Конь в пальто и его копытопись, обнаруженная в его

Конь в пальто и теорема Пуанкаре.

Один конь долго работал в урановой шахте под Красноярском – таскал вагонетки с рудой. Так долго, что окружающие его шахтёры (которые из людей) многие поумирали от старости, а он всё работал и работал…
Оказалось, так на конский организм воздействовала радиация, что конь этот не только никогда не болел, но и стал долгожителем. Вот только он постоянно мёрз и поэтому ему согласно трудовому кодексу выделили спецодежду в виде пальто. Поэтому его так все и звали: «Конь в пальто».
Опять же благодаря радиации его лошадиный мозг со временем так перестроился, что стал соображать не хуже человечьего, вот только говорить конь так и не научился – лошадиные голосовые связки кроме ржания ничего не умели произносить. Зато он понимал человеческую речь – особенно матерную – от шахтёров научился. И мало того, когда в шахту спускались инженеры-маркшейдеры, конь освоил и их мудрёную науку – он постоянно прислушивался к разговорам специалистов и вглядывался в их чертежи и карты. Иногда ему удавалось встретить под землёй учёных-ядерщиков, рассуждавших о делении ядер и квантовой физике – так что и эта сторона жизни была коню знакома.
Чисто теоретически, он мог бы освоить грамоту и правописание, вот только устройство его копыт не позволяло удерживать авторучку или карандаш. Но в буквах конь разбирался превосходно и читать он, как вы понимаете, тоже умел. И даже по-немецки: научился у пленных немцев, когда те после войны в урановой шахте работали. Я уже говорил, что конь в принципе мог бы выражать свои мысли и вербально, то есть, словами, но, опять же, голосовые связки были не те, да и артикуляция лошадиных губ не соответствовала человеческой фонетике.
Со временем эта шахта оскудела, а в другую коня не стали переводить, так как на ту пору уже появились подземные роботы-транспортёры и коня просто-напросто отправили на заслуженный отдых. Но не на мясокомбинат, как вы могли бы подумать – нет! Начальство понимало, что конь очень старый и поэтому на котлеты не годится. К тому же нашлись энтузиасты, которые доказали в министерстве среднего машиностроения, что Конь в пальто тоже ковал ядерный щит и меч Родины, поэтому имеет право на персональную пенсию с проживанием в столице. Коня отправили в московский зоопарк с ежедневной выдачей одной меры овса и килограмма яблок.
Там он тоже не затерялся: возил воду бегемотам, катал ребятишек в колясочке и со временем стал всеобщим любимцем и знаменитостью. Дело в том, что кроме этого коня на всей Москве больше не было коней в пальто и поэтому народ валом валил подивиться на эту диковинку и, мало того, бросал в загон с конём деньги, чтобы ещё раз к нему вернуться (примета такая есть). Оттого смотритель вольера и даже сам господин директор зоопарка бесконечно уважали этого своего подопечного.
В часы досуга наш герой или просто валялся на песочке в своей вольере, или, как это ни удивительно, чертил на песке какие-то загадочные знаки. Окружающие его люди и животные думали – ну, мало ли какая блажь могла взбрести этому популярному в массах персонажу, пусть чертит, что хочет. Только дворник ругался, каждый день разравнивая непонятные письмена.
Но вот однажды в зоопарк забрёл один учёный, по специальности математик, а звали его – Перельман. Проходя мимо загона с нашим конём, он вдруг остановился, будто громом поражённый и уставился на таинственные знаки, выводимые конским копытом. Только истинный, настоящий математик – гений от рождения – смог разглядеть в, казалось бы, бессмысленных каракулях доказательство истинности великой и вечной теоремы Пуанкаре (от 1904 года).
Математик помчался домой, быстренько воспроизвёл в памяти конские каракули, облёк их в письменную форму и отправил в Нобелевский комитет для утверждения своего приоритета в доказательстве теоремы.
Хоть бы булочку коню принёс. С миллиона-то долларов…
А вы говорите радиация…
P.S. (от автора). После трагической гибели Коня в пальто – в него попал осколок метеорита от кометы Галлея – среди его имущества (в карманах пальто) автором, который тогда служил в морге Пресненского района Москвы, была обнаружена вот эта рукопись, а точнее копытопись, так как Конь всё-таки научился держать авторучку в своих копытах. Публикуется впервые.

Семь стариков и одна золотая рыбка
(по воспоминаниям Арины Родионовны Яковлевой – няни господина Пушкина).

