Глава 7. Этот День Победы!

Меж тем страна готовилась отметить юбилейную дату – тридцатилетие Победы в Великой Отечественной войне. Я хорошо помню, как пышно отмечали предыдущий юбилей – двадцатилетие. В училище это событие запомнилось тем, что неожиданно весь рядовой и офицерский состав был награжден правительственной наградой – специально выпущенной юбилейной медалью. А еще, что впервые за много лет в военном параде в Харькове участвовала техника.
После прохождения техники и спортивного представления мы несколько часов стояли в оцеплении между колоннами демонстрантов. Демонстранты были веселыми и нарядными. Народ действительно ликовал. Впервые за много лет люди, по призыву ветеранов, надели свои награды. Тогда очень многие из фронтовиков были не только живы, но и большинство из них еще работали.

В период службы на полигоне я попал в удивительную ситуацию – в городе Ленинске совсем не было участников Великой Отечественной войны. Первые ветераны полигона, среди которых, конечно же, были фронтовики, давно отслужили свой срок и уехали в родные места. А все, кто служил в мои годы, начинали военную службу уже после войны. И хотя некоторые офицеры носили боевые награды, все знали, что получили они их в мирное время. А потому все четыре года моей службы на полигоне праздник Победы отмечали так же, как любой другой праздник. Чествовать было некого.
Иная обстановка сложилась в нашем отделе, где, как оказалось, рядом с нами все еще работали участники войны. За неделю до майских праздников в коридоре вывесили стенд с фотографиями военных лет и кратким описанием боевого пути каждого. Понятно, что организаторы мероприятия не проверяли информацию, записанную, очевидно, со слов самих ветеранов. Да и не было в том никакой необходимости. Каждый из бывших воинов сообщил о себе то, что счел нужным. Важно, что все они были фронтовиками, а значит Победителями.
В первые дни у стенда толпились люди, с удивлением узнавая о сослуживцах то, о чем и не подозревали. Почитав статьи, многие тут же подходили к ветеранам, пожимали им руки и засыпали вопросами. А в курилке, как всегда, шло бурное обсуждение наиболее ярких эпизодов, ставших известными из статей или от самих фронтовиков, но чаще подробности были плодом воображения самих спорщиков. Так они, похоже, развлекались от скуки. И вскоре ветераны, войдя в курилку, с трудом узнавали в тех байках самих себя. В общем, мероприятие удалось.

Многие сотрудники отдела тогда впервые узнали, что в войну Бродский был офицером, начальником штаба зенитного дивизиона, что войну окончил в чине капитана, и что не все его ордена и медали получены исключительно за “космические” заслуги.
Удивил скромный старший инженер Некрасов, который рядовым прошел всю Отечественную, а после Победы воевал в Монголии и в Корее.
Но всех развеселила военная история начальника группы Бойкова, участника двух войн, награжденного медалями “За Победу над Германией” и “За Победу над Японией”. Оказалось, на первую войну он попросту опоздал – эшелон с пополнением успел доехать лишь до Польши, когда война окончилась. Эшелон вернули. А вскоре боевую часть, сражавшуюся в Германии, вместе с опоздавшим пополнением, направили на Дальний Восток. Но, так случилось, что накануне начала активных боев Бойков заболел дизентерией. А когда выздоровел, и вторая война окончилась. Его демобилизовали, но в оба наградных списка Анатолий Яковлевич “попал автоматически”. Рассказывал он об этом с юмором, нисколько не сожалея, что ему так и не довелось участвовать в боях.
– Хватило и маневров, – шутил Бойков, – Но в окопах все же посидел, пока не прохватило. Думал от страха.
Мы смотрели на этого добродушного великана, и нам трудно было представить, что он мог даже подумать тогда, в свои молодые годы, о каком-то страхе. Но мы-то не были на передовой и не сидели в окопах.
Около половины стенда было посвящено летчику-истребителю генералу Халутину, работавшему инженером в нашей поисково-спасательной команде. Его уголок украшали несколько снимков военного времени и большое фото генерала в парадной форме. Под ними располагалась карта-схема боевого пути части, в которой служил Халутин, дополненная воспоминаниями самого Александра Ивановича, прошедшего этот путь от и до. Удивляло лишь, что за всю войну летчик-истребитель сбил всего один вражеский самолет. Каждый, прочитав статью, почему-то тут же громко сообщал об этом всем, стоявшим у стенда.
– Ну и что здесь особенного, – подключился к разговору Некрасов, случайно проходивший по коридору и на минуту задержавшийся у стенда, – Я вот даже не знаю, попал ли хоть в одного фрица за всю войну. Стрелять, стрелял, а результатов не видел ни разу. А тут летчик целый самолет сбил и сам уцелел. Если бы каждый солдат хоть одного врага уничтожил, война сразу кончилась. А то сидишь в окопе, а над тобой железо летает. Иногда из окопа не высунешься. А тут самолет в небе. Весь на виду. Палят в него все, кому не лень. Вот где герои. Мы снизу только удивлялись. А вам одного самолета мало, – махнул рукой Кронид Ефимович и пошел дальше по своим делам.
“Конечно же, Некрасов прав. Плохой летчик до генеральского звания не дослужился бы”, – подумал я тогда и вряд ли когда еще вспомнил тот эпизод со сбитым самолетом, если бы злополучный самолет вдруг не стал странным образом размножаться. Правда, это случилось позже. Через год оказалось, что Халутин сбил два самолета – один лично, а второй в групповом бою. Еще через год самолетов стало три. А к тридцать пятой годовщине Победы Халутин преподнес целых пять лично сбитых самолетов.
– Результативный генерал. В год по самолету, да еще в мирное время, – пошутил старший инженер Миша Бычков, всегда подмечавший подобные факты. Но, после тридцать пятой годовщины стенд больше не вывешивали, а потому последнее достижение стало окончательным результатом Александра Ивановича. А жаль.

