Тайны щучьего зуба Гл 28. Избушка на курьих ножках

Глава 28. Избушка на курьих ножках

Два дня я был у Столета в подмастерье. Переоборудовали лабаз для хранения. На вид старая избушка, на курьих ножках.

Этот домик расположился на четырех стволах деревьев, когда-то росших здесь. Они были спилены, кора ободрана. Стены лабаза сложены, похоже, из этих же деревьев. Почему к такому мнению пришел, а очень просто. У сосен и елей, пихты с лиственницей стволы снизу по своему диаметру шире верхней части. Так и здесь, нижняя часть стен лабаза выложена из широких бревен, другие, чем выше, тем тоньше. Прикрыты они сверху крышей из плотно сложенных между собою тонких бревен, скорее всего из молодой сосны. Часть из них сгнила и разрушилась.

Со Столетом мы сняли крышу, Илья напилил нужных по размеру  свежих бревен из стволов сухих сосен, стоящих без коры, которую в своем время ободрали ветер, снег и время.

На мой вопрос, почему выбрали для крыши мертвое дерево, а не живое, Столет сказал, что оно высохло уже и мало весит. А значит, можно быть уверенным, что старые стены лабаза, выдержат их тяжесть и под ветрами, и под снегом.

Работа строителя нелегкая. Намаялся, не столько физически, как психологически, поднимаясь на трехметровую высоту с бревном, и подавая его Столету, для устойчивости упираясь только бедрами о верхнюю часть стены. Было несколько моментов, когда чуть не упал с лестницы. Но чуть-чуть, как говорят, не считается, спасибо ханту, вовремя реагировал, удерживая меня за ворот. Успокаивал, давал, как говорится, выстоять свой испуг, и работа продолжалась. Стыдно было, но, что поделаешь, без первых шагов и ходить не научишься.

Закреплял он бревна на крыше не гвоздями, а узлом тынзяна, кусками веревки, сделанной из нарезок тонких полос оленьей шкуры.

Семнадцать бревен понадобилось для крыши лабаза. Потом в его внутрь занесли на хранение мешки и пайвы с ягодой, шишкой, живицей, собранной нами с Виктором. Лестницу подняли наверх, дабы не привлекала любопытных животных забраться в нашу кладовую.

Второй домик, находившийся рядом с первым, на окраине леса, больше напоминал по своей форме, сказочную избушку бабы Яги, установленный на двух бревнах. Левая его часть немного наклонилась, будто курица согнула ногу, что говорило о сломанной раме, на которой установлен лабаз. Да и сам он, по виду, на ладан дышит: высох, доски обветрились и скрутились, как канаты, прохудились местами.   

Столет, набросил на него аркан, и мы, втроем, взявшись за его конец, потянули на себя это строение, и завалили. А разбирать его Столет отказался, у меня к этому сразу же и вопрос возник, а зачем его тогда трогали, стоял бы себе, никому не мешая.

– С-с-старый, у-у-у, – развел руками Столет. – Папка мой, стаил, давно, маленьким был я, – бьет себя по груди хант. Подошел к одному из торчащих из земли, рядом с разваленным лабазом бревен, изъеденному старостью и короедами, сказал нам, что это идол, сторожа лабаза – менква (в хантыйской мифологии – это великан-оборотень). Взявшись за него обеими руками, потянул его на себя. Оно, затрещало и, ломаясь, будто застонало по-человечески. Услышав это, содрогнулся я от неожиданности, и не поверилось мне, что ломающееся дерево может издавать такой звук.  Оно ли?

Я посмотрел на Чачу, не он ли пошутил, но тот, по своему виду, сам был также удивлен произошедшему, как и я.

Столет, пихнул ногой и по такому же второму бревну – сторожу лабаза, но оно не поддалось. Это, раззадорило ханта, и он, приложив еще больше сил в удар, повторил его. И тут же раздался такой же звук, и бревно в своем основании сломилось и упало на землю.

– Во, а сэто, менкв, великан, а я его рас и усе, – сказал Столет, – бальше ставить лабаз сдеся не будем.

Не будем, так не будем. Мне было все-равно, как, наверное, и Илье.  Мы с ним христиане, как и Виктор, и были равнодушными к культам местного народа. Находился бы здесь национальный парк, музей, то другой разговор.

Краем глаза заметил на одном из бревен, что стояло рядом с лабазом, несколько воткнутых в него ободранных ржавчиной железок, на концах которых обмотаны прохудившейся кожей животных. Это ножи, говорящие о том, что это не простое бревно, а ритуальное, изображающее идола Чохрынь-Ойку – Ножа-Старика. В верхней части бревна просматриваются вырезы, представляющие лицо этого духа: глаза, нос, рот.

