Глава 3. Ответственный квартиросъемщик

В октябре пришла телеграмма из Харькова – меня приглашали для участия в судебном процессе. Бюрократическая машина щелкнула и на один щелчок продвинулась к моей цели. Что ж, снова в путь.
В Харькове меня встретили как спасителя человечества. По мнению адвоката, я был проходной пешкой в предстоящих судебных баталиях. И еще меня ждали длинные мамины списки “Работа для Толика”.
Но начал с похода в паспортный стол. Неожиданно в голову пришла удачная мысль, которую тут же захотелось проверить на практике. А рассуждал так. Прошло время, и вряд ли кто-то из паспортисток помнит о поголовном запрете прописки в нашу новую квартиру. Одно дело, если паспорта принесли бы все, кто вписан в ордер. Проверят ордер, поднимут документы и непременно вспомнят. Совсем иное, если требуется прописать одного человека – например, вернувшегося из армии сына к родителям. Но за время службы родители получили новую квартиру. Спрашивается, зачем прописываться в старой, где возможно живут другие люди, и тут же выписываться из нее, если проще отметку о прописке сразу сделать по новому адресу. Автоматически теряется прописка по старому адресу.
Захватив необходимые справки, двинул в паспортный стол. Логика моих рассуждений сработала. Меня выслушали, проверили документы и не обнаружив крамолы, предложили написать заявление. Едва это сделал, мне порекомендовали поскорей попасть к начальнику паспортного стола, потому что его, в связи с юбилеем, не будет на службе целую неделю, а без подписи начальника дело встанет.
Чиновника перехватил уже у машины. Я попросил его войти в положение: вернулся из армии, срочно нужна работа, а без прописки не устроиться. Мне повезло – попал под благодушное расположение широкой души бюрократа накануне его личного праздника.
– Как там наша армия? – покровительственно спросил начальник, очевидно бывший военный, даже не читая заявление, а лишь просматривая на нем визы своих подчиненных.
– Как положено – крепит могущество.
– Где служил? Чем занимался?
– Сушил порох на солнышке в Среднеазиатском округе.
– Как это? – не понял юмора бюрократ.
– Как учит партия – держать порох сухим, – уточнил я.
Бюрократ рассмеялся и тут же подмахнул заявление.
Подписанное заявление подшили в дело, заполнили какие-то бланки. И произошло чудо –  у меня взяли паспорт на прописку! Предложили зайти денька через три.

Три дня был, как на иголках. Все валилось из рук, а потому мамин список таял медленно. И вот я снова в паспортном столе. Очень буднично, покопавшись в ящичке, мне возвратили паспорт, в котором стоял штампик о прописке в новой квартире. Полный бред! Так просто? Но, факт налицо – бюрократическая машина дала сбой и вместо тормоза нажала акселератор.
Как единственное прописанное в квартире лицо, автоматически стал квартиросъемщиком. Более того, с этого момента с нас просто обязаны брать квартплату, которую до сих пор брать отказывались. Одним словом, оказалось, что в нашем гигантском бюрократическом аппарате правая рука не знает, что делает левая, и мне удалось этим воспользоваться. Удача вдохновила, и я направился в военкомат.
В военном ведомстве такой же аппарат, размахивая множеством правых и левых рук, ситуацию все же контролировал. Я написал необходимое заявление о переводе моих документов в Москву, подписал его у военкома, контора заполнила бланки. Увы. На финишной прямой какой-то клерк, проверив уже упакованное дело, бланки и паспорт, заявил, что все будет отправлено по адресу, но предварительно я должен предъявить ему паспорт, в котором будет штампик о выписке из Харькова. Военные бюрократы нажали на правильную педаль и тормоза сработали.
Наш адвокат был в восторге. Он и так “накопал” немало. Оказалось, претендент на нашу квартиру имеет собственный дом в области. Более того, он и его семья прописаны и до сих пор живут в том доме, а не в общежитии, как указано в заявлении “истца”. Справки о проживании его семьи в общежитии – липовые. А недавно истец бросился активно продавать свой дом в надежде “на халяву” получить квартиру в Харькове.
– Да-а-а. Кому рассказать, не поверят, – удивлялся адвокат, – В арестованную квартиру прописывают человека, даже не включенного в ордер, то есть не имеющего на нее никаких прав. Этот человек женат, имеет ребенка. Он, как квартиросъемщик, имеет право прописать свою семью. Квартира для ведомства, выдавшего ордер, потеряна. Класс!
– Не хочет жена из Москвы переезжать в Харьков, – робко возразил я.
– Не хочет, и не надо. Важно, что это в принципе возможно, – продолжал рассуждать юрист, – Вернуть ситуацию в исходное невозможно. Вас уволили из армии по болезни, по психиатрической статье. У вас иммунитет. Допустим, из благородных побуждений вы согласитесь прописать в вашу квартиру родителей. А братьев, особенно женатого, не рекомендую, – продолжил фантазировать адвокат, – Все эти лица прописаны на жилплощади, на которую ведомство незаконно выдало ордер. В общем, это дело у меня в кармане.