Неожиданно пришла мысль провести майские праздники в Харькове. Мне захотелось поздравить родителей-фронтовиков не открыткой, а лично. И не просто лично, а всей моей семьей. Очень хотелось еще раз попытаться наладить отношения матери с женой. Почти три года прошли с момента той единственной встречи, выявившей их взаимную неприязнь. С тех пор многое изменилось в моей жизни, а мать все это время в общении со мной упорно делала вид, что нет у меня никакой семьи. И еще я вдруг подумал, что матери, всю жизнь мечтавшей о дочери, было бы интересно увидеть, наконец, свою маленькую внучку, очень похожую на меня в том же возрасте. Как ни странно, мое пожелание нашло поддержку жены, и мы начали готовиться к поездке.
В ту короткую поездку отправились без громоздкого багажа, захватив лишь самое необходимое и скромные подарки. И вот первого мая мы втроем отправились во Внуково. Утро праздничной Москвы встретило нас пустыми автобусами, украшенными красными флажками, необычно свободным от транспорта Ярославским шоссе, полупустыми вагонами метро и, наконец, комфортабельным автобусом с десятком пассажиров, которые, судя по багажу, собрались, как и мы, куда-то лететь в такой знаменательный день.
Аэропорт дочери очень понравился. В ожидании нашего рейса мы с ней смотрели на взлетающие и приземляющиеся самолеты.
– И мы полетим? Как тот самолетик? – с удивлением спрашивала она меня после очередного взлетевшего самолета.
– Так и полетим, – отвечал ей всякий раз.
– А где наш самолетик?
– Готовится к полету. Пьет керосин и чистит перышки.
– Пьет керосин?!
– Да, Светик. Самолетики любят пить керосин, а не чай, как мы с тобой.
– А где у самолетика перышки?
– Вон там, видишь, самолетик распушился, – показывал я на самолет с выпущенными закрылками. Светланка с интересом разглядывала самолет.
В таких разговорах время ожидания пролетело незаметно, и вскоре мы попали в самолет. Дочь неотрывно смотрела в иллюминатор. Это “круглое окошко” ей очень понравилось. Понравились шторки, которыми можно было его закрывать. Она их тут же опробовала.
– А зачем надо закрывать окошко?
– Это когда солнышко будет слишком ярким.
– А где солнышко? – спрашивала дочь. Солнышка в Москве действительно уже с месяц не было видно. И даже праздничный день был пасмурным и прохладным. Мы двинулись в путь в плащах и куртках.
– За облаками всегда солнышко.
– Мы полетим за облаками?
– Да. Выше облаков. Облака будут внизу.
– Внизу?!
– Да. Внизу, под нами. Скоро все увидишь. Вот уже самолетик заводится, – отвечал я на бесконечные вопросы дочери, а мысли уже были в Харькове.
Как нас встретят? Новым адом, как три года назад, или мать все же смягчится, познакомившись с внучкой?

Наш короткий полет прошел замечательно. Светланка была поглощена новыми впечатлениями. Ее не укачало даже при посадке. И вот за час с небольшим мы переместились из пасмурной Москвы в солнечный Харьков. Пришлось тут же сбросить плащи и куртки.
Нас не встречали. В телеграмме мы лишь сообщили о приезде, не указав ни вид транспорта, ни номер рейса. Дочь, утомленная ранним подъемом и перелетом, в автобусе крепко уснула. Она не проснулась ни при пересадке в троллейбус, ни по дороге от остановки до дома. И лишь когда я уложил ее на диван, она мгновенно открыла глаза и тут же вскочила на ноги.
– Папа, мы уже в Харькове?
– В Харькове, Светик, в Харькове, – ответил ей.
– Надо же. Разбудили. Пойдем, пусть поспит, – расстроился отец, готовивший вместе с Таней импровизированную постель.
Но я уже знал, теперь дочь не уснет ни за что. Она уже отдохнула и была готова осваивать незнакомую обстановку. Вряд ли она осознавала пространственные масштабы нашего путешествия. Скорее всего, часовой перелет показался ей чем-то вроде такой же по времени поездки в метро к нашим родственникам, разбросанным по окраинам гигантской Москвы. Но в метро, в отличие от самолета, ее укачивало, впрочем, как и во всем остальном наземном транспорте, и всю дорогу она, как правило, крепко спала. Но, стоило только спящую дочь положить в ее кроватку, она сразу просыпалась.
Светланка, конечно же, оказались в центре общего внимания. К нашему с Таней удивлению, это ее ничуть не смущало. Похоже, я неплохо подготовил ее к тому, что в Харькове она увидит много незнакомых людей, которые захотят с ней познакомиться. Очень удивил известием, что ее бабушка и дедушка, к которым она поедет, это мои мама и папа.
– Мой дедушка твой папа? – с искренним недоумением спросила дочь, узнав необычную для нее новость, и не дожидаясь ответа, рассмеялась.
Вскоре нас усадили за праздничный стол. Пошли обычные застольные разговоры обо всем на свете. Но шестым чувством постоянно ощущал какую-то напряженность. Исходила она явно от матери.
Нет, похоже, ничто не сможет поколебать ее первоначального мнения о невестке. При встрече она холодно поприветствовала Татьяну, без энтузиазма поцеловала ребенка, а за столом сидела молча, внимательно вслушиваясь в разговоры, но, не принимая в них участия. Что ж, как-нибудь продержимся эти праздничные дни, а вот предстоящий летний отпуск придется проводить где угодно, но только не в Харькове.
Удивило, что за весь день к нам так и не подъехали Саша с Тамарой и племянником Сережей. Когда поинтересовался у отца, почему их нет, выяснилось, семья брата на праздники уехала в Кораблино – к родителям Тамары. Обидно. Так хотелось посмотреть, как они устроились в отремонтированной квартире. Но оказалось, проблем нет, и мы хоть завтра сможем съездить на старую квартиру.

