Глава 9. Предстартовая маята

Примерно тогда же к нам впервые заехал мой брат Сашка. Он приехал не один, а с напарником. Они свалились, как снег на голову, без всякого предупреждения, поздним вечером. Пока жена спешно готовила импровизированный ужин, я “развлекал гостей”.
Выяснилось, брат бросил работу художника во Дворце Студентов и теперь ехал на заработки в Поволжье. Собственно, даже не на заработки, а в поход по деревням в поисках желающих по любой старой фотографии сделать увеличенное обычное или даже цветное, точнее раскрашенное фото. Собранные заказы они должны отвозить в Харьков, а затем готовую продукцию развозить заказчикам. Работа нелегальная и на сленге называется “фотоволына”.
– Санька, неужели тебе это интересно? – спросил брата, удивленный его очередным кульбитом. Хотя если разобраться, он удивлял постоянно, с самого детства.
– Надоела оседлая жизнь. Хочу попутешествовать, как Алексей Максимович.
– А в бурлаки, как он, не собираешься? И как только Тамара на это смотрит?
– Тамара готова со мной по деревням ходить.
– А Сережку куда денете?
– Пристроим. А подрастет, с нами будет ходить.
– Лихо задумано. А пенсию кто вам будет платить? Работа ведь нелегальная.
– До пенсии еще дожить надо.

Нет. Мне его не переубедить. Он с детства рос непослушным. Всегда попадал во всевозможные неприятные истории, из которых либо выкручивался сам, а чаще его вытаскивали родители. В промежутках приходил в себя и на какое-то время становился нормальным человеком. Но, слегка отдышавшись, очертя голову бросался в очередную авантюру. В детстве родители часто пытались воздействовать на него через меня, прибегая к авторитету старшего брата.
Увы. Санька не признавал никаких авторитетов, кроме уголовных.

Уже в Харькове, родился Сережа. Пока Тамара ухаживала за ребенком, Сашка работал художником во Дворце Студентов. С моей помощью решился их квартирный вопрос. И вот брат вновь на распутье. Фотоволына. Бред какой-то.
– Санька, давай завтра съездим к Борису. Он до сих пор фотографией промышляет. Заодно посмотришь его новую квартиру.
– Обязательно съездим. Он у нас был в Чарджоу. Фотографий наделал. Обещал прислать, но так и не прислал. А где он живет? Далеко отсюда?
– Вон за тем лесом, – показал на лес Лосиного Острова, – Но, ехать придется через центр.

– Толик! Ты куда пропал? Сашка! А ты, какими судьбами? – радостно встретил нас Борис.
В оправдание рассказал ему о характере моей работы, когда приходится сидеть от звонка до звонка, надо и не надо. Потом Сашка рассказал свои новости.
– Значит, мы почти коллеги? – улыбаясь, похлопал он брата по плечу, – Понравилось мне у вас в Чарджоу. Почему сбежали?
Сашка бодренько изложил какую-то сказочку насчет непереносимой летней жары и слабого здоровья Тамары. Вполне убедительно. Кажется, сошло за правду.
– Ну, и как, Толик, работается на новом месте? Доволен? – спросил Борис, припомнив наши с ним разговоры о профессии.
– Как сказать, Боря. Работа в КБ – лотерея. Можешь быстро сделать конфетку, а можешь полжизни делать фантики для мусорной корзины.
– А ты, что сейчас делаешь – конфетки или фантики? – рассмеялся Борис.
– Пока не знаю. Что выйдет. Но, начальство моей работой довольно. Уважает.
– Уважает – это хорошо. А платит как?
– Пока сто шестьдесят.
– Да ты что? – удивился брат, – А по мне, пусть лучше не уважает, но платит хорошо. Не-е-ет. Я в КБ не хочу. У меня, правда, тоже не сахар. Недавно еле ноги унес из Тульской области. Работал, как обычно. Так нашлись две стервы, которым стало интересно подсчитать мои доходы. Подсчитали. Удивились. Как это так, кричат. Разве можно столько зарабатывать? Попробовал взятку дать, чтоб успокоились. Мало ли. Конечно, завидно, что человек может заработать, а они нет. Представляешь, не берут! Фантастика! Все до сих пор брали, а эти не берут. Навел справки. Оказалось, у них мужья с солидным положением. Конечно, с таким тылом можно побыть принципиальными. Попробовал поухаживать за одной. Вроде бы в моем вкусе. Не сработало. Написали бумагу. В общем бросил весь заработок и уехал. Хорошо, кроме имени и фамилии ничего не знают. Но, в Тульскую область мне дорога заказана.