Как всегда, совершили культпоход на старую квартиру. К всеобщему удивлению, в квартире плотно поселился Шурик – сын дяди Вани. Вся комната была загромождена его вещами. Самого Шурика, да и Саньки не было. Первый – на занятиях, второй – на работе. Нас встретила Тамара с ребенком. Тамара тут же пожаловалась, что ей такое соседство не полюбу. Мало того, что приходится ухаживать за незваным гостем, который, конечно же, как родственник ни за что не платит, но такое ощущение, что гость постепенно становится хозяином. А причина одна – водка. Он методично спаивает слабовольного Саньку, которому вообще нельзя пить.
– И давно он у вас живет? – спросила мама.
– С конца августа. Уже два месяца. Они тогда с дядей Ваней приехали. Дядя Ваня еще недели две пожил, а этот остался, – ответила Тамара.
– Надо же. А к нам ни разу не заехали, – удивилась мама, – И вы что-то затаились. Да и Володя ничего не сказал.
– Володю они особо предупредили, чтоб не говорил. Он к нам вообще перестал заходить, как только этот тип окончательно здесь расположился.
– Батя, – вмешался я, обращаясь к отцу, внимательно слушающему, но не участвующему в разговоре, – Это же легко прекратить. Пусть переселяется в общежитие, или снимает квартиру, но не здесь. Он же не просто так Саньку спаивает. Когда вопрос с квартирой решится, он втихаря пропишется здесь и оттяпает комнату, а то и всю квартиру. С него станет. У меня есть план.
– Что за план? – оживился отец.
– Проще простого. Мы сейчас уезжаем. Тамара о нашем визите никому не рассказывает. А ты попроси своих знакомых милиционеров из паспортного стола, чтоб они внезапно проверили квартиру на предмет установления проживающих в спорной квартире. Все, кроме Шурика, проживают законно. А дальше совсем просто – в 24 часа покинуть спорное жилье.