На одном море работала одна рыболовецкая артель. Невод тянули семь рыбаков и всё-то у них было поровну и полюбовно: и рыбу делили без драк и скандалов, и сети чинили, и лодки смолили – всегда сообща и совместно. Жили все бедновато – в избушках покосившихся, без газа, горячей воды и прочих коммунальных удобств.
Время шло и хочешь-не хочешь, а пришлось рыбакам состариться. Стали их одолевать старческие недуги и немощи, уловы, соответственно, падали, как и доходы. Но в море все равно приходилось выходить, так как пенсия была у них очень маленькая, хотя и подлежала ежегодной индексации. Дошло дело до того, что рыба совсем перестала попадать в сети: из-за старческой немощи ловить приходилось вблизи побережья среди промышленных стоков, где рыбы то отродясь не водилось.
И вот как-то раз вытягивают они свой невод только с одною тиной морскою, во вторую протяжку попадаются им одни медузы и мелкая барабулька, но вот в третью - среди водорослей и ржавых консервных банок - застряла не абы кто, а сама Золотая Рыбка. Да-да, та самая.
Взмолилась она, само-собой, человеческим голосом, чтобы, мол отпустили её подобру-поздорову, а она за это исполнит любое желание. Желание-то любое, но только одно-единственное и, что хуже всего, только для одного старика-рыбака. Или одно одинаковое для всех.
Стали тут старики-рыбаки судить-рядить как им поступить (рыбку, чтоб не сдохла раньше времени они бросили в ведро с водой). Никак не могли прийти старики к консенсусу: одному хотелось эдакого, а другому-третьему – вот таковского… Разбег пожеланий был весьма огромен: от вставных золотых зубов на серебряных шплинтах и стиральной машины-автомат до квартиры в двух уровнях в самой столице на Патриарших Прудах. Одному и вовсе ударил, что называется, бес в ребро: вздумалось ему обжениться на старости лет на самой Забаве Путятишне. Не учёл старый, что к ней надо было просить ещё упаковку виагры, а это уже было бы второе желание – а оно всего ведь одно.
Долго они так судили-рядили, пока сама Золотая Рыбка – уже почти задохнувшаяся в ведре – не приняла соломоново решение: выдать каждому по стиральной машинке и на этом всё! – её благодарность исчерпана. Делать нечего: повздыхали старики, но рыбку в море отпустили. Вернулись по домам, а там у каждого стоит стиральная машина и уже подключенная к воде из колодца и к канализации (слив в море).
Я забыл сказать, что у стариков ещё были жёны, тёщи и сёстры. Они поначалу обрадовались обновке, но со временем начали пилить своих стариков, что, мол, мало с рыбки взяли – надо больше. А конкретно желательно было улучшить жилищные условия.
Делать нечего. Пошли старики к синему морю и стали кликать Золотую Рыбку. Приплыла та и совсем не удивилась возросшим требованиям трудящихся, а даже порадовалась за них, что пришли они, наконец, к единому мнению. И выдала им ордера на заселение в элитный закрытый коттеджный посёлок здесь же, на берегу моря.
Но со временем, освоившись в новом жилье, стариковы бабки-рыбачки, принялись пенять им, что негоже им состоять в родстве с простолюдинами, а неплохо бы устроится старикам сидельцами в самую боярскую Думу. Пришлось тем снова к морю идти.
И это требование удовлетворила рыбка. И сидят теперь наши старики-рыбаки возле царских палат, самому царю-императору советы дают что, да как, а он их имбирным пивом, да печатными пряниками за это потчует.
Но освоились бабы при царских палатах обретаться, насмотрелись на иноземных послов да генералов и возжелалось им большего. Захотели стать царицами.
Рыбка чуть не задохнулась от такой наглости, но потом ей самой интересно стало провести такой социальный эксперимент, когда люди из грязи сразу в князи попадают.
Поделила она всю старикову страну на семь равных по площади кусков (как пиццу порезала) и назначила в каждом из них стариков царями – получилось из одной большой страны семь маленьких. Сидят старики на троне каждый в своём царстве-государстве, а при них царицами и царевнами жёны ихние, тёщи и сёстры. Вокруг слуги-бояре суетятся, печёных осетров подносят с марципанами и монпансье, иноземные послы в прихожей как мухи жужжат. Вроде, всё! – жизнь удалась…
Ан нет!..