Когда приехали на место, оказалось, мама забыла ключ от двери. Не беда, эту дверь мы с Сашкой уже давно научились открывать без ключа. Поколдовав минут пять с замком, к всеобщему удивлению легко вскрыл квартиру.
– Это что, каждый, кому не лень, может так открыть нашу дверь? – обеспокоилась мама.
– Ну, не каждый. Для вора любая дверь не помеха, а такая – семечки. Только вряд ли кто сюда полезет, – успокоил мать.
Однако состояние квартиры поразило. Впечатление, что здесь что-то впопыхах искали. Все вещи разбросаны. Один из плафонов люстры разбит. От него осталась лишь часть фрагментов, но осколки с пола аккуратно убраны. Зато вся кладовая оказалась доверху забитой вещами. Приглядевшись, легко опознали вещи Шурика.
Отлегло. Только, где сам Шурик? Поразмыслив, пришли к выводу, что, скорее всего, уехал с ребятами в Кораблино. Снова встал вопрос, что делать, когда вся команда вернется после праздников. Мы не стали убирать следы “погрома”. Я аккуратно закрыл дверь на замок, и мы вышли во двор.

– Толик! Та чи це ты?! – тут же бросилась к нам вездесущая тетя Липа, “гроза” нашего двора, жившая в доме напротив, – А це твоя дытына? Гарна дивчина, – одобрила она, – А дэ твоя жинка? – спросила она, не обращая внимания на стоявшую рядом Татьяну. Впрочем, не удивительно – ведь в наш первый приезд мать в качестве моей жены представила им Валю-Валентину, а Таню определила, как ее подругу. Все это безобразие происходило в присутствии Вали, молча согласившейся с нелепым сообщением “свекрови”, что она, якобы, “ждет моего ребенка”. Тот разговор услышал совершенно случайно и был возмущен беспардонным враньем матери и предательским поведением Вали.
И вот через несколько лет перед взором любопытной тети Липы возник мой ребенок, а вместо моей жены – ее подруга! Сколько же домыслов тут же возникло в пустой головенке этой старой девы. Хорошо еще, Таня плохо понимает украинскую речь, чем и воспользовался:
– Вид цих жинок можно з глузду зъйихаты. Спытайтэ в моейи мамы. Он вона сюды йдэ, – показал в сторону приближающейся матери, подхватил на руки Светланку, и мы быстренько двинулись к лавочке у асфальта.
– Что это за тетка и о чем вы говорили? – спросила Таня, едва присели, – Я ничего не поняла. А почему ты от нее сбежал?
– Это тетя Липа, наша генеральная сплетница. С ней лучше не общаться. Она, правда, и без того нафантазирует немало, но лучше держаться подальше. Сказал ей, что от таких женщин можно с ума сойти и направил ее к матери, – удовлетворил любопытство жены.

“Людочка, любимая, я снова в родных местах, на нашей лавочке, где в тот памятный августовский вечер впервые мысленно поцеловал тебя. За много лет здесь ничего не изменилось. Только подросли деревья, да рядом бегает и прыгает, развлекая себя, моя маленькая доченька Светланка. Ее мама незаметно для меня куда-то исчезла, похоже, по своим делам. А посреди двора тетя Липа о чем-то громыхает с моими родителями. И все здесь так, как было тогда, когда яркими цветами расцветала наша с тобой юность. До сих пор все, что было, как-то существует. И лишь тебя больше нет в этом мире, первая любовь моя.
Но, ты видишь, я все помню. Все-все. Вот он справа, через дорогу, почти у входа в твое общежитие – наш любимый клен. Помнишь, как однажды ты попросила меня принести букетик его желтых листьев? Это было тогда – в твою последнюю осень. Как ты радовалась, получив тот скромный, но очень дорогой для тебя подарок. Ты обняла мой осенний букет, словно старинного друга. Ты перебирала его листочки и, похоже, разговаривала с каждым из них. В тот момент ты была так счастлива.Прости меня, любовь моя. Прости за все, что я так и не смог спасти тебя”, – мысленно обратился я к любимой в наших памятных местах, где, казалось, она могла меня услышать.

Я снова посмотрел на клен, но не увидел ничего за пеленой внезапно подступающих слез. Закрыл глаза и незаметно для дочери смахнул выкатившиеся слезинки. Людочка так любила это деревце, а, скорее всего, место, где оно росло. Ей казалось, что так здесь было всегда, сколько она себя помнила.
“Спасибо тебе, наш маленький дворик и всему, что тебя окружает, всему-всему давным-давно знакомому и дорогому до слез. Спасибо, что самым непостижимым образом вы храните память обо всем, что здесь когда-то происходило со мной и дорогими мне людьми. Спасибо, что только здесь можно так ясно и различимо вновь услышать наши звонкие детские голоса и наши пылкие юношеские споры. Спасибо, что вы еще помните мою любимую Людочку, которую мне уже не забыть никогда, сколько бы лет не отпустила судьба”, – от души благодарю я родные места, где прошли наши детство и юность.

Оставшиеся дни перед праздником Победы прошли в будничных хлопотах. Я постарался максимально сократить оба маминых списка “Работа для Толика”, для чего пришлось пару раз съездить в сад. В весеннем саду еще не было ничего, но он поразил жену и дочь необычайно пышным цветением. После холодного московского послезимья наши цветущие сады под безоблачным майским небом показались им южным раем.