План был принят и успешно реализован. Вот только результат оказался совершенно неожиданным. Через день после нашего визита, поздним вечером Шурик внезапно объявился на новой квартире, причем, со всем своим скарбом, который привезли друг за другом сразу несколько легковых такси.
– Принимайте гостя, – сияя золотом и широкой улыбкой, приветствовал нас Шурик, – А меня из общаги выперли. Вот решил у вас пожить, пока не устроюсь где-нибудь. Надеюсь, не возражаете? – нахально врал студент “блатного” института, не знавший, что мы давно в курсе его проблем – еще до того, как они у него возникли.
Тем не менее, браво, Шурик! Сюрприз удался. Время вторжения выбрано удачно. Кто же откажет в приюте “пострадавшему” родственнику. В общем, похоже, Шурик решил пережить смутное время у нас. Дальнейший его план очевиден – стесненные нагловатым племянником и его вещами, родители сами предложат ему старую квартиру, едва там минует смутное время. Размещая багаж так, чтобы и здесь расположиться с комфортом и надолго, по всем вопросам Шурик общался только с родителями, демонстративно не замечая меня. Они же были обескуражены настолько, что совсем не могли противостоять энергичному напору племянника. А он уже определился, что займет маленькую комнату, и попросил Володю срочно убрать оттуда его вещи, иначе ему там будет тесно. Что ж, пора брать инициативу в свои руки и показать, кто здесь хозяин, по крайней мере, юридически.
– Шурик, сегодня ты, конечно, можешь переночевать, но размещать багаж не спеши. Пусть останется, где лежит. За завтрашний день ты должен решить свою проблему с общежитием и к вечеру уехать отсюда. Нам сюрпризы накануне судебного процесса ни к чему. Вчера здесь была милиция, проверяла документы и строго предупредила, чтоб до решения суда здесь не было никого, кто не включен в ордер. Даже родителей и Володю чуть, было, не выставили на старую квартиру – по месту прописки. Я один здесь прописан и по закону – ответственный квартиросъемщик. Мне неприятности не нужны, Шурик.
На этот раз был обескуражен Шурик. Этого он, похоже, не ждал. Не могли же мы знать о том, что именно милиция выставила его со старой квартиры. А потому мое сообщение о здешнем ее визите воспринял настороженно, нисколько не усомнившись в его достоверности. Повторное строгое предупреждение Шурику было ни к чему. Чего доброго, еще в институт сообщат. Он мгновенно сник и потерял интерес к багажу, горы которого загромоздили всю прихожую, часть кухни и даже маленькую комнату.

С утра мы с Шуриком занялись поиском подходящего жилья, а в обед уже ловили такси за такси и загружали их до предела багажом. И вскоре кавалькада авто умчала “богатенького” студента престижного вуза на новое место жительства.
Эти горы багажа еще неоднократно будут возникать то на новой, то на старой квартире в полном соответствии с непредсказуемыми планами беспокойного родственника. Это будет продолжаться все годы его пребывания в Харькове. А борьба за его принудительное выселение будет все ожесточеннее и ожесточеннее, ибо наглость не знает пределов.

А пока мы облегченно вздохнули. Операция “Ы” закончилась, впереди – “новые приключения Шурика” в частном секторе жилья.
Нас же ждала череда судебных заседаний и вынужденных, довольно длительных перерывов между ними, обусловленных необходимостью перепроверки все новых и новых фактов, которые, как фокусник, все выкладывал и выкладывал наш защитник в ответ на обвинительные выпады адвоката истца.
Заседания были захватывающими, но почти всегда короткими, за исключением последнего, где было оглашено судебное решение.
Кроме последнего заседания запомнилось лишь первое, точнее не само заседание, а его преддверие, когда я впервые столкнулся с нашим обидчиком.
Я опознал его еще издали. К нам с Санькой двигалось что-то громадное, заслонившее собой яркий свет, струящийся из большого окна, расположенного в торце коридора. Это был типичный крестьянин, упакованный в военную форму. Белых офицеров большевистские комиссары безошибочно опознавали по выправке, как бы они не маскировались. Точно так же, как ни ряди крестьянина, его видно сразу. Его сопровождало несколько мелких людишек, незаметных на его фоне.
– Вот он стоит. Так что заседание состоится, – басила фигура кому-то из мелких, очевидно адвокату, – Постарайся, чтоб сегодня же покончить с этим делом.
– Вряд ли выйдет за один день, если упрутся, – возразил мелкий.
– Я ему упрусь. Я его еще за оружие привлеку. Это он милиции мог лапшу на уши вешать. Пугач он им показал. Меня-то не обманешь. Что молчишь? – вдруг обратился он к Саньке, – Или ты только дома смелый с пистолетом? – явно задирался “истец”. Это уже было очевидным. “Здоровый жлоб. Палкой не убьешь”, – мелькнуло в голове. Санька молчал, не отвечая на провокацию.
– Еще и стрелять не умеешь, – продолжил провоцировать жлоб, – Два выстрела и оба мимо. Знал бы, что ты так стреляешь, размазал бы по стенке. Никакой суд бы не понадобился, – подойдя к Саньке, со злобой басил он свой монолог.
– Дурак ты, дядя, – не выдержал словесного поноса брат, – Если бы я целился в тебя, ты бы здесь не стоял. А нужно будет, не промахнусь – мишень слишком крупная, дядя.
– Смотри ты, осмелел, заговорил. Думаешь, тебе твой чокнутый братец поможет? И не таких видали. Никто и ничто тебе не поможет. Вылетишь из этой квартиры пробкой. Кстати, а не твой ли это сумасшедший брат? – показал он пальцем на меня и покрутил им у виска.