Борис еще долго рассказывал нам о фотографии, показывал новые снимки, которые хотел отослать на конкурс, демонстрировал свою фотолабораторию. Сашка и его напарник с интересом слушали, рассматривали, осматривали. Я же словно отключился от внешнего мира, зациклившись на словах Бориса по поводу моей работы, и впервые попробовал критически оценить свое положение в КБ.
Мне стало грустно. Пожалуй, Борис прав.
Работаю в удовольствие, сил не жалею, а результаты? Результаты лишь в отдаленной перспективе. А моя убогая зарплата? “Пусть шьет, раз купить не в состоянии. Даже денег заработать не может”, – припомнил слова жены в ответ на похвалу Вали. “Хорошо же я живу”, – мелькнула невеселая мысль.
Дома вдруг захотелось напиться. Никто не возражал. И вскоре забыл о грустном и весело смеялся, наблюдая за попытками брата покомандовать своим напарником. Опьянев, в разговоре Сашка все чаще переходил на “феню”, которую никто не понимал, в том числе и его напарник.
– Твой брат разве не русский? – спросила теща, прислушиваясь к его непонятным фразам.
– С чего вы взяли?
– Да он все время не по-нашему говорит.
– Китаец, – со смехом ответил ей.
– Будет тебе болтать, – не поверила теща.

А Кузнецов, наконец, засобирался в отпуск. Выразилось это в том, что он совсем перестал брать документы и рабочий спецблокнот. Наши дискуссии на околовсяческие темы, не касающиеся работы, стали более разнообразными, а его послеобеденный сон и перерывы на шахматные баталии – продолжительными.
Невооруженным глазом было заметно, как день за днем он стряхивал с себя усталость, накопленную за год, готовясь войти в отпуск постепенно, не спеша, с наслаждением, соблюдая своеобразный ритуал, подобно опытному пловцу, которому предстоит погрузиться в студеную воду.
– К отпуску надо готовится основательно, – довольно часто поучал меня наставник в те дни, – Ну, хохол, скоро поеду на твою родину, – однажды, шутя, сообщил он.
– В Харьков? – удивленно спросил, вспомнив его живописные рассказы об отпуске в Молдавии.
– Почему в Харьков? В Хохляндию! В Одессу-маму, – насмешливо уточнил Кузнецов. Мне не нравилось, когда он называл меня “хохлом”. И не потому, что прозвище было обидным – скорее наоборот. Просто оно не имело ко мне никакого отношения. И я сделал очередную попытку пояснить Кузнецову то, что мало кто знал даже среди русскоязычных жителей Украины.
– Ну, вы и нагородили, Владимир Александрович! – начал свой исторический экскурс полушутя, полусерьезно, – Нет такой страны Хохляндия. По определению. С большой-большой натяжкой так можно назвать Польшу. Там все “паны”, а потому любой мужчина имел право носить “хохол”.
– Какой хохол? – удивился Кузнецов.
– Чуб такой, длинный, на бритой голове.
– А причем здесь чуб?
– Чубы у славян носили только вожди. Остальных стригли под горшок. Горшок на голову и все лишнее долой.
– Ну и ну. А почему тогда украинцев так называют?
– Не всех и не всюду. Украин было много. Раньше любую местность на окраине России, или у края, называли украиной. А современную Украину называли Малороссией. Когда она попала под Польшу, чубы там носили одни поляки. Украинцам запрещалось. Первыми нарушили запрет запорожские казаки, когда восстали против поляков. За эти чубы их и прозвали хохлами сами украинцы.
– Надо же, – подключился к разговору Леня Мокшин, – А я другое слышал. Хохлами называли незаконнорожденных.
– Незаконнорожденного, Леня, звали “байстрюком”, а не хохлом. Но, когда байстрюк был от поляка, его действительно звали хохлом. Правда, в отличие от казаков, в насмешку. Часто отцы пристраивали таких детей очень даже неплохо – управляющими, дворецкими, охранниками. И они служили панам верой и правдой, чуяли родную кровь. Иногда такое дитя получало свою фамилию по фамилии отца. Я, например, знал одного Костенко, который рассказывал, что его польские предки носили фамилию Костецкие.