Начались у них свары: одному вечная мерзлота не нравится, другому пустыня. А дело в том, что Золотая Рыбка совсем не разбиралась в экономической географии и нарезала каждому по квадратным километрам, совсем не сообразуясь с количеством населения и природными богатствами территорий. В одном царстве-государстве получилось человек-налогоплательщиков мало, но зато есть запасы редкоземельных металлов, а у другого царя, наоборот – людей много, а вокруг вечная мерзлота и белые медведи. И пошли промеж новых царей скандалы. Особенно их жёны-тёщи провоцировали.
Один другого стал нацистом обзывать, а тот, в ответ – фашистом. А это же обидно. А в других политических новообразованиях и того хлеще: один старик-рыбак (из бывших) обзывает соседа либерастом-гомосексуалистом, а тот его коммунистом-нонконформистом. И пошло-поехало.
Дошло до войны: фашисты с нацистами, либералы с демократами и примкнувшими к ним социопатами. Следом подтянулись психосоматики с толкиенистами, а разрулить всё хотели в свою пользу империал-коммунисты.
Народу положили – кучу! Воевали до полного беспредела и взаимоуничтожения, покуда не начали в море линкоры, канонерки и подводные лодки с атомными бомбами запускать. А этого делать категорически было нельзя – нарушено личное рыбкино пространство.
Вот только тут Золотая Рыбка спохватилась и поняла, что она наделала. Только хвостиком вильнула и обратила ситуацию вспять – всё обнулила.
Промчался штормовой вихрь над стариками-рыбаками с их жёнами-тёщами-сёстрами и очутились они снова на своём нулевом километре – у разбитого корыта. Даже без стиральных машинок.

Старый лев и молодой волк.

Жил-был одинокий лев. Настоящий, с гривой – царь зверей – по крайней мере, что он был именно царь сомнений у него самого не возникало. Все окрестные звери его боялись и предпочитали с ним не связываться. Время от времени лев совершал набеги на соседние территории, забирал что ему требовалось (в основном, это были продукты питания из дичи) и никто ему не осмеливался перечить. Да один только его грозный рык наводил ужас на всю округу!
Как-то раз, правда, это было давно, он - ну очень сильно - навалял одному дерзкому тигру, посмевшему вторгнуться в его владения. Молва о том подвиге льстила потом льву весь остаток его жизни, да и многие соседние звери опасались с ним связываться в том числе и поэтому.
Но шло время, и лев незаметно для себя и для окружающих начал стареть: сначала притупились клыки, затем когти, грива стала не такой роскошной, как раньше, а с проплешинами, зрение ослабло, да и слух тоже. Но по-прежнему, когда он обходил границы своих владений и метил территорию, то от его ужасного рёва у всех окрестных зверей кровь застывала в жилах.
Но вот однажды, когда состарившийся царь зверей пришёл за своей законной добычей в соседнюю сельву, он не только не обнаружил там привычной дани от тамошних обитателей, но нарвался на невесть откуда взявшегося молодого волка, заявившего права на эти владения. По правде сказать, эти территории никогда царю зверей не принадлежали, но он привык там охотиться и забирал своё по праву силы. И вот теперь возник неожиданный соперник. Молодой волк посмел указать льву на отсутствие у него должных юридических оснований на претензии на этот участок и что теперь, дескать, он тут хозяин.
Разумеется, лев не стерпел такого обращения от непокорного выскочки и решил жестоко проучить его в назидание другим. Началась кровавая битва.
Конечно, мы все знаем из биологии, что лев раз в пять тяжелее волка, а то и больше, но лев-то был старый, а волк молодой. В процессе драки, из которой в живых должен был остаться только один, оба показывали все свои навыки и умения: рвать противника когтями и клыками, пытаться вцепиться ему в горло (это в идеале), ломать и калечить любую плоть, подвернувшуюся под зубы и клыки…
Но!.. Как старый лев ни старался, он никак не мог повалить своего соперника одним ударом тяжёлой лапы – как это он привык делать со всеми своими предыдущими врагами – молодой волк успевал уворачиваться. Мало того, своими молодыми острыми клыками и когтями он при малейшей возможности рвал тело старого льва, оставляя кровавые раны на его теле. Лев не оставался в долгу. И, хотя, как оказалось, его основное оружие – огромные когти и зубы - оказались подточены временем, он успевал нанести своему визави тяжёлые повреждения, вроде как, несовместимые с жизнью. Но волк все равно огрызался и продолжал драку.