Этот идол, одно из главных составляющих священных святилищ хантов и манси, и других народов, живущих на Севере, как наиболее почитаемого ими божества. Он, помимо охоты, покровительствует им и в рыбной ловле, и в оленеводстве. К нему люди обращались даже с просьбой вылечить больного человека, или найти оленя, потерявшегося в лесу. При этом обращающийся к идолу охотник, делал на ручке своего ножа три зарубки, чтобы изобразить лицо (глаза и рот) духа-покровителя, а затем наворачивал вокруг лезвия и ручки красную ленту таким образом, что оставался видимым лишь кончик острия. Этот нож он втыкал в идола, или в заднюю стену его святилища, как здесь. Он обещал духу, что после оказания помощи, он принесет сюда жертвенный платок, деньги, еду.

Люди посещали эти места по несколько раз в году перед новолунием, а раз в два года в честь Чохрынь-Ойки, совершали жертвоприношение оленя.

С задней стороны святилища стояли еще два бревна, на вид остроконечные.

– Ванятка, а это идолы мисс-хумов, – сказал Илья. И рассказал о них.
Оказывается, помимо злых духов менквов, тайгу также населяли и добрые духи мис-хумы, похожие на людей, как и менквы. Но они были добрыми к людям, защищали их от злых духов.

И еще, что привлекло мое внимание среди груды разрушенного святилища: свернутые тряпки, или шкуры. Освободив эти свертки от сгнившего древесного мусора, показываю их Столету с Ильей.

Это куклы. Одна из них, по местным приданиям, изображает «лицо» духа Чохрынь-ойки, а вторая, Нёр-ойки, сына верховного бога Нуми-Торума. Нёр-ойка считался покровителем оленьих стад. Он обладал миролюбивым характером и большой силой, никогда не бравшим в руки оружия, не проливая кровь. И жил он просто. Его чум летом был покрыт берестой, зимой – оленьими шкурами. И что оставалось для всех секретом: из его чума постоянно шел дым. От чего и зачем, никто в народе не знал и до сих пор не знает.

Каждый охотник мечтал встретить в лесу Нёр-ойку и попросить у этого старика благословение на удачу. Счастливцам удавалось увидеть его или его чум издалека, а вот близко – нет.

Слушая об этом рассказ Ильи его, мне почему-то показалось, что эти духи находятся где-то рядом и слушают его, что придавало мне еще больше фантазий.

Столет, долго стоять не любил. Человек-пружина, то там, то здесь, из-за чего трудно даже понять, слушает он тебя, или нет.

– Так будем здесь ставить лабаз? – Под конец своего рассказа, спрашивает Илья у Столета.

– Не знай, Чача, вон, – показывает на меня, стсавте с-сами, – и, махнув рукой, пошел к болоту.

Мы провожали удаляющуюся его серую фигурку взглядами, которая на темно-сером фоне тучи – Пил-ойки, смотрелась интригующе. Туча зашевелилась, да не просто, а создавалось такое впечатление, будто кипела внутри себя, рассыпая вокруг зеленые блёски вспышек. Но к этому видению я уже стал привыкать, и мой интерес переключился к куклам, которые держал в руке. Они были теплые и легкие.
Разворачивать их не стал, отнес в сторону, положил под деревом.

– Ванюшка, – окликнул меня Илья, – сегодня ночью разразится буря с дождем. Знобит меня сильно, это на лад. А может и похуже – мороз. Не пойму еще.

– Да, тогда оставлять их здесь не буду, а то их намочит.

– Кого?

– Куклы эти, заберу их с собою, а то испортятся.

– Ну, как хочешь. Это на лад, – согласился Чача. – Сегодня будем ночевать в избе.
Пойду Столету это скажу, а то заболею.

Небо начало темнеть, напитываясь свинцом, и тяжелея, стало опускаться на землю. Я, догнал Илью, и спрашиваю, далеко ли находится их изба.

– Рядом, за родником, там, в ту сторону.

– Может, я пойду к Петровичу, чтобы вас не стеснять?

– Ванюшка, не успеешь. Давай ружье, рюкзак, все в охапку, и за мной. Давай, давай! Это на лад.

Гром загремел, и не прекращался, а нарастал, будто надвигающаяся на нас сильная звуковая волна от раздавшегося где-то мощного взрыва. И накатил он на нас, оглушая, заставляя согнуться и бежать, куда глаза глядят, закрывая лицо, уши. Яркая молния осветила все перед нами до белого цвета. Новые раскаты грозы, с беспрестанными молниями, громом и начавшимся сильным дождем, подхлестнули бежать, что есть мочи к своему недавнему биваку.

Столет суетился там, что-то ища. Илья, схватив его за рукав, потащил в сторону оврага. Я, закинув ружье за спину, ухватил одежду, малицу, еще что-то, и, ускоряя шаг, бежал за ними. В овраг они спускаться не стали, обежали его по левой стороне, рядом с отремонтированным лабазом, и дальше.