– Почти как Зарецкие, – не преминул уколоть Кузнецов, – Так ты что, Толя, польский пан, или этот, который бай? – насмешливо заулыбался он.
– Польская кровь во мне есть, но те поляки никогда не были на Украине, а потому, Владимир Александрович, хохлом я никак не могу быть. Так что вы напрасно меня так зовете. А на Украине жили предки моего отца, но они русские – выходцы из Курской губернии.
– Вот ты и попался, – обрадовался Кузнецов, – На Украине живут украинцы, так что ты хохол и есть, – поставил он точку в нашем споре.
– Владимир Александрович, а в России разве живут одни русские? Вот вы, например, живете, а какой вы русский? – перешел я в нападение.
– Самый настоящий, из Мурома. Ты про Илью Муромца слышал? Так вот мои предки всегда жили в его краях – прямо в Карачарово.
– Очень хорошо, Владимир Александрович. Теперь вы на крючке. Хотите знать, в районе Мурома всегда жили “мурома” – угро-финское племя. Русские туда попали гораздо позже. Но, мне кажется, вы и не мурома, а нечто иное, тюркского происхождения, – закончил я под общий смех присутствующих, как оказалось, внимательно прислушивавшихся к нашему спору.
– Ну, ты, Толя, насочинял. Сначала каким-то мурома приплёл, а теперь еще в турки записал, – слегка потерялся Кузнецов.
– Владимир Александрович, посмотрите на себя в зеркало. Откуда у вас точеные черты лица и черные, как смола, волосы? Под греческое описание русских вы никак не подходите.
– А ты, пожалуй, прав, – неожиданно согласился Кузнецов, – Нас по-уличному действительно звали “турками”. Даже когда-то слышал, что один из моих предков привез из похода турчанку и женился на ней. Надо же, я почти забыл, а ты разглядел во мне турка. Ладно, Толя, не буду тебя называть хохлом, а то еще что-нибудь обнаружишь, – закончил он разговор на примирительной ноте.
Чего только мы не обсуждали с ним в тех предотпускных баталиях. Говорили, о чем угодно, но не о работе. Собственно, ее пока так и не было. А вот все остальное иногда портило настроение.

– Станислав Прокопьевич, – подчеркнуто громко обратился как-то Мазо к Гурьеву, – Кузнецова и Зарецкого запишите в премиальный список по вашей группе.
– Они разве блоком Д занимаются? – удивился Гурьев.
– Не занимаются. Но состоять будут в твоей группе, – четко обозначил наше новое положение Мазо.
– Анатолий Семенович, – не выдержал Кузнецов, – Что за самодеятельность? Нет никакой группы Гурьева. И нас с Зарецким нечего в нее записывать. Не хватало мне еще с Прокопычем бодаться.
– Гурьев, выполняйте распоряжение, – громыхнул Мазо, – А вы, Кузнецов, если что не устраивает, идите к Бродскому.
– И пойду, – коротко отрезал нахмурившийся Владимир Александрович и, хлопнув дверью, вышел из комнаты.

От Бродского Кузнецов вернулся нескоро.
– Плохо, Толя. Придется уходить. Вот отпуск отгуляю, и все, – огорчил он меня.
– И куда вы собрались, Владимир Александрович? – поинтересовался я.
– К двигателистам. К Крутову. После отпуска поговорю с Соколовым. А пока надо силы копить для отдыха.
– Владимир Александрович, возьмите меня с собой. Я же по образованию двигателист.
– А что! Неплохая идея. Да и мне с тобой расставаться не хочется. Хороший ты парень, Толя, хоть и хохол. Но турок с хохлом, – не окончив фразу, Кузнецов рассмеялся.
– Как “Запорожец за Дунаем”, – окончил за него названием известной оперы. Мы громко рассмеялись на всю комнату, вызвав удивленные взгляды сотрудников.
А я вдруг вспомнил скромную могилку на старом харьковском кладбище. Как удивился, обнаружив в густых зарослях сирени совсем небольшой гранитный памятник и чугунную литую плиту с надписью “Гулак-Артемовский. Композитор”. Лишь месяц назад в нашем агитпункте, расположенном в автодорожном институте, мы, дети и родители, смотрели самодеятельный концерт, лучшим номером в котором оказался отрывок из его известной оперы. Студенты пели и играли замечательно. А композитор, оказывается, похоронен на нашем кладбище. Это так тогда поразило. Даже не знаю, почему.
