Шахматы, галстук и балалайка... 019

Молодость проходила в свободных чувствах. Любви, желаний, страсти. И ещё — в шахматах.

Была у нас четырёхкомнатная квартира, временами свободная от родителей!Полностью меблированная. Отдельный вход в каждую комнату — прихожая соединяла их, как перекрёсток. Две спальни, комната для гостей с диваном и зал. Большой, светлый, с окнами на центральную улицу, шумную и всегда с машинами.

В этом зале и собирались играть ночью в шахматы!

Но просто так не приходили. Был ритуал. Обязательный. Без него партия не считалась настоящей.

Трусы. На голое тело — галстук. Тонкий, чёрный, «селёдка». И шахматы на доске — чёрные и белые, выстроенные перед боем. А четвёртое — балалайка. Простая русская балалайка: одна палка, три струны. Ничего личного, ей богу!

Она была зовом. Запросом. Сигналом: «Всё, приходите все!».

Кто первым заходил в зал, брал балалайку и наигрывал. Не мелодию даже — так, намёк. Дребезжание по струнам, лёгкое, бодрое. И из других комнат выходили и шли на звук.

Садились за доску. Играли партию, другую... Не на время — на интерес. Поучиться, посмотреть, кто как думает. А после — шампанского по стаканчику. Без тостов, просто так. Потом разбегались по своим комнатам. Ну а в комнатах конечно были девушки!

Никто никому ничего не обещал. Никто никого не ждал. Но когда балалайка начинала говорить — все приходили. Потому что это было важнее слов. Это было приглашение в игру. В жизнь. В то, что нельзя объяснить, но можно почувствовать.

Шахматы учили думать. Галстук — быть собранным. Трусы — не прятаться. А балалайка — звать, не боясь отказа.

Прошли годы. Квартира осталась в прошлом. Галстук затерялся. Балалайка — тем более. Шахматы он перестал играть — не потому, что разучился, а потому, что перешёл на другие доски.

Теперь его игра называлась физикой. Белые фигуры — законы. Чёрные — факты. Доска — вечность. А зовом стала не балалайка, а тишина. Тишина, которая звучит в горах. Тишина, плотная, как вода. Тишина, в которой рождаются диссертации, стихи, рассказы.

Он сидел на веранде, пил кофе, смотрел на горы. Иногда ему казалось, что он слышит тот же звук: три струны, одна палка, дребезжание, которое говорило: «Всё, приходи».

Он улыбался. Потому что понимал: зов не изменился. Изменилась только доска.

Шахматы, галстук и балалайка остались в молодости. Но тот, кто научился откликаться на зов, остался навсегда.

Молодость прошла. Всё осталось в прошлом. Но иногда, когда он садился за рояль, когда писал новую диссертацию, когда слушал тишину, он слышал этот звук. Три струны. Одна палка. Зов, на который нельзя не откликнуться.