Старый лев начал уставать и пропускать совсем, казалось бы, необязательные удары и укусы. Он весь покрылся кровавыми шрамами и рваными ранами. Иногда ему удавалось навалиться всей своей массой на волка, но тот, напрягая все мышцы, упорно выскальзывал из-под туши врага и продолжал нападать и нападать. Его силы тоже кончались… Но он был молод и упрям.
Наконец, старый лев просто-напросто свалился оземь совершенно обессиленный, инстинктивно продолжая бить в пустоту своими тяжёлыми лапами и клацая огромной пастью в надежде зацепить волка и окончательно порвать его. Но тщетно…
Он лежал на камнях, тяжело дыша, не в силах призвать своё старое окровавленное тело для продолжения битвы. Молодой волк прилёг рядом – у него тоже не оставалось сил для последнего удара.
Так они лежали, смотря друг на друга, пока из-за скалы не показалось несколько шакалов и парочка гиен – их привёл сюда запах крови, запах добычи. Пришельцы принялись рвать тело старого льва и тот уже не мог сопротивляться. Последнее, что он увидел – это как с верхушки голого дерева соскочила парочка лысых падальщиков-грифов и принялась терзать его уже умершую плоть.
Молодого волка никто из вновь прибывших не трогал – он был ещё жив, а, стало быть, опасен. И действительно, тот долго вылизывал свои раны и наблюдал за пиршеством падальщиков, затем с трудом все же смог подняться и побрёл прочь от бренных останков своего врага.
Волку зализали раны его волчата и волчица, а старого льва больше не стало. На его территорию влезли другие звери и зверята и некому больше было выгонять их обратно. Молодой волк остался там, где жил – ему хватало своих квадратных километров и чужого ему не требовалось.
А лев умер. На его бывших владениях расплодились шакалы и гиены.

Боевые самки планеты Титан.
(от Коня в пальто, если кто не в курсе: Титан – спутник Сатурна, во многом похожий на Землю, даже немножко по атмосфере, только сила тяжести там, как на Луне – слабенькая).

Спускаемая капсула неожиданно завертелась волчком уже перед самой посадкой – это отказал один из поворотных двигателей, и сразу рванул парашют. Но не успел он ещё полностью раскрыться, как капсулу вдарило об скалу, и аппарат повис на стропах среди нагромождения остроконечных пиков. Связи с орбитальным модулем не было с самого начала спуска на планету, за иллюминатором простиралась какая-то желтоватая пелена – особенность местной атмосферы из азота и метана. Сканер местности показывал всего несколько метров до дна ущелья, по которому бежал ручей из жидких газов (или это была, всё же, вода?). Температура, как ни странно, была вполне приемлемой – всего-то минус 20, вместо предсказанных космических морозов. Возможно, ко дну ущелий пробивалось тепло от внутренних слоёв планеты, от её раскалённого ядра.
В этом ущелье, или же долине между двух высоких горных хребтов приборы орбитальной станции показывали подозрительные перемещения неких биомасс, подозрительные на предмет возможности органической жизни. Карла сюда и забросили с целью выяснения на месте так ли это, но с самого начала спуск на планету пошёл не по графику и вообще не в те координаты. К тому же несанкционированное вращение капсулы совместно с ударом о скалы наверняка привело к повреждениям в системах и приборах. Надо было выходить наружу и, хотя бы, расставить как можно дальше друг от друга аварийные маяки, чтобы его могли запеленговать с орбиты. Ну, и осмотреться – что к чему…
Карл натянул скафандр со всем необходимым снаряжением и приготовился выйти наружу через небольшой шлюз. От этого намерения его отвлекла неожиданно промелькнувшая за иллюминатором чья-то тень. Он оторопел: никакая жизнь здесь не предполагалась, разве что в бактериальном виде, так что пролетать тут было некому.
И он едва ли совсем не свихнулся, увидев, как к иллюминатору с той стороны приникла уже не тень, а просто самая натуральная чья-то морда. Ну, или лицо – это кому как…
Морда была заметно вытянутая с мощной челюстью и безгубым закрытым ртом, в верхней части по бокам морды на месте ушей располагалось подобие глаз – они были огромные и состояли из множества шестигранных элементов, между этими глазами по центру было ещё три глаза поменьше. Под ними пульсировало неровное отверстие, закрытое сеткой, а на голове торчали две антеннки с шариками на концах. Морда явно следила за Карлом через иллюминатор. Выходить сразу расхотелось, хотя за иллюминатором больше никого не было.