Едва Кузнецов ушел, наконец, в отпуск, Мазо тут же усилил давление на меня, пытаясь переподчинить Гурьеву. Действовал он изобретательно, но я с не меньшей изобретательностью отбивался. Сам “Прокопыч” не вызывал у меня отторжения. Он из породы людей, которые больше работают ногами, чем головой. Такие люди легки на подъем, готовы бежать за тридевять земель, чтобы что-то срочно узнать, даже не думая, зачем это им. Они любят совещания, где задают кучу вопросов, уточняют, проясняют. Беда Прокопыча состояла в его косноязычности. Когда он волновался, его трудно было понять.
– Перевожу, – тут же подключался Мазо, – Станислав Прокопьевич хотел сказать следующее, – говорил он и четко излагал то, что сумбурно, с множеством слов-паразитов, безнадежно пытался доложить Гурьев.
При всем при том Гурьев прекрасно понимал техническую сторону вопроса и его политическую составляющую. Часто слушая Прокопыча до и после совещания, постепенно понял, что ему просто не хватало слов для изложения мысли со скоростью речи. Словом, речь не поспевала за мыслью. И неизбежные паузы заполнялись ненужными словами. Когда же узнал, что Гурьев по национальности чуваш, понял, что не ошибся.
– Прокопыч, – обратился как-то к Гурьеву, – А почему у тебя не своя фамилия?
– Как не своя? – испуганно посмотрел он на меня. Насторожился и Мокшин.
– Ты же должен быть Прокопьевым, – пояснил ему, зная эту национальную традицию чувашей. Мокшин меж тем со страхом поглядывал то на меня, то на Гурьева. А Гурьев вдруг заулыбался:
– Откуда знаешь?
– Знаю.
– Ты прав. Мои братья – Прокопьевы. А меня зарегистрировали, как отца. Нам запретили менять фамилии. И сын тоже Гурьев, как я.
– А кем же он должен быть? – все еще не понимал Мокшин.
– Станиславовым, – гордо ответил Гурьев.
– Поди ж, ты! Почти Станиславский, – удивился Мокшин.
– Прокопыч, – наконец решился спросить, – А на каком языке ты думаешь?
Меня давно это интересовало. Мне казалось, именно здесь и были истоки речевой проблемы Гурьева. И, похоже, попал в точку. Прокопыч задумался.
– Знаешь. Кажется, на русском, – вздохнув, ответил он.
– А на каком же еще? – ничего не понимая, спросил Мокшин.
Мы с Гурьевым понимающе переглянулись.

Теперь я ежедневно около часа просиживал в кабинете Бродского вместо Кузнецова.
– С кем работать приходится? – возмущался как-то раз Мазо на пятиминутке, – Гурьев пару слов связать не может. Работаю у него переводчиком. Бойков ничего не помнит, что вчера делал. Мухаммед рулонами миллиметровку изводит, непонятно на что.
И он еще долго и подробно перечислял недостатки каждого подчиненного.
– Мазо, – перебил его излияния Люлько, – А как же твой сектор в лидерах ходит? Получается, ты один за весь сектор работаешь? – заявил он под дружный смех присутствующих, – И Гурьев твой из лучших не вылезает, – закончил он.
– Что Гурьев? Что Гурьев? – заволновался Прокопыч, – Как всегда, везде он. Не виноват, виноват когда. А где? Тогда как? И всегда Гурьев.
– Перевожу, – пошутил кто-то, подражая Мазо. Все рассмеялись.
– Зря смеетесь, – вмешался я, – Давайте проведем эту пятиминутку на английском языке. Кто из вас сможет четко выразить свою мысль? Или хоть что-нибудь понять на чужом языке? А для Гурьева русский язык – иностранный, потому что не родной. Он слушает нас, а подсознательно переводит все на чувашский и на нем осмысливает информацию. В роли выступающего еще сложней. Ему приходится не только формулировать мысли, но и переводить их на русский – совсем не похожий на чувашский. Правильно говорю? – спросил Гурьева.
Тот лишь молча кивнул. В кабинете вдруг стало тихо.
С той пятиминутки Прокопыч стал относиться ко мне с уважением. Все последующие годы нашей совместной работы он всегда поддерживал меня, даже когда я конфликтовал с Мазо – его “другом”.

– Тебе кто-то звонил. Не представился. Сказал, друг. Обещал перезвонить, – сообщила как-то Вера Журавлева.