И вот он настал – “этот День Победы”. В честь праздника отец впервые надел подаренный мной костюм. Сколько помню отца, он всегда носил только военную форму, даже в домашней обстановке. И вот совсем недавно, накануне Первомая, его “проводили” на пенсию. В отместку за квартирные дрязги, грубо нарушив традиции, ему так и не присвоили майорского звания, а потому отец потерял право ношения военной формы “на гражданке”. И тогда он “переоделся” в штатское – просто споров знаки различия и сняв с фуражки кокарду. Так он и ходил все эти дни, не признавая никакой иной одежды. Так что мой подарок подоспел к сроку.
Еще вечером, накануне праздника, отец тщательно выгладил костюм, а потом весь вечер прилаживал к нему свои награды.
– Толя, а ты почему не готовишься к празднику? Где твои медали?
– Батя, не смеши меня. Что у меня за медали? Полный комплект юбилейных наград.
– Мальчишка! Любая медаль – это Правительственная награда. Ее не всякому дают. А у тебя еще и Ленинская медаль – “За воинскую доблесть”. Даже у меня такой нет. А вот тебя, дурака, наградили. Много ты понимаешь в наградах, сынок, – разворчался отец.
Не знаю, почему, но он и его коллеги-ветераны очень остро восприняли тот факт, что Ленинской юбилейной медалью награждали “по разнарядке” – на подразделение приходилось строго определенное количество медалей. А потому во многих подразделениях выделенных наград хватило лишь на начальство. Ветераны обиделись, написали коллективную жалобу, но, увы, без последствий.
– Батя, зачем тебе Ленинская медаль? У тебя “Красное знамя”, “Звездочка”, “За отвагу” и еще куча боевых наград. Целый иконостас. Весь пиджак сегодня продырявишь. Есть на что посмотреть. А мне хвалиться нечем.
– Дурак ты, Толя, хоть и с высшим образованием. Ленинская медаль висит слева, совсем как “Звезда Героя”. А ты, говоришь, пустяк, – продолжал ворчать отец, прилаживая меж тем свой иконостас к неудобному для этих целей штатскому пиджаку.

Прямо с утра всем семейством направились в центр города. Транспорт ходил лишь до места сбора колонн демонстрантов. Дальше пошли пешком. Вскоре добрались до улиц, перекрытых грузовиками и милицейским оцеплением. За оцепление никого не пускали, вплоть до окончания военного парада. Здесь и пригодились “корочки” отца. Пройдя через ряд оцеплений, мы оказались на центральной улице города, причем, достаточно близко от площади. Дальше пускали только по спецпропускам.
Вскоре по направлению к площади двинулись колонны участников военного парада. Мимо нас по освобожденной от потоков транспорта Сумской улице прошли “коробочки” нашего училища. Восемь лет назад в последний, седьмой раз я прошел в такой же коробочке, с десантным автоматом Калашникова на груди. Рядом шли мои товарищи, а впереди – наши наставники: начальник факультета, начальники курсов, курсовые офицеры. А тут вдруг с грустью удостоверился, что не увидел ни одного знакомого офицера, не говоря уже о слушателях. Все правильно – смена поколений. Лишь Знамя училища все то же. Я кивнул ему, как единственному старому знакомому.
Едва прошли войска, двинулись колонны школьников – участников спортивной части праздника. И это знакомо. В пятом классе я попал в сводный отряд барабанщиков и горнистов. Отряд открывал спортивную часть праздника, и выходил на площадь сразу после прохождения военного оркестра. В тот раз впервые, хоть издали, увидел настоящий военный парад.
А в седьмом классе, когда занимался в гимнастической секции “Динамо”, меня включили в состав большой группы гимнастов, синхронно выполнявших на площади разнообразные перестроения и простейшие упражнения. Как давно все это было. Вот и сейчас за полчаса передо мной торжественно прошагала моя военная молодость, а за ней, в нарушение обычного жизненного порядка – пионерское детство и комсомольская юность.
За спортсменами подошли и встали, в ожидании своей очереди, организованные колонны нашего района, заполнив все пространство улицы гигантскими красными знаменами, транспарантами и прочими яркими многоцветными атрибутами праздника. В ожидании движения колонн, группы ветеранов пели песни военных лет, или лихо отплясывали под музыку многочисленных духовых оркестров. В тот день равнодушных или хмурых людей в орденах и медалях я не видел.
Примерно через час, когда завершились военный парад и спортивные выступления, колонны трудящихся двинулись, наконец, в сторону площади. Конечно, можно было, как в детстве, потихоньку присоединиться к какой-либо из организаций и пройти вместе с демонстрантами через площадь. Увы, сейчас такого желания не было. Мы еще немного посмотрели на демонстрацию и заторопились домой, где нас ждали гости и праздничный стол.

Гости оказались самыми неожиданными. По давней традиции, возникшей еще во времена полного отсутствия иной связи, кроме почтовой, в гости друг к другу ходили без всякого приглашения, как придется. Но, помнится, гостям всегда были рады. Особенно в праздники, когда в любом доме желанным гостем мог легко стать даже случайный человек, перепутавший адрес.
Первой возникла тетя Оля Руголева. Мне кажется, ее маленькую семью я знаю столько, сколько помню себя. Наши семьи дружили еще с лагерных времен. Муж тети Оли – дядя Петя – в лагере был непосредственным начальником моей мамы. Для нее он на всю жизнь так и остался эталоном настоящего мужчины.
Единственным пятнышком в биографии дяди Пети мама считала его странную женитьбу. Конечно, мне трудно представить тетю Олю молоденькой девушкой, но мне кажется, она вовсе не была дурнушкой и дурочкой, какой ее всегда представляла мама. Я думаю, это было лишь мнением замужней женщины, конечно же, тайно в него влюбленной. Тетя Оля была женщиной своеобразной, манерной, какими обычно и показывали в кино старорежимных барынек или жен высокопоставленных советских тузов. К тому же, из-за своего французского, по-русски она, сколько ее помню, говорила с легким французским прононсом, что очень раздражало мою мать. Но, как я понял, тетя Оля раздражала ее в принципе.
Семья Руголевых так и осталась бездетной. Помню, как однажды они пришли к нам с дикой просьбой – усыновить нашего новорожденного младшего брата. Естественно, им отказали. Правда, вместо ребенка им тогда подарили нашего с Сашкой маленького щенка.
Полгода назад умер дядя Петя, а чуть раньше – наша собачка. И в тот праздничный день тетя Оля вспомнила о нас.