И тут я сорвался. Еще во время монолога этого придурка меня начало трясти, как в лихорадке. Но, чем громче он басил над головой, тем ярче разворачивалась в моем сознании картина недавних событий. Я вдруг почему-то представил, что все еще нахожусь в госпитале, в коридоре процедурного кабинета, куда нас, троих “психов”, привели два медбрата. Вот они все стоят рядом со мной.
“Это уже было. Почему повторяется? Нас обязаны пропустить без очереди. Почему этот басовитый нас оскорбляет? Да это же многоликий полковник Кац! Почему он в Харькове? И здесь от него нет покоя. Но, я успею. Я задушу его раньше, чем ему помогут”, – решил, чувствуя, как все мышцы наливаются кровью, а голова праведным гневом. Сначала этот полковник Кац назвался ветврачом полигона. Он надоел мне на дежурстве своей сумасшедшей собачкой: “Где ее голова? Куда дели голову?” Откуда я знаю, где голова. А потом притворился крупным начальником и орал на меня в штабе полигона. Этот гад хотел посадить меня в тюрьму. Он орал во все свои телефоны. А бедный графин дрожал от страха. Я застрелил его красный телефон в благородном поединке. А он все не унимался. В госпитале прикинулся председателем медкомиссии. Он измучил вопросами и пытался гипнотизировать. И снова угрожал. А сам – полный кретин, потому что не знает гениев человечества, а думает, что разобрался в кристаллической жизни. Когда же он отстанет? Передо мной снова стоял заклятый враг, которого надо во что бы то ни стало уничтожить голыми руками.
– Мразь!!! – взревел я и прыжком взметнулся в воздух, как тот псих в госпитале. Мои руки в одно мгновенье с хрустом сжали горло полковника Каца. Я видел лишь его глаза. Они были полны ужаса. Он хрипел и валился куда-то в сторону. А я не чувствовал ничего, кроме наслаждения местью. Потом провалился в пустоту.

Моя, в общем-то, мотивированная вспышка ярости напугала всех участников и свидетелей происшествия. Моего врага спас от гибели кто-то из его людишек, обрушивший на мою голову горшок с комнатными цветами, висевший в простенке между двумя репродукциями. И лишь вовремя подоспевшие отец и наш адвокат спасли меня от расправы. Пока нас обоих приводили в чувство, адвокаты успели обо всем договориться. Они предложили забыть об инциденте и сосредоточиться на процессе. Нам же настоятельно рекомендовали отныне контактировать только через них.
Ни я, ни мой обидчик не участвовали в принятии решения. “Истец”, оказавшийся на волосок от смерти, в тот день не проронил ни слова. И впоследствии я так и не услышал его густого баса. Некоторое время он говорил только шепотом и только со своим адвокатом. Да и позже лишь сипел и хрипел, когда его допрашивали судьи. У меня же с неделю ломила голова, и постоянно подташнивало. Похоже, эти уроды устроили мне легкое сотрясение мозга. Как бы обрадовался Иван Иванович, главный психиатр госпиталя, если бы узнал об этом. Его отчет о моем психическом состоянии непременно был бы тут же украшен замечательным фактом. Типичная схема Саши Дудеева. Жаль, что поздно.