Вскоре меня подозвали к телефону:
– Угадай, кто звонит, – предложил невидимый собеседник. Я вздрогнул: “Неужели?”
– Не умею угадывать по голосу. Представьтесь, пожалуйста, – ответил на всякий случай.
– Толечка, быстро же ты меня забыл.
– Санька! Ты где? – уже не сомневаясь, спросил армейского друга Сашу Дудеева.
– Ну, вот. Узнал. Другое дело. Я в Москве в командировке. Живу в гостинице “Академическая”. Это далеко от тебя?
– Очень далеко. Я сейчас на работе в другом городе.
А вечером мы с женой и Сашей уже сидели в его номере, обменивались новостями и вспоминали нашу жизнь на площадках Байконура.
В субботу Саша приехал к нам, как и договорились, на целых два выходных. Всю субботу проговорили без умолку. Столько всего накопилось.
– Толечка, покажи мне свои стихи, – попросил Саша в первую очередь.
– Сашенька, мне нечего показывать. Они нигде не записаны.
– Как так?
– Так уж получилось. Все мои тетради со стихами и прозой изъяли еще в училище. И с тех пор больше нигде ничего не записывал.
– Да ты что! – расстроился Саша. И тут вспомнил, что накануне отъезда из Казахстана часть стихов записал по памяти в общую тетрадь. Меня попросила об этом Валя. Я уже знал, что мы не встретимся, но ее просьбу выполнил. Так, на всякий случай. Ту тетрадь привез с собой в Москву. Только где она?
Перерыв всю квартиру, тетрадь все-таки нашел. Саша прочел с упоением. А потом прямо туда вписал свои новые стихи.
И снова, как в Казахстане, у нас был литературный вечер. А под конец Саша записал в тетрадь свое неоконченное стихотворение и предложил мне вспомнить молодость и окончить его. Я, как всегда, смеялся. Объяснял, что поэт во мне давным-давно умер. Но Саша, как когда-то в наши вечера, ничего не хотел слушать.
– В ПСО написал? Так что жду стихотворение, – поставил он точку в нашем разговоре.
А в воскресенье мы всем коллективом съездили на пляж. Это был какой-то грязный водоем на станции “Маленковская”. Мы с женой увидели его случайно из окна электрички, и нам показалось, что это находка. Увы. Уйма народа, грязная вода, серый песок, орущий репродуктор, рассмешивший Саньку до слез своим убогим репертуаром.
– Что ж они так надрываются? – смеялся он, – Воют такими голодными голосами. Так и хочется подать на пропитание.
Тем не менее, с пляжа ушли довольными. Нежаркое солнце, обилие зелени. А главное – общение давних друзей с поэтическим восприятием мира.
Понравилось не только нам с Сашей. Жена и дочь тоже получили от того воскресного дня свою порцию счастья.
А вечером нас с женой ждал еще один сюрприз от Саньки. Пока мы ходили по магазинам, отстаивая бесконечные очереди за продуктами, он, как мог, развлекал Светланку. Она принесла ему все свои игрушки. И Сашу заинтересовали кубики с буквами. К его удивлению, Светланка в свои три года уже четко знала все буквы.
Тогда он попробовал научить ее складывать слова, и через час ребенок уже делал это самостоятельно. Мы с женой были поражены, когда дочь при нас сложила из кубиков слова “АМАМ” и “АПАП”.
– Ну, и что здесь написано? – спросила жена.
– Папа, мама, – показала дочь, читая справа налево.
– А так можно? – переложил я кубики наоборот, – Что здесь написано?
– Папа, мама, – показала дочь, читая теперь слева направо. Похоже, направление чтения для нее не имело значения.
– Потрясающе! – удивился Саша.
– Потрясающе! – удивились мы с женой, – За час обучить чтению трехлетнего ребенка.
– Да она уже до меня все буквы знала, – скромничал Саша.
“Вот это доченька, – размышлял я, – Года на полтора обогнала своего папу в развитии. Молодец Санька. Хорошо, что приехал”.

Недели через две на работу позвонил Володя Лобойко – когда-то лучший боец моего расчета. Он уже давно демобилизовался и жил в Ташкенте. В тот раз он навестил брата в Москве и вспомнил обо мне. Вечером он приехал к нам с братом. И снова стол и вечер воспоминаний.