Не успел поговорить с тетей Олей, как в квартиру с шумом ввалился дядя Володя Макаров. Что это был именно он, догадался по истерическому визгу мамы – дядя Володя обожал щипать знакомых и даже малознакомых женщин, а за столом рассказывать веселые, не совсем приличные анекдоты. Как ни странно, ему это всегда сходило с рук. Более того, он нередко становился душой любой компании, а “ощипанные” женщины его просто обожали, прощая дикие выходки и скабрезности, густо украшавшие его застольные речи.
– Ты один? А где Нина и Борис? – спросила мама.
– Нина осталась с ним дома. Он, видите ли, немного приболел. А у меня – праздник. Мне болеть некогда. Ну, где там Афанасий? Где ребята? А это, похоже, жена Толика? – спросил дядя Володя, и я тут же услышал визг ощипанной Татьяны.
Дядя Володя звезд с неба не хватал. Еще до войны он окончил семь классов средней школы в Ленинграде, где родился и вырос. Волей случая оказался за линией фронта – в партизанском отряде. Уже после снятия блокады Ленинграда узнал, что в осажденном городе погибли его родители и все родственники. Прямо из партизанского отряда дядя Володя добровольно ушел на фронт и воевал до Победы, После войны он продолжил военную службу. Так и оказался в охране лагеря военнопленных.
В лагере дядя Володя какое-то время служил под началом моего отца. А поскольку оба были фронтовиками, между ними быстро установились особые отношения.
Тетя Нина – жена дяди Володи – происходила из профессорской семьи, но война помешала ей даже окончить школу. Она с детства хорошо знала немецкий, а потому, прибавив себе пару лет, добровольно оказалась в войсках НКВД. В августе сорок третьего, когда освободили родной Харьков, тетя Нина, по ее просьбе, была направлена переводчицей в лагерь военнопленных. Там она и познакомилась с веселым молодым сержантом Володей Макаровым. Долгое время семья Макаровых была бездетной, а потому я быстро стал ее любимцем.
Макаровы жили не в лагере, как большинство персонала, а у родителей тети Нины – в старинном доме недалеко от лагеря. Похоже, интеллигентным родителям не нравился несдержанный на язык, малообразованный зять. Дядя Володя отвечал им тем же. После демобилизации он работал слесарем на завод “Авторучка”.

До войны тетя Нина окончила лишь 7 классов средней школы. но как она не уговаривала дядю Володю учиться с ней в вечерней школе, тот категорически отказался. Через три года упорной учебы она получила великолепный аттестат и знания, позволившие ей поступить в институт на вечернее отделение. Через пять лет у нее уже был заветный диплом с отличием. И снова, как пять лет назад, передовой мастер цеха завода “Авторучка” отказался стать школьником, придумав очередную отговорку.
Тетя Нина меж тем уже года два успешно работала в научно-исследовательском институте. Едва она стала дипломированным специалистом, институт тут же направил ее в аспирантуру, и года через три тетя Нина блестяще защитила кандидатскую диссертацию. Тема диссертации была настолько актуальной, что в институте создали профильный отдел, который она возглавила. Постепенно тетя Нина стала заметной фигурой, причем не только в своем институте.
А дядя Володя совсем загрустил. Успехи жены его доконали. Красивая тетя Нина всегда привлекала внимание мужчин, но в молодости дядю Володю это мало волновало – он и сам был недурен собой. Теперь же их бездетная семья стала явно неравнопрочной. Это было заметно даже нам, детям.
– Не знаю, что с Володей делать, – пожаловалась она как-то маме, – Мне стыдно с ним в приличном обществе появляться. Надоели его пошлые анекдотики. Мои ученые смотрят на него, как на дурака. А он этого даже не замечает.

Последней приехала тетя Дуся Худолей из Покотиловки. Она единственная из всех наших гостей не работала в лагерях. Там работал ее муж – плюгавенький, но очень себялюбивый и заносчивый мужичонка. Он, как и мой отец, был в младшем офицерском звании.
Как случилось, что красивая тетя Дуся стала его женой, удивляло всех. Сходились в мнении, что виной всему – ее малограмотность, а отсюда неуверенность в себе.
Когда расформировали лагеря, Худолей долго уговаривал отца ехать в Магадан, куда вербовали всех оставшихся не у дел работников лагерей военнопленных. И многодетная семья Худолея с малолетними детьми на целых три года уехала в дальние края.
Хорошо помню их возвращение. Тогда едва взглянув на Худолея, я сразу понял, почему год службы в Магадане засчитывают за два. Маленький, лысенький, с морщинистым лицом, сверкая золотыми зубами, он бахвалился кучей заработанных там денег.
Дети Худолея, которых увидел впервые, оказались вовсе не малолетними. Младшая дочь Милка – старше меня года на четыре, а Стасик и Рая вообще показались взрослыми.
Примерно через месяц тетя Дуся приехала к нам одна. Из разговора, который взрослые уже не скрывали от нас, стало ясно, что деньги окончательно испортили Худолея. А через полгода мне довелось прожить в этой семье почти месяц. Тот месяц показался мне годом.
– Кто же мне теперь поможет по немецкому? С кем я буду ходить на рыбалку? – искренне огорчился Стасик, – Приезжай к нам, Толик. Не забывай, – пригласил он.
Увы. С тех пор я никогда больше не был в Покотиловке. Лишь с теплотой смотрел на знакомые места, изредка проезжая мимо в электричке или в поезде. И Стасика я так больше и не видел, лишь узнавал от тети Дуси новости о нем, да передавал приветы.
А Милочка раза два-три приезжала к нам с тетей Дусей. В первый раз она приехала уже взрослой девушкой. Ей было около восемнадцати.
– Привет, братик, – смеясь, подала она руку, – Ну, как, все учишься?
– Привет, сестричка. Учусь, – ответил ей.
– Наверное, уже подружка есть. Как зовут? – улыбаясь, спросила она. Не знаю почему, но сказал ей правду, которую ни за что бы не рассказал никому другому.
– Есть. Зовут, как тебя, Людочка. Только не говори, пожалуйста, никому, – попросил Милочку.
– Не скажу, – пообещала она и, похоже, сдержала слово, – Значит, Людочка, – как-то особенно улыбнулась она мне тогда и, не говоря больше ни слова, ушла к нашим мамам.
В следующий раз она заезжала к нам со своим маленьким ребенком. Это было, когда я учился в институте и уже много лет страдал от неразделенной любви.
– Ну, как Людочка? – спросила тогда Милочка, – Дружите?
Я лишь горестно махнул рукой. Милочка все поняла без слов и больше не стала спрашивать меня ни о чем.

