Ниновка далёкая и близкая. Глава 82

 

В хате Павла и Уляши пахло не только жилым теплом, но и сыростью весеннего Оскола. Уляша, родная сестра Паши, суетилась у печи, грея воду. Когда первый крик младенца огласил горницу, она облегченно перекрестилась на темные образа.
  Паша, бледная, с искусанными губами, слабо улыбнулась сестре. Уляша присела на край лавки, поправила одеяло:

 — Отлеживайся, сестрица. У нас в Песчанке пока тихо. Герасим через разлившуюся реку побоится сейчас соваться, лодок у него мало, а брод у  Таволжанки еще под водой.

А на том берегу, в Ниновке, весна была не в радость. Герасим стоял у самой кромки воды, где еще виднелись следы лодки Лукичёвых. Гнилой мартовский ветер рвал полы его кожанки. Васька-Шепень топтался сзади, опасаясь попасть под горячую руку председателя.

 — Ушли... — процедил Герасим, и в голосе его слышался скрежет зубов. — К деверю подались, в Песчанку. Думают, вода их спасет?

Он обернулся к селу. Мысли его были не о зерне и не о трибунале. Его жгла обида: Лукичёвы обвели его вокруг пальца, а где-то там, в лесах, скрывается Матрёна. Его Матрёна, которая предпочла ему, первому человеку в районе, этого «вояку» Андрея.

 — Васька! — рявкнул он. — Дуй в Оскол. Скажи в отряде: в лесах банда объявилась. Пусть подмогу шлют. Мы эту лесную вольницу вместе с их бабами из всех схронов выкурим.

В это время в лесу Андрей пытался разжечь костер из отсыревшего валежника. Дым ел глаза, а весенняя капель, попавшая за шиворот, заставляла вздрагивать.

Матрёна вышла из землянки, неся пустую кружку.

— Слышишь? — спросила она, вглядываясь в серые сумерки леса.

 — Что? — Андрей поднял голову.

 — Птицы не поют. Тревожно мне, Андрей. Будто не весна идет, а беда новая. Как там Яшка?

— Мечется, — Андрей помрачнел. — Рана затягивается, а душа не на месте. Всё рвется к отцу, в Ниновку.

А над Песчанкой занималось утро. Сырое, серое, пропитанное запахом талого снега и речной тины.

Старый Лука после долгих раздумий решил просить помощи у своего верного друга - Егора Кравца.

— Егор — человек верный, у него подполы глубокие, да и сам он мужик с характером, своих не выдаст. — размышлял Лука.

Егор, рослый, немногословный мужик с глазами, спрятанными под кустистыми бровями, молча принял беглецов, лишь коротким кивком поприветствовав старого Луку.

В его хате, за тяжелыми воротами, обитыми потемневшим от времени железом, установилась звенящая тишина. В горнице, в густом полумраке, Евдокия бережно распеленывала на дубовом столе новорожденную Поленьку. Девочка не плакала, только крохотные кулачки её мелко дрожали на свету. Паша сидела у печи, бледная неподвижная, и глядела в одну точку. Уляша, её родная сестра, что-то быстро нашептывала ей на ухо, стараясь согреть её озябшие руки, но Паша не слышала — её мысли всё ещё метались там, на черной стремнине Оскола.

А тем временем на другом берегу, в голом и прозрачном весеннем лесу, Тихон пробирался к своим. Снега уже не было, и каждый шаг по толстому слою ржавой, прошлогодней листвы отдавался оглушительным хрустом, похожим на сухие выстрелы. Добравшись до потаенного оврага, Тихон ввалился в тесный, пахнущий сырой землей схрон.

Андрей вскинул винтовку, но, узнав соседа, опустил ствол.

— Тихон! — Андрей опустил ствол, всматриваясь в осунувшееся лицо. — Живы? Где Лука?

Яшка, увидев брата, попытался привстать с настила из сухих веток.

Лицо парня осунулось, но глаза при виде брата лихорадочно блеснули. Тихон присел рядом и вкратце рассказал о страшной ночи, о ледяном Осколе и о Поленьке, родившейся в хате Уляши.

 — Увел я их, — выдохнул Тихон, садясь прямо на холодную землю. — В Песчанке у Кравца они. Девчонка у нас родилась, Яшка. Поля. Тихая, как мышка. Но долго ли так бегать? Хата в Ниновке пустая стоит, сердце кровью обливается.

 Матрёна, стоявшая у входа, вдруг выпрямилась. Свет коптилки выхватил её лицо, которое сейчас казалось высеченным из камня. Она медленно поправила черный платок, затягивая узел под подбородком так туго, будто он душил её.

 — Хватит бегать, — голос её прозвучал ровно, с пугающей решимостью. — Из-за меня он на вас волком кидается. Думает, раз Лукичёвых прижмет, я сама приползу.

 — Ты что удумала? — Андрей резко встал, задев головой низкий свод землянки.

 — В Ниновку пойду. Прямо к нему, в сельсовет. Скажу: оставь стариков в покое, дай Пашке в свою хату вернуться с дитём.

 Андрей перехватил её за кисть, пальцы его сжались так, что побелели костяшки.

 — Он тебя не отпустит, Матрёна! Ты для него не человек теперь, ты — добыча. Ошалел он от власти своей и злобы.

 — Я - казачка, Андрей, — она медленно, но властно высвободила руку. — Я знаю, как со зверьём говорить. Если не пойду — он Песчанку по бревнам раскатает, а Кравца к стенке поставит. Из-за меня люди гибнуть не должны.

— С ума сошла! — вскрикнул Яшка, забыв о ране. — Он же тебя не выпустит! Он запрёт тебя в сельсовете, и поминай как звали!

— Не запрёт, — горько усмехнулась Матрёна. — Он меня не как врага, он меня как бабу хочет. А я найду, что сказать. Если пообещаю, что в лес не вернусь, может, и смилостивится над Лукой. Нельзя им по чужим углам с младенцем мыкаться, весна на дворе, пахать надо.

 Андрей схватил её за плечи, в глазах его закипела ярость пополам с отчаянием:

 — Не пущу! Ты к нему в лапы сама идешь, Матрёна! Он же выродок, он человеческого языка не понимает!

Она вышла из схрона, не оборачиваясь. Ветер рвал полы её одежды, а под сапогами хрипло стонала мертвая листва. Андрей и Тихон стояли у входа — два темных, неподвижных силуэта на фоне серого, равнодушного леса, провожая её взглядом в самое логово зверя.

      Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/22/1437