А в выходной мы с женой были в гостях у братьев на Лесной улице. Володя сделал настоящий узбекский плов, и мы снова с благодарностью вспоминали познакомивший нас Казахстан и годы совместной службы.

Уже через неделю ждал очередной сюрприз – Петя Иванов.
– Какими судьбами? – спросил его после взаимных приветствий.
– Да вот собрался навестить ребят в Тюра-Таме, – удивил Петя.
– Соскучился по Ленинску?
– Да нет. Больше по ребятам. Честно говоря, скучно мне в Харькове.
– Ну и ну! А зачем же ты перевелся в училище?
– А я и сам не знаю, – снова удивил Петя, – Приказ о переводе свалился, как снег на голову. Ну, было тоскливо, когда Дудеев уехал, а потом ты. Под настроение написал письмо другу. А он воспринял, как сигнал к действию. Включил меня в список кандидатов на перевод. А когда список утвердили, переставил в первые ряды. Первых и включили в приказ.
– Да-а-а. Ну и куда тебя определили?
– Куда меня могут определить! На кафедре глаза выпучили, когда меня увидели. Мы тебя не заказывали, говорят. Ну и ладно. Я не гордый. Могу и назад уехать. Как, говорят, если приказ. Подумаем, что с тобой делать. К тому же таких, как я, оказалось трое из пяти направленных. И начали нас троих таскать по всем инстанциям. Вопрос простой – кто нас тащит. Притворился, что ничего не понимаю. Приказали, прибыл. Повозились-повозились, поняли, что ничего не добьются. Послали по кафедрам. Ни одной кафедре я не нужен. Предложили курсовым офицером. Согласился.
– Ну, и чем недоволен?
– Знаешь, Толик, не хватает экзотики. Харьков это хорошо, но скучно. На полигоне я себя человеком чувствовал. Особенно, когда обломки собирали. Ты уже уехал, не застал. Выбросили нас вертолетами в настоящую пустыню. Поставили палатки и все такое. Жара жуткая. Казахи бродят, как в средневековье. Им все до лампочки. Сайгаки носятся целыми стадами. Мы на них ночную охоту устроили. Они если попадают в свет фар, то несутся, не сворачивая. Правда, стрелять из кузова на ходу – кошмар. Машину кидает из стороны в сторону. Я один раз капот прострелил. Хорошо, в радиатор не попал.
– Как вы только друг друга не перестреляли. Водитель при такой стрельбе точно рисковал.
– Зато мяса было, сколько хочешь. А овощи к нам сами приезжали. Там через зону отчуждения такие караваны движутся. Все, что можно, везут из Азии в Сибирь. Ну, мы эти караваны тормозили. Запретная зона. Проезд запрещен. За пропуск все, что просили, давали. Лук мешками, дыни – сколько съедим. Ну, я им за это пропуск выписывал. На простой бумажке. Пропустить через зону такие-то машины. Народ доволен, и мы довольны.
– Ну, ты даешь, Петя!
– А что? От них не убудет. Спекулянты.
– А вы, Петя? Соловьи-разбойники?
– Почему разбойники? Мы порядок наводили.
– Какой порядок, Петя? Кто вас уполномочил? Да и что это за порядок, если за мешок лука выдавал людям фальшивый пропуск? А если бы они его где-то предъявили и о ваших художествах узнали?
– Да никого там не было, и никто бы не узнал, – ответил Петя, а я рассмеялся. Что-то подобное уже слышал неоднократно. А история Шурика Шашева меня когда-то просто развеселила.
– Петя, – отсмеявшись, продолжил разговор, – Сокурсники Шашева рассказали как-то нечто аналогичное. Однажды Шурик стоял в очереди в столовой самообслуживания. Так вот, взял он пакетик конфет и положил не на поднос, а в карман. Ребята заметили и пристыдили. Так знаешь, что Шурик ответил?
– Что?
– Так никто же не видел. Мы видели, говорят. Ну, вы же меня не сдадите? Еще как сдадим, отвечают, если не положишь на место или на поднос. Так-то, Петя. Вот такие они все эти шурики. Главное, что никто не видел. Типичная психология вора-любителя.
– Ну, ты скажешь, – обиделся Петя, – Мы там вообще чуть с Юрой не погибли. А это такая мелочь.
– Это не мелочь, Петя. А что у вас случилось?