И вот мы, наконец, за праздничным столом – наша семья и старинные друзья нашей семьи, знакомые с детских лет. Мы за одним столом с людьми, для которых праздник Победы – их личный праздник, который они выстрадали и завоевали вместе со страной. Они не жалели для Победы ничего – ни времени, ни здоровья, ни самой жизни. Всем им повезло – они остались живы и вот вместе с нами, не знающими той войны, праздновали тридцатилетие Великой Победы.
Мы сидели за праздничным столом. Люди, как люди. Произносили тосты, пили, ели. Я смотрел на отца, на дядю Володю, на маму. Тридцать с лишним лет назад они с оружием в руках защищали Родину. Тетя Дуся и тетя Оля не воевали, но они сполна хлебнули ужасов немецкой оккупации. А сейчас они спокойно говорили обо всем, что угодно, кроме войны. Они радовались этому празднику как-то привычно, обыденно, как и любому другому. Не знаю, что творилось в их душах, но внешне они ничем не выдавали своих чувств. А может, так и надо? Ведь для людей, выживших в войне, каждый день – праздник.
Наконец застолье позади. Все разбрелись по комнатам, по углам, образовав группки по интересам. В любой праздник я всегда люблю именно эту его часть, когда все раскрепощаются, и начинается самое интересное – непринужденное общение. Тут иногда узнаешь такое, о чем никогда не прочтешь ни в какой книге.
Отец, дядя Володя и я так и остались за опустевшим столом. Мама, тетя Дуся и тетя Оля переместились на кухню. Татьяна с Володей и Светланой перешли в комнату Володи смотреть альбомы фотографий.
– Ты знаешь, Афанасий, кого я встретил позавчера? – спросил дядя Володя отца.
– Ну?
– Не поверишь. Помнишь Ганса Мильха? Из Баварии. Ты одно время его разрабатывал. Должен помнить.
– Конечно, помню. Я его в Германию отправлял. Сам отвозил. И где же ты мог его встретить?
– Посмейся. У лагеря. Соскучился, похоже, фриц по лагерной жизни. На воспоминания потянуло.
– У какого лагеря? Как он туда попал? Ты не путаешь, Володя?
– Ничего не путаю. Сам с ним разговаривал. Оказывается, еще что-то помню. Так вот. Стою, как всегда, у автодорожного института. Торгую ручками. Смотрю, подходят два фрица. Балакают по-своему. Слышу, один другому говорит: “Здесь был лагерь. Точно помню”. И стоят, смотрят. Интересно, думаю, кто это помнит? Присмотрелся – Мильх. Немного пополнел, постарел, но он. Подхожу сзади: “Хэндэ хох!” Даже не вздрогнул, гад. Обернулся, улыбается. Узнал, оказывается. Руки протягивает. Поздравляю, говорит, с вашей Победой. Мне, конечно, его поздравления до лампочки, но приятно. Все-таки побежденный враг поздравил. Не хухры-мухры. Как, спрашиваю, здесь оказался? Не шпион ли? Смеется. Приехал, говорит, к вам в гости в Москву, туристом. Попросил разрешения съездить в Харьков, посмотреть на лагерь, где много лет был в плену. Разрешили. Спросил меня, как живу. Что ответить? Сам знаешь, как мы все тут живем. Сказать, что вот докатился – торгую крадеными авторучками? Стыдно. Ответил, хорошо. Пусть завидуют фрицы. Так, из любопытства, спросил о его делах.
– Что спрашивать. И так ясно. Нищий за границу не поедет. Да еще на лагерь посмотреть.
– Это точно. И знаешь, что рассказал?
– Интересно. Он, насколько помню, из рабочих, но с образованием. Потому и вербовали.
– Ну и зря, Афанасий. Буржуем оказался твой рабочий. Я, правда, половину не понял. Почти забыл немецкий. Но у него оказался разговорник. Занятная штучка. Маленькая такая книжечка. Он в нее смотрит и по-русски шпарит. Плохо, конечно, но понятно. Так и разговаривали. Где по-русски, где по-немецки.
– Это, Володя, ты не в курсе. В войну и у немцев, и у нас такие разговорники были. В основном, у офицеров. Когда ротой командовал, у меня был такой.
– Где ж мне знать? Я с ними только в лагерях заговорил. А так разговор был короткий. Так вот, Афоня, этот твой рабочий, оказывается, получил в наследство пивзаводик. Небольшой, говорит, но прибыльный. Сына поставил управляющим, а сам теперь катается по миру. Все, говорит, объездил. А сначала, говорит, пришлось поработать. Как вернулся из плена, сразу же обзавелся домиком, мебелью, машиной. Взял все сразу, но в кредит. А потом всю жизнь выплачивал. Только выплатил, а тут наследство привалило. Дядя ему оставил. Теперь, говорит, и сам не тужу, и есть что детям оставить. А мы, Афоня, что с тобой своим детям оставим? Дырку от бублика? Вот тебе и победители. Фрицы войну проиграли, а лучше нашего живут.
– Это ты, Володя, не прав. Не все там хорошо живут. Да и мы детей не обделили. Мы им образование дали. Пусть теперь сами зарабатывают.
– Кому ты дал образование, Афоня?! Не смеши. Толик сам всего добился. Он парень толковый. Я это всегда говорил. Сашке оно без надобности. А Володя еще только собирается учиться. Ну, и что ты им оставишь? А что я своему Борьке оставлю? Тещину квартиру?
– Ладно, Володя, ты, что умирать собрался – о наследстве заговорил? А еще, что он рассказывал? Или только про свой пивзавод?
– Да нет, почему. Не только. Они, оказывается, ежегодно собираются – все их бывшие фронтовики. Независимо от званий. Что уж они там отмечают, не знаю. Но о многих порассказал. Все, оказывается, живут совсем неплохо – не то, что мы. Вот спрашивает он меня, где работаю, кем. Мастером, отвечаю, на заводе… О-о-о, говорит. У немцев, сам знаешь, мастер это человек. А скажи ему, сколько получаю, не поверит. Авторучку ему подарил. Краденую. Нес на продажу, чтобы пивка попить. А у него целый завод. Пей – не хочу. Хоть залейся этим пивом. О Нине спросил. Оказывается, помнит ее. Ученой, говорю, стала. О-о-о, говорит. А она меньше моего получает. Потом о тебе спросил. Тебя-то он запомнил. Извини, Афанасий, но я тебе майорский чин присвоил. А то совсем неудобно перед фрицем. О-о-о, говорит. Ладно, думаю, пусть знает наших. И не хвалится своим наследством. Правильно?
– Конечно, правильно, Володя. Хоть и обидно. Так и не дали майора из-за этой квартиры, будь она неладна.
– А я так тебе скажу, Афанасий. Ни черта я в этой жизни так и не понял. Воевали мы с тобой, жизней не жалели. Работали всю жизнь – не работали, а вкалывали. Жили, где придется, и как попало, и до сих пор живем все так же. Думаешь, дети будут жить иначе? Хрен там. Вот, Толик, сколько ты, к примеру, получаешь в своем КБ?
– Сто шестьдесят, дядя Володя. Но, я пока только старший инженер.
– Вот-вот! Старший инженер! И это, в таком КБ! Сколько лет надо было учиться, чтобы получать меньше простого рабочего в Германии. Коммунизм нам обещали. К восьмидесятому году. Теперь уже не обещают. Поняли, что ничего не изменится за оставшиеся пять лет. Ничего. Работайте, говорят, для будущих поколений. Терпите трудности. Зато ваши дети будут жить лучше. Мы и работаем. И немцы тоже работают. Только они работают конкретно – для себя и для своих детей. А мы – для развивающихся стран Азии и Африки. А еще – на пушки, танки, самолеты. Сколько живем, все к войне готовимся. С кем? Оказывается, со всем миром. И мы работаем, и наши дети, и внуки будут работать, и правнуки. А теперь еще этот Космос придумали. Скажи, Толя, сколько он денежек требует? Да туда их можно валить, как в прорву. И все будет мало. И валят.
– Чем ты, Володя, недоволен? Германия – богатая страна, да и немцы – люди другие. Что тут сравнивать?
– Германия богатая? Да ты что, Афанасий? Нефти нет, леса нет и еще много чего нет, что у нас есть. А люди? Они, сам знаешь, как и повсюду – разные. Вспомни Бауэра. Лодырь, каких у нас еще поискать. Да и Германию, сам видел, как разрушили в войну. И потом, сколько всего вывезли оттуда. И мы, и союзники. Как же так получилось, что они все восстановили и дальше пошли, а мы по-прежнему квакаем в своем болоте? Так чем же мне быть довольным? Тем, что мы их победили? Этим я, пожалуй, доволен. И это все. А вот жизнью своей, твоей и всех людей наших не доволен. Живем на жалкие крохи от получки до получки. И все во имя призрачной идеи. Не могу я быть довольным. Уволь.
– Увольняю, – сказал отец, и оба спорщика рассмеялись. Праздник все-таки.