Напуганы были и родители. Они, наконец, осознали, что просто так из армии не увольняют. Я заплатил за это своим здоровьем и своей растраченной впустую душевной энергией. На время, пока приходил в себя после травмы и сильного душевного потрясения, меня оставили в покое. Мне, наконец, перестали докучать постоянными разговорами о моем будущем, которое родители представляли совсем не таким, каким его видел я.
Стоило мне тогда показать свой паспорт с пропиской, как обрадованные родители тут же посоветовали немедленно устроиться на авиазавод, где я когда-то работал в период учебы в авиационном институте.
– Мама, кем устроиться? – спрашивал я, – У меня всего лишь второй разряд слесаря-жестянщика. Да. Тогда я там прилично зарабатывал, но это было много лет назад. Все нормативы поменялись. Все изменилось. К тому же у меня высшее образование. А мастер и инженер получают копейки. Да и то эти места надо еще заслужить. У меня другая специальность. К тому же я все уже решил. Я буду работать по своей специальности в Москве. Я об этом вам уже говорил неоднократно.
– И ты уедешь в чужой город? Здесь тебе все знакомо с детства, а там? Огромный город, чужие люди. Здесь ты уже прописан, а там еще полная неизвестность, – пыталась убедить мама.
– Мама, там куча наших родственников. Даже больше, чем в Харькове. Там куча знакомых по Казахстану. Там, наконец, живет моя семья. Почему вы не можете меня понять? – выкладывал я свои аргументы.
– Вот-вот. Твоя семья. Здесь уже не твоя семья. Ты не спросил нас, когда женился, а теперь у тебя своя семья. Предложи им переехать в Харьков и увидишь, что они ответят – сразу откажутся. Вот тебе и семья. Вот у Саши Бондаря – семья. Валя, какая красавица, скоро институт окончит. А у тебя что? Ты и здесь, в Харькове, найдешь себе достойную жену, – продолжала воспитывать мать. В этом месте я, как правило, выходил из себя и взрывался.
– Мама, я не хочу обсуждать свою личную жизнь. Свой выбор я уже сделал. Тебе и Людочка не нравилась, хотя Вале до нее далеко по всем параметрам. Людочки больше нет. Что же касается Вали, то стоит мне ее позвать, она бросит все. Но, надо ли мне разрушать ее семью? Ты всегда говорила: “На чужом несчастье счастья не построишь”. А сами? И она, и ты готовы толкнуть меня на этот путь. Все, вопрос закрыт.
На этом разговор обычно завершался, но на следующий день все повторялось.

Лишь через неделю после инцидента в коридоре здания суда я, наконец, почувствовал себя немного лучше. Признаки сотрясения почти прошли, постепенно рассосалась и большая шишка на голове. Но, осталось нечто такое, чему я пока не мог найти объяснения. Я стал бояться самого себя, точнее, непредсказуемости своих поступков.

Меж тем судебный процесс затягивался. Перерывы между заседаниями становились все продолжительней и продолжительней. Создавалось впечатление, что моя судебная эпопея никогда не кончится, как и затянувшийся, вот уже на полгода, переходный период от моей военной службы к “гражданской” жизни.
Дома меня постепенно оставили в покое. Мамин список “Работа для Толика” был отложен до лучших времен. Неопределенность в судебных делах создавала чемоданное настроение не только у меня. Временами казалось, что родители готовы плюнуть на все и вернуться со всеми пожитками на старую квартиру. Там была наша прежняя жизнь. Там все было родное. А здесь? Обычный новый район. Странная “доработанная” квартирными мошенниками темная квартира на неудобном первом этаже. Ванная и туалет? Что толку от такой ванной. Горячая вода бывает редко, а летом вообще не подается. И тогда ванна превращается в привычное корыто. Да и к дворовому туалету в старом дворике мы давным-давно привыкли. Зато, куда не глянешь, воспоминания-воспоминания-воспоминания.