– Да поехали за обломками и заблудились. А потом застряли в плывунах на трое суток. На жаре, без воды. Когда нас нашли вертолетами, мы уже были без чувств, – пересказал Петя нашу с Шуриком историю. Похоже, забыл, что попал в лагерь, когда Шурик уже был в госпитале. Ну, Петя.
– Как это Юра мог заблудиться?
– А он карту забыл.
– Юра? На него это не похоже. Ну, и как же вы выжили без воды?
– Немного во фляжках было. Так и выжили.
– А колодец не пытались отрыть?
– Зачем? Вода все равно соленая.
– Понятно, – ответил, убедившись, что это вовсе не новая история, а все та же, только с другими героями.

А через пару недель заехал Юра по пути из Питера в Ленинск. Он был на седьмом небе. Судя по всему, его поездка оказалась удачной. Не стал его расспрашивать, но он сам не удержался.
– Похоже, скоро уеду из Тюра-Тама, как Петя Иванов, – намекнул он.
– Юра, не надо, как Петя, – ответил ему и рассказал о его приключениях в Харькове, – Кстати, Юра, ты можешь с ним встретиться в Ленинске. Он сейчас там.
– Зачем? – удивился Юра.
– Сам удивлен, – ответил я, – Похоже, не наигрался в войну. Экзотики захотелось. Ну, и по ребятам соскучился.
И я рассказал Юре об их совместных с Петей приключениях в пустыне.
– Надо же, что придумал. Я те места не хуже кочевников знал, когда он приехал. Заблудиться мог только спьяну. Да и без карты ни разу не выезжал. Вот Петя фантазер.
– Да это он придумал, чтоб за лук оправдаться.
– За какой лук? – удивился Юра, и мне пришлось рассказать о караванах и фальшивых пропусках. Юра посмеялся от души.
– Да ни у кого ничего просить не надо. Сами угощали с удовольствием. Мы даже отказывались. Куда нам столько. Нас и так снабжали хорошо. Мы еще их угощали. А когда они уезжали, обнаруживали сюрпризы. Эти азиаты очень гостеприимные люди. Это не тюратамские казахи, готовые шкуру содрать. В пустыне народ другой.
– Это точно, – подтвердил я.
– Мы как-то слетали с Яшковым к кочевникам. Так они нам целый праздник устроили. Как-никак, полковник прилетел. Сам хозяин его приветствовал. Нас в юрту проводили, посадили на почетное место, угостили чаем. Пока разговаривали, уже барана зарезали и приготовили. А гонцы на конях сносились в соседние стойбища и пригласили всех на свой праздник. И мы хозяину сюрприз устроили. Суворов ждал-ждал, а потом сам прилетел на втором вертолете. Такой почет хозяину – сразу два вертолета к нему прилетели, да еще с полковником, да еще на глазах соседей.
– Это они любят, – снова подтвердил я.
– А о чем разговаривали, пока чай пили?
– Да было, о чем. Хозяин человек не простой. До войны жил в Ростове. Связался с бандой. А потом решил от них скрыться по какой-то своей причине. Всюду находили. Еле удавалось сбежать. Вот и сбежал в пустыню. Только там его не нашли, а нашли бы, пожалели. В пустыне он хозяин.
– Это точно.
– Тут еще Суворов догадался привезти ящик сгущенки в подарок. Радость была какая! Благодарил-благодарил. Все хотел что-нибудь подарить. Открыл сундук, а там деньги пачками лежат. Причем всякие. И довоенные, и послевоенные, и современные – все в одной куче. Оказывается, они скот сдают, получают деньги и в сундук. Они им практически не нужны. Да и цены им не знают. Дает пачку Суворову, не считая. Говорит, привези ящик конфет, если можно. Да я тебе так привезу, отвечает Суворов. Ну, тогда возьми вот эту чашу в подарок. У Суворова глаза на лоб полезли – серебряная с позолотой. Для хорошего гостя, говорит, ничего не жалко. Еле отговорились от подарков.
– Повезло тебе – хоть настоящих казахов повидал, а не только тюратам ских, – сказал я и тут же вспомнил доброго старика-казаха, встретившегося мне ночью на пустынном разъезде далеко за Казалинском, который, ни о чем не спрашивая, сначала налил пиалу горячего чаю незнакомому нетрезвому человеку. И лишь угостив, вежливо расспросил и дал хороший совет. А через час долго махал проносящемуся мимо поезду, уверенный, что я где-то там – на площадке летящего в темноте ночи товарного вагона.