И пошли обычные разговоры ни о чем. Мои попытки вернуть ветеранов в русло воспоминаний не увенчались успехом. Похоже, в этот праздник они не хотели не только говорить о войне, но и смотреть телепрограммы и слушать радиопередачи, почти все посвященные военной тематике.
Едва собрались выпить еще по одной, на кухне послышались возмущенные крики женщин. На всякий случай быстро поставили стаканы, но шумная перебранка продолжалась.
– Толик, глянь, что там, – попросил отец.
Едва вышел из-за стола, как из кухни выскочила возбужденная тетя Оля. Она стремительно проскочила мимо меня в комнату, схватила свою сумочку и бросилась к выходу. Мы молча, с недоумением смотрели на нее.
Около меня тетя Оля на мгновение остановилась.
– Толик. Ты настоящий человек, как мой Петя. Он был благородным, несмотря на происхождение. Он не бросил меня, когда узнал, что у нас не будет детей. А у тебя такая дочь. Не слушай никого. Живи своим умом и береги семью. Счастья тебе, – сквозь слезы проговорила она и стала лихорадочно открывать входную дверь, путаясь в незнакомых замках и щеколдах.
– Тетя Оля. Что случилось? – спросил ее, хотя уже понял причину ссоры подруг. Наконец тете Оле удалось открыть дверь.
– Ноги моей больше не будет в этом доме! – крикнула она в сторону кухни и вышла на улицу.
– Скатертью дорога! – раздался из кухни голос матери.
– Что случилось? – вышли в коридор отец с дядей Володей и Володя с Татьяной.
– Ничего не случилось, – показались из кухни мать с тетей Дусей, – Правда всем глаза колет. Вот и бзыкнула барынька. Ничего. Пусть катится. Сравнения ей, видите ли, не понравились. Знает кошка, чье мясо съела. Такому человеку жизнь загубила.
– Нашли время считаться. Праздник у всех, а они скандал устроили, – высказался отец.
– Мы не скандалили. Мы разговаривали о жизни. Ей тема не понравилась. Видно, задела за живое. Ушла и ушла, – пояснила мать.
– Знаю я вас, кумушек. Наверное, всем косточки перемыли, – включился в разговор дядя Володя, – Ладно, поеду домой. Меня там заждались, – неожиданно засобирался он.
Все. Праздник кончился. Так внезапно и так нелепо.
Оставшиеся снова сели за стол, но праздничное настроение улетучилось. Все сидели с пасмурными лицами. Общий разговор не клеился. А наступившая гнетущая тишина вскоре сменилась диалогом двух воинствующих фурий – моей матери и тети Дуси.
Они мастерски разыгрывали спектакль, цель которого была очевидной – спровоцировать семейный скандал и в очередной раз попытаться поссорить меня с женой.
Первой не выдержала Татьяна. Нет, в тот раз она не сорвалась и не позволила втянуть себя в бессмысленный спор, в котором силы были явно не в ее пользу. Она молча ушла в другую комнату собирать вещи и укладывать спать Светланку.
– И эта ушла. Тоже правда не нравится, – обращаясь ко мне, не преминула подчеркнуть свое “правдолюбие” мать. Я молчал.
– Не нравятся мне такие люди, – тут же поддержала ее тетя Дуся, – В глаза не глядят. Все хитрят. Не люблю хитрых людей, – обозначила она свое отношение к моей жене. Я молчал.
– Видишь, Дуся, не хотят с нами разговаривать. Правда глаза колет, – уже явно повторялась мать. Я по-прежнему молчал. Не было никакого желания окончательно испортить этот праздничный вечер и накануне дня отъезда поссориться с матерью и тетей Дусей. Я встал и ушел к Татьяне и дочери.
А за столом прорвало. Зашумел отец, урезонивая распоясавшихся женщин. В разговор включился Володя, которому уже давно не нравились очевидные провокации матери.
– Послушай, о чем говорят, – попросила жена.
– Не все ли равно. Пусть говорят. Давай спать. Завтра рано вставать. Кончился, наконец, этот отдых.