Незаметно подтянулась осень. В Харькове она действительно сезон года. Подкрадывается постепенно, длится долго и плавно переходит в зиму. Совсем не то в Казахстане. Сегодня нестерпимая жара, а завтра, выйдя в рубашке с коротким рукавом, стремительно несешься назад и надеваешь теплый свитер и куртку. Потом с неделю дуют сильные ветры, поднимая тучи мелкого песка, а потом резко холодает. Снег еще будет нескоро, а может и вообще не выпасть за всю зиму, но всем уже понятно, что пришла зима.
Теплая золотая осень уже подходила к финишу, когда наш адвокат вдруг объявил, что, похоже, мы, как и осень, выходим на финишную прямую. Не исключено, что еще до Октябрьских праздников начнется заключительное заседание, которое продлится дня два-три, по завершении которого будет оглашено судебное решение.
Новость вдохновляла, но ощущение бессмысленности моего пребывания на всех этих заседаниях меня не покидала. И я сказал адвокату, что скорей всего уеду на праздники в Москву. Мое сообщение его напугало.
– Да вы что? Вы же моя козырная карта. Забудьте о праздниках. Сейчас именно от вас будет зависеть все, – темпераментно пояснил адвокат.
А мне уже было все равно, чем закончится этот процесс. Лишь бы он закончился поскорее, и я смог бы, наконец, уехать туда, где меня уже давно ждут жена и дочь, где ждет интересная работа и учеба.
Время до начала процесса тянулось томительно медленно. Днем я еще чем-то был занят, а вечерами меня одолевала тоска, причем тоска беспричинная. Хотя, мне кажется, беспричинной тоски не бывает.
Лишь Володя периодически пытался показывать мне свои картины и большие красочные альбомы репродукций картин известных авторов. В последнее время он увлекся импрессионистами, и весь вечер до поздней ночи я слушал его рассказы о жизни этих художников. Вначале почти не слушал, но с каждым вечером ощущал, что мои познания в области искусства становятся все обширней и все глубже.

А заключительное заседание все переносили и переносили. И лишь во второй половине ноября свершилось чудо – была назначена окончательная дата, перенос которой невозможен. Уже в первый день заседание продлилось несколько часов. Но лишь на следующий день добрались, наконец, до меня. Я проходил по делу как “свидетель”.
И вот судья вызвал меня для опроса. После формальных вопросов судьи меня передали адвокатам.
– Вы женаты? – последовал вопрос адвоката “истца”.
– Да, – ответил я, понимая, какой вопрос будет дальше. Так и случилось.
– А где живет ваша жена и ребенок?
– В Москве.
– У них есть жилплощадь?
– Да. Они проживают в квартире, которую получила мать жены.
– Значит, и у вас там есть жилплощадь, если вы решите жить с семьей в Москве?
– У меня нет там жилплощади. Да и как я могу знать, что будет завтра, если не знаю, чем закончится день сегодняшний. Из армии меня направили в Харьков, а не по месту жительства жены. Харьков – мой родной город. И в данный момент официально я – харьковчанин.
– Как вам удалось прописаться, если не секрет? – задал вопрос адвокат “истца”, и я краем глаза отметил, как дернулся наш адвокат. Но я остановил его жестом.
– Без проблем. Все годы моей службы в армии, вопрос о моей прописке никем не ставился. Я жил в казарме, затем дома, а затем в офицерском общежитии части. Когда оформлял паспорт, в паспортном столе сообщили, что моя харьковская прописка не аннулирована. И в мой паспорт можно без проблем вписать как старый адрес, так и новый – по месту жительства родителей, если они не возражают. В последнем случае моя прописка по старому адресу будет аннулирована. Я выбрал новый адрес.
– За эту операцию вы кому-нибудь платили? – последовал явно провокационный вопрос.
– Протестую, – тут же заявил протест наш адвокат. Судья протест принял.
– Скажите, по какой причине вас уволили из армии? – задал, наконец, вопрос наш адвокат.
– Я комиссован и уволен по болезни, – ответил я.
– В каком отделении госпиталя вас лечили и комиссовали?
– В психиатрическом, – ответил я, чувствуя, что больше у меня спрашивать нечего. Так и оказалось.

