прилежного студента-филолога скрывается другая, "потаенная" его жизнь.
В записной книжке No 1 находим следующую заметку: "В Знаменье видел я вещий сон. Что-то провалилось во времени, и ясно явилась мне она, иначе ко мне обращенная, и раскрылось тайное. Я видел, как семья отходила, а я, проходя, внезапно остановился в дверях перед ней. Она была одна и встала навстречу и вдруг протянула руки и сказала странные слова туманно о том, что я с любовью к ней. Я же, держа в руках стихи Соловьева, подавал ей, и вдруг это уже не стихи, а мелкая немецкая книга, и я ошибся. А она все протягивала руки - и занялось сердце. И в ту же секунду на грани ясновидения я, конечно, проснулся. И явно должно было быть так, ибо иначе неземное познал бы и уже как бы наяву - самый сон обратился бы в состояние пророчества".
Так в подсознании влюбленного Ее образ связывается с поэзией Соловьева, в ее суровости открывается "тайная нежность" и - "на грани ясновидения" - небесное соприкасается с земным.
А в действительности Любовь Дмитриевна по-прежнему была далека и недоступна. "Сентябрь прошел сравнительно с внутренним замедлением, - записывает Блок. - Л. Д. уже опять как бы ничего не проявляла. В октябре начались новые приступы отчаяния. (Она уходит, передо мной - "грань богопознанья".)"

6 октября датировано стихотворение "Ты уходишь от земной юдоли", кончающееся строфой:
   
   Покидай бессилье мирозданья,
   Твой покой теперь ненарушим.
   Предо мною - грань богопознанья,
   Неизбежный сумрак, черный дым.
   
"Я испытывал сильную ревность, -- продолжает он в "Дневнике" - (без причины видимой). Знаменательна была встреча 17 октября..." Ее образ теряет земные очертания- бесплотная, прозрачная, лучезарная, она - небесное видение.
   
   Одна, в цветах, я жду другой весны.
   Идите прочь - я чую серафима,
   Мне чужды здесь земные ваши сны.
   (17 окт. 1901)
   
"К ноябрю началось явное мое колдовство, ибо я вызывал двойников... Л. Д. ходила на уроки к M. M. Читау, я же ждал ее выхода, следил за ней и иногда провожал ее до Забалканского с Гагаринской-Литейной (конец ноября, начало декабря)". Об этих ожиданиях стихи 27 ноября:
   
   Я долго ждал - ты вышла поздно,
   Но в ожиданьи ожил дух,
   Ложился сумрак, но бесслезно
   Я напрягал и взор и слух.
   
И вот она - уже не бесплотный ангел в розах осеннего заката; она "волшебница" "в белой вьюге, в снежном стоне"... Впервые звучат "петербургские мотивы" холода, мрака, метели:
   
   Ты в белой вьюге, в снежном стоне
   Опять волшебницей всплыла,
   И в вечном свете, в вечном звоне
   Церквей смешались купола.
   
Последняя дневниковая запись за 1901 год вызывает тревогу. В ней упоминается о возникновении "двойника", и о первых, еще неясных шорохах "шевелящегося хаоса".

"Появился мороз, - пишет Блок, - "мятель", "неотвязный" и царица, звенящая дверь, два старца, "отрава" (непосланных цветов), свершающий и пользующийся плодами свершения ("другое я"), кто-то "смеющийся и нежный". Так кончился 1901 год".
Кто этот двойник, это "другое я", откуда он? Почему обручен он с царицей "холодом зим"?
   
   Неотвязный стоит на дороге,
   Белый - смотрит в морозную ночь.
   Я - навстречу в глубокой тревоге,
   Он, шатаясь, сторонится прочь.