Ночью мне приснилась заплаканная тетя Оля.
– Не слушай свою мать, – убеждала она, – Людочка это твоя любовь на всю жизнь. А она хочет разрушить эту любовь. Ей никогда не нравилась Людочка. Не сама по себе, а из-за ее происхождения. Все, Толик. Я ухожу от вас навсегда. А ты помни свою любовь. Не забывай никогда, – напутствовала она меня и медленно растворилась, все равно как Людочка, когда она приходила ко мне в моих снах.
Я проснулся. Сердце стучало как колокол. Не знаю, почему, но вдруг отчетливо почувствовал, что вчера действительно видел тетю Олю в последний раз.
Долго лежал без сна, вспоминая юность и мою любимую Людочку. Было горько оттого, что в этот мой приезд так и не удалось навестить ее могилку. Ведь я не знал, когда теперь попаду в родной город. Но, был уверен, что в этом году в Харькове уже не буду.
И снова сморил сон. На этот раз приснилась тетя Дуся. Она слащаво улыбалась. Впервые она была мне откровенно неприятна.
– Ты помнишь мою Милочку, Толик? Она и есть Людочка. А все остальное – твои выдумки, – изложила она странную мысль, – Твоя хитрая жена это знает, а потому никому не смотрит в глаза, иначе все догадаются, что она скрывает от тебя. А ты ее защищаешь. Ты такой же дурак, как и дядя Петя, царство ему небесное, – закончила она и также, как чуть раньше тетя Оля, медленно растаяла.
Я проснулся и больше так и не уснул, обуреваемый противоречивыми мыслями. Жаль, что не вышел попрощаться с тетей Дусей, когда она уезжала в свою Покотиловку. Я уже не сомневался, что и с ней мы больше никогда не увидимся. Но, после того, как она выступила союзницей матери в деле, которое ее никак не касалось, мне не хотелось ее видеть.
Утром мы стремительно собрались и были готовы к отъезду в аэропорт. Только что проснувшийся озабоченный Володя и мрачные родители, похоже, готовились нас провожать, тем более, что аэровокзал был в получасе езды от дома.
– Не обижайтесь, если что не так. Мать – кривая мельница. Сегодня поругает, завтра приголубит, – прощаясь с нами, косвенно извинилась мама за вчерашнее.
Увы. Это не прибавило настроения, и я как всегда с нетерпением ждал момента, когда окончится томительная процедура прощания.
И вот уже самолет пошел на посадку, надолго нырнув в облака. Мы вынырнули из них почти у земли – внизу уже были видны аэродромные сооружения. Москва встречала нас моросящим дождем и прохладой – было не выше четырнадцати градусов. Я впервые пожалел, что мы прилетаем в Москву, а не улетаем отсюда.
– А где подарки? – встретила нас теща. “Кто про что”, – невольно подумал с досадой.