Сруб, в котором они жили, был чуть больше Викторового дома, а внутри все одинаково. К счастью, что успокоило, нар было больше на одну, значит, никого стеснять не буду.

Хозяева, расселись по бокам стола, показывая мне, чтобы я присоединялся к ним. Стекло в небольшом окошке, было большим и прозрачным, что позволяло смотреть в лес, темнеющий на глазах. Блески от молнии, пробиваясь через кроны деревьев, напоминали вспышки и искры, летящие от сварочного аппарата.

Илья занялся разведением огня в печи, Столет, как и я, глазели в окно.

– Ой, ой, ой, – качал хант головой, а во время раската грома, еще громче повторял эти слова, тем самым создавая отражение того, что происходило за окном. – Ой, ой, ой! Состсри, ой-ой-ой, как!

Я уперся затылком в бревенчатую стену, закрыл глаза. Ноги гудели, как гитарные струны, ломота в плечах, напоминала об усталости мышц плеч и шеи. Мокрая одежда, прилипла к моим плечам, груди, ногам. С нее сочилась вода, но снимать ее с себя было незачем, не у себя дома, да и в избе холодно, сыро, было бы тепло, другой разговор.

Не хотелось ни о чем думать, а просто сидеть и дышать воздухом нового для меня дома. Запахи приятные в нем, как и в срубе Петровича, перемешанные с кислинкой от прелого дерева, сосновой смолы, печного дыма.  Это располагало к отдыху.
Некоторые удары грома, были настолько сильными, что казалось, будто ты находишься под сигнальной трубой громкоговорителя сирены, давящей на твои слуховые перепонки.

Дым с паром, выступающий из щелей печной трубы, говорят о том, что сверху в нее льются потоки дождевой воды. Хоть бы они не затушили огня.

Что-то мощное ударило по избе. Все мы вскочили с испуга. На предположение Ильи, что это дерево упало, сразу же отреагировал Столет, он выбежал из дома. Его не было с минуту-две. Прибежал в избу мокрый, и к нашему успокоению, развел руками, мол, изба цела, а то, что ударило по ней, ничего не нашел.

Потом он по лесенке забрался на чердак, там все осмотрел, снова развел руками, крыша не течет, ее стойки на месте.

Свою шутку, что это мэнкв наказывает нас за то, что разрушили святилище Чохрынь-ойки и не собираемся его восстанавливать, удержал у себя.

Скорее всего, где-то рядом дерево упало. С этой мыслью Ильи, согласились, как наиболее правдоподобной.

Непогода бушевала. Поддерживать постоянный огонь в печи не всегда удавалось, дождевая вода, попадая мощным потоком в трубу, не раз заливала его. И поэтому приходилось повторять очередную попытку, зажечь огонь заново, убирая из печи мокрые, обугленные дрова. На их место выкладывался сухой хворост, оставшаяся береста, и поджигался.

…Проснулся я от прикосновения Столета, будившего меня и предложившего с ними попить чаю. На часах – семь вечера, в середине сентября в это время солнце еще на закате, в лесу должно быть светло, но не сегодня. Солнечным лучам было невозможно пробиться сквозь свинцовые тучи, плотный лес, и поэтому было темно.

Чай пить наголо не любил, а здесь, за месяц жизни в лесу, к этому стал привыкать, хотя, это как сказать. Можно ли назвать чай с ягодами пустым, спорно. Жаль в кружке их мало. Глазами зацепил открытый мешочек, наполненный кедровым орехом. Ребята разрешили их погрызть, и я воспользовался этим моментом, засыпая небольшую горсть их себе в рот, и с хрустом пережевывая их, старался хоть как-то погасить свое внутреннее желание насытиться.

Ночью все спали беспокойно, Чача со Столетом – говоруны, то громко ругались, то кричали, то чему-то удивлялись. Вот, а Петрович, горит, что я храпун. В таком хоре я незаметен. Это успокаивало, и я попытался воспользоваться старинным способом быстрого засыпания: вдыхал в себя воздух через пять-десять секунд.

– 2 –

Долгим ли был мой сон? Что-то встряхнуло избу, вскочил, темно, Столет кричит, Илья успокаивает его. Опять что-то сильно стукнуло, но я, услышав этот звук, никак не могу понять его происхождение. Вроде это не удар по стенам и по крыше дома, а в воздухе он происходит. Что это?

– Гром, ничего себе, какой силы! – Воскликнул я.

– Гроза разгулялась не на шутку, – вздохнул Илья.

– А-а, а-а-а, – закричал хант Столет.

– Что с тобой, – подсел к нему Илья.

