Ниновка далёкая и близкая. Глава 83

 

Сельсовет, обосновавшийся в  бывшем доме помещика Белянского, встретил Матрёну запахом дешевого табака и застоялого перегара. Герасим сидел за столом, заваленным какими-то бумагами, но взгляд его, тяжелый и мутный, был прикован к двери ещё до того, как она скрипнула.

— Пришла всё-таки… — выдохнул он, и в этом выдохе была не радость, а злая, торжествующая судорога.

Матрёна замерла у порога. Она не кланялась, не прятала глаз. Лишь пальцы, сжимавшие край платка, выдавали её внутреннюю дрожь.

— Оставь Лукичёвых в покое, Герасим. Ребенок у них родился, в холоде, на воде… Пожалей дитя, если в тебе крест хоть на миг проснулся.

Герасим медленно поднялся. Он обходил стол, как волк обходит загнанную лошадь.

— Крест? — он хрипло расхохотался. — Ты мне про крест поешь, Матрёна? Ты, что с этим воякой по лесам шастаешь? Я из-за тебя сна не знаю, я за тебя всё село в узде держу, чтоб ты поняла — нет тебе жизни без меня!

Он внезапно сократил расстояние и рывком, до хруста в суставах, прижал её к себе. Матрёна попыталась оттолкнуться, но его руки были как железные обручи.

— Герасим, опомнись… — выдохнула она, но голос захлебнулся.

Злость, копившаяся годами, похоть, сдобренная властью, и обида отвергнутого мужчины слились в один безумный порыв. Он не уговаривал — он ломал. В этой схватке не было любви, была только жажда обладания и разрушения. Матрёна сражалась, пока были силы, но Герасим, обезумевший от близости той, о ком грезил ночами, брал своё силой, как берут вражескую крепость — с остервенением и без пощады.

Когда всё было кончено, в доме воцарилась мертвая тишина. Матрёна медленно поднялась с пола, цепляясь за край стола. Её праздничный платок валялся в углу, как подстреленная птица.

Волосы, всегда аккуратно уложенные, теперь рассыпались по плечам спутанными прядями. Она не плакала — слез не осталось, была только выжженная пустота внутри.

Она вышла на крыльцо, пошатываясь, как пьяная. Весенний ветер ударил в лицо, но не принес облегчения. Матрёна брела по улице Ниновки, не видя дороги, волоча по грязи скомканный платок. Редкие прохожие шарахались от неё, видя это опустошенное лицо и остановившийся взгляд.

А в сельсовете Герасим так и остался сидеть на полу, прислонившись спиной к тяжелому столу. Хмель выветрился, оставив после себя тошнотворную ясность. Он смотрел на свои руки, которыми только что растоптал единственное, что по-настоящему любил в этой жизни.

— Что же я наделал… — прохрипел он в пустоту, и голос его сорвался на вой. — Что ж я натворил, Господи!

Но тяжелая дверь уже закрылась, и над Ниновкой плыл равнодушный весенний закат, окрашивая реку в цвет запекшейся крови.

Матрёна вошла в свою хату, не зажигая огня. В темноте пахло пылью и застоявшимся холодом нежилого дома. Не снимая платка, она опустилась на лавку у окна и начала механически расчесывать волосы. Зубья гребня с сухим треском впивались в спутанные пряди, но она не чувствовала боли. Её взгляд, пустой и неподвижный, был устремлен в вязкую ночную темень, туда, где за Осколом чернел лес, скрывавший Андрея. Она сидела так час, другой, ощущая, как внутри выгорает всё, что делало её живой, оставляя лишь пепел и странную, пугающую тишину.

А в это время в сельсовете Герасим, чтобы заглушить нарастающий внутри звериный вой, яростно швырнул об стену пустую бутыль. Осколки со звоном разлетелись по половицам. На пороге вырос перепуганный Васька-Шепень.

— Вызывай парней! — рявкнул Герасим, не оборачиваясь. — Пиши приказ: Лукичёвых не трогать. Слышишь? Волос с их головы не должен упасть! Хату их открыть, печати сорвать. Пусть возвращаются из своей Песчанки.

Васька опешил, моргая глазами:

— Как так, председатель? А Яшка? А схроны?

— Делай, что сказано! — Герасим ударил кулаком по столу так, что подпрыгнула чернильница.

Это был его «выкуп» за содеянное. Он пытался торговаться с Богом, в которого не верил, бросая Лукичёвым их жизнь и хату в обмен на своё прощение. Но этот выкуп пах не ладаном, а серой и пролитой кровью.

Прошел месяц.

Апрельское солнце уже жадно пило воду из луж, а Ниновка зазеленела первой робкой травой.

Лукичёвы вернулись, затеплили печь, но Матрёна за этот месяц превратилась в тень. Андрей всё чаще подходил к окраине леса, подавая знаки, но она выходила к нему лишь на миг — бледная, застегнутая на все пуговицы, с глазами, в которых погасли все огни. Она уже знала то, чего не знал никто: её многолетнее «пустоцветство» закончилось. Но радости в этом не было.

В сумерках она пробралась к Евдокии. В тесном закуте за занавеской, пока маленькая Поля мирно сопела в люльке, Матрёна схватила повитуху за руки.

— Посмотри меня, тетка Евдокия… Чую, неладное в себе ношу. Месяц уже… а ведь мы с Андреем сколько лет мечтали, и пусто было. А тут, после того…

Евдокия приложила мозолистую ладонь к её животу. Долго молчала, слушая весенний ветер за окном. Когда она подняла глаза, в них была не радость, а черная, глубокая скорбь.

— Плод в тебе, Матрёна. Живой плод.

Матрёна качнулась, закрывая лицо руками.

— Не от Андрея он, тетка Евдокия… — прошептала она, и голос её сорвался на хрип. — Не от него! Вражье семя во мне. Что делать-то теперь? Как мужу в глаза глядеть, когда он из леса вернется? Он ведь решит, что чудо случилось, а я… я за это чудо душой заплатила.

Евдокия обняла её, прижимая к себе, как малого ребенка.

— Молчи, девка. Пока молчи. Дитя не виновато, чья бы кровь в нем ни текла. А Андрею… Андрею правда сейчас страшнее пули будет. Неси этот крест, Матрёна. Бог рассудит, кто из вас грешник, а кто мученик.

Над Ниновкой плыл тяжелый, багровый закат, и две женщины в темной хате замерли, прислушиваясь к тому, как в утробе казачки, вопреки всему, прорастает новая, нежеланная и страшная жизнь.

    Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/23/308