Но связь так и не появилась, а, чтобы заявить своим о его новых координатах, выходить-то все равно придётся – расставлять маяки. Иначе его не найдут. Ночь на Титане длится примерно земную неделю и поэтому надо было вылезти наружу до её наступления – время почти не оставалось. От света Сатурна, хоть он и был размером с три земных Луны, толку ночью особо не было из-за множества метановых облаков.
Карл попросту спрыгнул с края шлюза на поверхность планеты - слабая гравитация Титана позволяла это сделать. Вокруг, как казалось, никого не было, и он прыжками поднялся на один из откосов, где всадил в плотный грунт первый маяк. Нужны были ещё два – обозначить треугольник его местоположения.
Карл метрах в ста приметил следующую точку для маячка и собирался уже туда направиться, как его с головой накрыло какой-то сетью, сквозь которую он заметил приближающиеся к нему существа. Их было трое – обладателей всё тех же странных и страшных морд. На их довольно хилом теле помещались две пары рук, в которых они держали то ли копья, то ли просто палки, они подкрадывались к Карлу на мощных ногах с коленками, как ему вначале показалось, «назад». Одеты они были в некое тряпьё или шкурки неведомых животных, развевающихся при передвижении. У одного на голове (на морде) был натянут клыкастый череп от явно местного хищника. Казалось, холода они совсем не испытывали.
Карл был полностью обездвижен и не мог воспротивиться, да он и не успел ничего предпринять, когда они подошли совсем близко и затем потащили его вниз по ущелью – от капсулы, которую туземцы не заметили. Следом к ним присоединилось еще несколько подобных существ. Одни были повыше и с хвостом, а низкорослые без хвоста.
Дорога (тропинка) привела к пропасти, через которую был перекинут шатающийся мосток. При переходе по узким бревнам один из носильщиков сорвался в пропасть, и Карл едва не улетел вслед за ним, но его вовремя подхватили другие существа. Пропасть была неглубока – почти сразу послышался звук падения тела, вслед за которым тут же один из похитителей Карла – в шлеме из черепа – сорвался вслед за упавшим, но не просто так: к вящему удивлению Карла у того за спиной раскрылись крылья, выглядевшие как два прозрачных удлинённых зонтика, и он спланировал с их помощью вниз. Вернулся он через пару минут, но один и с окровавленной мордой лица. Из чего Карл заключил, что попал в компанию каннибалов-извращенцев, не брезговавших полакомиться даже погибшим соплеменником.
Вскоре его притащили в посёлок каннибалов, разместившийся на склонах ущелья. Но домов так таковых не было – Карл увидел некое подобие древних земных жилищ горцев, примитивные сакли из базальтовых плит. Средь каменных домиков бродили такие же существа – с хвостами и без.
Его подтащили к открытой площадке, у которой толпился народ (местные четырёхрукие крылатые аборигены). Публика наблюдала странное и дикое зрелище: у стены стояло несколько таких же существ, но потемнее цветом, руки их были связаны и прикованы к стене. Напротив расположились такие же твари, что притащили Карла, и они кидали камни в привязанных. Причём, камни кидали существа с хвостами – как это определил Карл по некоторым признакам – женского пола, то есть, самки, и с каждым их удачным попаданием толпа выражала своё одобрение дружными восклицаниями. На самом деле это были не хвосты – как вскоре догадался Карл – это были яйцеклады, на которые самки и опирались. А вокруг суетились и поносили им каменья мелкие самцы, и, похоже, они были без крыльев. Выходит, в этом сообществе насекомообразных самки – доминантные особи. Но камни и копья они кидали отменно.
Попадания были «удачны» настолько, что из разбитых голов привязанных жертв брызгала зелёная мозговая слизь, и обильно вытекала синяя кровь. Вскоре искалеченные тела казнимых перестали подавать признаки жизни. Их отвязали и оттащили в сторону – «к обеду», как подумал Карл.
И вот следом подтащили и привязали к этой страшной стене и Карла, а с ним еще пять-шесть отчаянно сопротивляющихся тёмных местных. Пятиглазые «девушки» с распущенными от возбуждения крылышками взялись за каменья – в четыре руки метать всегда удобней. Толпа замерла в предвкушении расправы с невиданным в этих краях зверем. На Карла и его соседей у стены обрушился град камней, кое-кто из присутствующих даже метнул в них копья.