– А, а, а, эсто, эсто…

Илья зажег свечу, и мы увидели только очертания Столета, спрятавшегося с головой в своей малице. Мы не стали его трогать, зная, что некоторые люди боятся грозы, грома, и поэтому, Столет может быть одним из таких.
Я разжег огонь в печи, она загудела, выгоняя из своего нутра в трубу дым с паром, холод.

В дверном косяке оказалась щель, видно, ктото ночью выходя в дом с леса, не прикрыл за собой дверь плотно. Почувствовав сильное желание, справить во дворе свои дела, вышел наружу и тут же охнул от неожиданности – вокруг белым бело. Порог скользкий, во льду. Под ногами ледяная корка громко хрустела. Воздух свежий, морозный, не за горами зима.

В избе меня ждал громкий храп. Укрылся с головой курткой, ворочаюсь туда-сюда, не спится. Вспомнил про куклы духов. Не нашел их в своих вещах, лежащих на нарах и под ними. Неужели оставил их во дворе? А может под пологом, но его, скорее всего таким ураганом, каким был вчера, сорвало. Но, стоп, я же хорошо помню, что их с собой забирал, когда бежал сюда в избу. Я это помню!

Достал из рюкзака фонарик и с помощью его еще раз осмотрел все свои вещи: нет их. А жаль. Как я такое мог допустить, чтобы бросить их где-то на открытом месте?
Не спится. Закрываю глаза, а толку-то, мысли о потерянных куклах духов беспокоят и беспокоят. Оделся, и, взяв с собой фонарик, пошел в лес. Что удивительно, кругом бело, а тропка, по которой мы сюда пришли, темная, и трава не закрыта полностью снегом, будто кто-то ходил по ней недавно.

Поравнявшись с оврагом, мельком осветил родник с ручейком, он журчит. Пошел дальше, но через три-четыре шага, поскользнувшись, поехал вниз, на спине. Мои попытки руками ухватиться за что-то, бесполезны. А нет, за что-то удалось ухватиться, а за что, не пойму. Это не ветка, а трава сухая. Трава, а не рвется, держит мой вес, и руки не соскальзывают с нее. Такое чувство, что это и вовсе не трава, а чья-то рука держит меня, сухая, крепкая, жилистая.

И не просто удерживает меня на крутом склоне, а еще и аккуратно опускает на землю, к самому роднику, на полено, лежащее около его бережка. И более того, что удивило, ничто здесь в низине тоже не покрыто ни снегом, ни ледяной коркой. Пытаюсь отпустить ладонь, держащую меня, поднимаю глаза, а то и не ладонь, а фонарик мой, ни к чему не прицепленный. Как так?

Ничего не пойму. Сплю видно. Но нет, фонарик слепит глаза. Освещаю им чурбан, на котором стою, рядом кукла лежит. Видно, когда вечером нес ее в избу, она выскочила из моих рук и упала сюда. А вторую, значит тоже по дороге, где-то выронил.

Что-то ударило по голове, легкое, от неожиданности, пытаюсь руками ухватить его, а оно легкое и объемное. Схватил его, сдавливаю, хрустит, как сухая трава. Потеряв равновесие, закачался и соскочил ногами с чурбана в воду. Стою в ней по колени. А то, что упало на меня, и удержал его на своем плече, отбросил на траву. Осветил его фонарем, и невольно усмехнулся, передо мною лежат те самые куклы, которые и пошел сюда искать.

Вылез из ручья, уселся на чурку, у родника вода засветилась, свое лицо вижу, бородатое, улыбающееся. Перекрестился, ищу глазами икону, вспоминая, что на этом роднике ее нет. А в воде лик священника, отца Николая, несущего свою службу в храме, который часто посещаю. И создается такое впечатление, будто он мне что-то говорит, и про себя понимаю его слова: «Не забудь задуманное сделать».

«Священный лабаз восстановить, с идолами?» – как бы спрашиваю у него.

«Так они видят лики святых. Пути неисповедимы. Молись и не нарушай их».

Я перекрестился. Смотрю на родниковую воду, она темная, нет никакого в ней отражения вообще, видно показалось мне все, что сейчас произошло.

Взяв с собою куклы, с легкостью поднялся наверх, и направился к избе. Пока шел, начало светать.

В избе тепло, на столе дымится котелок с шулюмом, распространяя приятный запах вареного мяса, вызывающего аппетит.

– О, Ваньтешка, думал, что ты ушел к Витьке, – говорит Илья. – А ты за куклами духов-покровителей ходил, молодца! На лад!

– Давай его построим. А где Столет?

– Он пастух, Ванятка, у него в голове олени. Пошел к ним. Волнуется, что непогода
их напугала и ушли они.

– Правильно, хозяйская душа. Ну, так, как, Илья, может, мы сами построим тот лабаз?

– А чем, ими, что ли, – показывает раскрытые ладони. – Не мастер я. Может, Витьку попросишь, а я помогу.