На следующий день объявили судебное решение. “Истцу” отказали. Все аресты сняты. Ордер нашего обидчика признан недействительным.
В общем, мы победили. Оставалось лишь дождаться решений по апелляции, если, конечно, “истец” ее подаст. Но все это уже будет проходить без нашего участия.
– Могу ли я, наконец, ехать в Москву, – спросил адвоката.
– Подождите десять дней. Если апелляции не будет, можете ехать, – ответил адвокат, – Но, выписаться вы сможете лишь после того, как родители получат на руки решение суда и на его основании пропишутся в новой квартире.
Что ж, мой полугодовой “отдых” близок к завершению. И еще, я интуитивно почувствовал, что это был последний столь продолжительный период моей жизни в родном городе.
А чтобы время пошло быстрей, пришлось вспомнить о мамином списке “Работа для Толика”. Похоже, другого Толика в обеих квартирах вплоть до следующего моего отпуска не найдется. И этот список так и будет расти и расти.
Апелляцию наш противник так и не подал. Отец попытался узнать, когда можно получить решение суда, но его лишь обнадежили обещанием, что это случится еще до новогодних праздников. Я оставил свой паспорт и доверенность отцу, и купил билет до Москвы.

За день до отъезда навестил кладбище. Перед тем, как надолго уехать из города, я всегда приезжал сюда, к моей любимой Людочке. За полгода, которые здесь не был, так и не обнаружил следов посещения могилы кем-нибудь из ее родственников. Памятник на новом основании теперь стоял надежно, но новая фотография на нем так и не появилась, и предназначенный для нее овал до сих пор зиял пустотой. Что ж, запишу в свой личный символический список “Работа для Толика”.
За час привел в порядок могилку и заказал рабочим окраску оградки.
“Что еще я могу сделать для тебя, любимая? Как жаль, что это уже ничего не изменит в опустевшей без тебя Вселенной. Я не смог сделать для тебя самого главного – спасти от неминуемой смерти. А все остальное – бессмыслица. Оно лишь пустяк для тщетного успокоения твоих родных и близких, которые еще помнят тебя. Ты где-то здесь, любимая, совсем близко от меня, но как далеки мы теперь друг от друга. Как бы хотелось, чтобы хоть на миг исчезла страшная бездна, разделяющая нас. Чтобы смог протянуть руку и снова ощутить тепло и нежность твоей руки, как тогда, когда часами сидел у постели, любуясь красотой, которую так и не смогла победить болезнь, но которую безжалостно уничтожила смерть. Но я помню твое цветение, мой самый яркий и неповторимый цветочек. Я помню тебя совсем маленькой хорошенькой девочкой, одетой в хлам с чужого плеча. Помню наши детские игры, и как я защищал тебя – свою младшую сестренку. Помню тебя маленькой мамой твоей двухлетней сестры. Помню, как мы вместе ухаживали за нашими малышами и играли с ними. Помню, как ты поразила своим блестящим выступлением на соревнованиях, а я понял, что люблю тебя, и буду сражаться за твою любовь хоть со всем миром. Помню нашу весну, когда впервые заглянул в твои глаза и утонул в них навсегда. Помню наши дни счастья, когда мы любили друг друга так искренне и так чисто, как бывает лишь, когда любовь взаимна. Помню решимость и одновременно слезы в твоих глазах, когда мы расставались на долгие годы, а я ничего не мог понять, что произошло, и почему ты так внезапно переменилась ко мне. Помню день нашей встречи через столько лет разлуки, искалечившей наши судьбы. Как же прекрасна ты была, любимая! Помню вечер, когда ты приняла мое предложение и стала моей невестой. Помню месяцы, проведенные у твоей постели, когда ты безнадежно болела, не жалуясь на судьбу. Помню наш последний разговор накануне твоей смерти. Ничто не подсказало тогда, что вижу тебя живой в последний раз. Ты простилась со мной без слез, с улыбкой, словно мы расставались ненадолго. Помню все наши разговоры в детстве и в юности, и в последний год твоей такой коротенькой жизни. Я помню все, любимая, и никогда не забуду ничего из того, что было связано с тобой. Потому что не было ничего ярче и светлей в моей жизни, чем наша с тобой дружба и наша большая любовь навсегда”, – мысленно говорил любимой, а, по сути, самому себе.
И снова заморосил затяжной осенний дождик, а я стоял и стоял у могилы моей любимой Людочки, ясно осознавая, что эта могила – самое дорогое, что оставляю в родном городе, который теряю окончательно и бесповоротно.