Недоумению присутствующих и палачей не было предела – необычная жертва оказалась невредимой: камни и копья спотыкались о невидимую преграду и осыпались у ног Карла. Они же не могли предположить, что в комплект снаряжения земного космонавта входила и автономная силовая защита, заряда которой, к сожалению, на второй удар могло бы и не хватить. Прочие же приговорённые корчились в предсмертных судорогах у этой «стены плача».
Пока жестокие самки раздумывали что делать, Карл сумел, наконец, добраться до бластера, висевшего на поясе, переключил тумблер на минимальную мощность и вдарил перед уже набегавшими на него палачами. Убивать никого из живых существ было нельзя – так гласил Кодекс, и Карл просто провёл бластером перед нападавшими черту. Те с разбега попадали в образовавшуюся невесть откуда траншею, кипевшую горячими газами.
Пока они оттуда выбирались, Карл освободился от пут и сетей и прыжками (на Титане это можно было себе позволить из-за малой силы тяжести) поскакал в сторону своей капсулы – ну, то есть, откуда его притащили.
Но не тут-то было: самки, опомнившись, помчались за ним. Оказалось, нижняя пара конечностей была у них прыжковая, как у кенгуру и, мало того, распустив крылышки, они могли планировать после толчка ещё десятки метров над поверхностью планеты, как парапланы. 
Карл успел добежать только до расщелины, через которую был перекинут мосток (где тогда свалился один из его носильщиков), но эти фурии в полётах его опередили и уже вновь разворачивали свои сети, как вдруг…
Из пропасти выскочило огромное чешуйчатое нечто с разинутой пастью величиной с троллейбус и принялось заглатывать одного за другим преследователей Карла. Насытившись, оно обратило свой взор на Карла, но тот, забыв про Кодекс, машинально передвинул тумблер бластера на максимум и всадил заряд в пасть чудовища. Тварь рухнула обратно в пропасть.
Карл метнулся в сторону своей капсулы, по дороге всадив в грунт пиропатроном ещё один маячок, оставалось пристроить ещё один, но желательно, чтобы эти три точки обозначили бы равносторонний треугольник – так его легче было бы обнаружить на чужой планете по триангуляции.
Карл рванул после пропасти с мостком за скалу и проскочил мимо некой зеленоватой субстанции, которой тут раньше не было. Скачущие за ним боевые самки тоже сперва было выскочили из-за угла вслед за Карлом, но тут неожиданно у Карла появился союзник: зелёная субстанция, которая просто заколыхалась и задрожала при виде Карла, теперь выбросила свои, похожие на протуберанцы, щупальца на преследователей Карла – на боевых самок – и начала их засасывать куда-то себе вовнутрь. Те заверещали, вибрируя носовыми перепонками – было понятно, что они молили о помощи.
Самки болтали крылышками и тыкали копьями в поглощающую их субстанцию, но тщетно: они погружались всё глубже и глубже в этот плотоядный студень.
Карл обернулся, поняв, что его больше никто не преследует и осмотрел сценку пожирания одним инопланетным объектом другого. По инструкции и Кодексу он не должен был вмешиваться ни в коем случае в местные «разборки». Но сработал инстинкт: Карл снова достал бластер и всадил заряд в зелёную жижу и тут же вбил рядом последний маячок.
Затем он помог одной из застрявшей в мёртвой жиже самок вылезти наружу, галантно подав ей руку, но тут одновременно вторая из жертв слизня неожиданно всадила ему копьё под самое подреберье – в незащищённое сочленение доспехов.
- «Вот ведь, бабы- дуры!» - успел подумать в последний момент Карл, а ещё совершенно ни к месту в памяти всплыло старинное – «Коротковата кольчужка…». И он умер.
На его сигналы через минуту прититанились спасатели, разогнали аборигенов ревом и огнём своего корабля и забрали с собой тело Карла.
Тот снимал для отчётности – согласно Кодексу первооткрывателя - все свои похождения на Титане на видео. Запись просмотрели на Земле, и Главный Галактический Инжектор запретил более посылать экспедиции на Титан – пусть разбираются сами.
P.S. В конце этого текста Конь в пальто приписал: «Со своим уставом в чужой монастырь не суйся»; откуда он это узнал - осталось неизвестным. И ещё со слов самого Коня в пальто: он поначалу хотел назвать этот рассказ «Трудно быть богом», но, как оказалось, это название уже было использовано некими предыдущими более ловкими писателями.