Я и моя тень

  Я  давным-давно  перестал  понимать,  зачем  я  пишу.  А  так называемых  радостей  творчества  я  так  ни  разу  в  жизни  не  испытал.  Что  я  здесь  делаю?  Что  держит  меня  здесь?  На  что  я  ещё  надеюсь?  Держит  что-то.  Надеюсь  на  что-то.  Чего-то  ещё  жду.  Ведь  все  былые  чувства  мои  увяли,  горечь  выветрилась,  а  яд  высох.  Я  давно  утратил  все  иллюзии,  но  не  обрёл  взамен  ничего.  Я  потерял  ориентировку.  Утратил  представление о  конечных  целях.   
Что  же  за  всем  этим  остаётся?  Читатель?  Но  ведь  я  ничего  о  нём  не  знаю.  Это  просто  очень  много  незнакомых  и  совершенно  посторонних  мне  людей.  Почему  меня  должно  беспокоить  отношение  к  ним?  Я  ведь  прекрасно  сознаю:  исчезни  я  сейчас,  и  никто  из  них  этого  бы  не  заметил.  Более  того,  не  было  бы  меня  вовсе,  ну  ничегошеньки  в  их  жизни  бы  не  изменилось  ни  к  лучшему,  ни  к  худшему.

Тогда  зачем  я  пишу?

  Может  быть,  этот  способ  превратить  невидимое  в  осязаемое,  дать  форме  то,  что  иначе  осталось  бы  безмолвным.  Все  мысли,  чувства  и  переживания  собираются,  как  утренний  туман,  чтобы  осесть  на  странице. Каждое  слово  -  это  капля,  которая  впитывает  в  себя  всё:  радость,  боль,  надежды,  воспоминания.
 Это  не  просто  процесс.  Это  очищение,  диалог  с  самим  собой,  попытка  понять  этот  мир  и  своё  место  в  нём.  В  этих  строках  я  нахожу  порядок  в  хаосе,  а  иногда  наоборот,  добавляю  хаос  туда,  где  слишком  тихо.  Это  не  что-то  тяжёлое.  Это  лёгкий,  невидимый  след  жизни,  который,  оставаясь  на  странице,  напоминает:  я  здесь  был,  я  чувствовал,  я  жил.

*************************

Я  вынырнул  из  липкого  мрака  сна,  но  в  голове  моей  пели  птицы.  Птицы  пели  долго,  их  пение  было  многоголосым  и  неспешным,  постепенно  оно  перестало  казаться  мне  однообразным,  и   я  подумал,  что,  скорее  всего,  я  просто  умер,  так  как  не  помню,  что  было  со  мною,  но  знаю,  что  времени  больше  не  существует,  потому  что  не  было  ничего,  кроме  пения  птиц,  названий  которых  я  не  помнил,  но  голоса  их  были  мне  знакомы,  и  был  обманут  самим  собою,  так  как  сразу  после  этого  появились  люди  и  спугнули  птиц.
Первое   ощущение -  свет,  пробивающийся  сквозь  веки.  И  чьи-то  руки,  касающиеся  моего  тела. Приоткрыл  глаза - лежу  голый,  а  скомканная  простынь  в  ногах.  Хотел  прикрыться,  но...

- Руки  убери,  а  то завяжу.  Ишь  ты,  стесняется  он,  что  я  там  не  видела, - склонилось  надо  мной  женское  лицо. -  Сейчас  помою  тебя  и  будешь  как  новый.

Где  это  я? - подумал  я.  В  морге  что-ли?!  Не  похоже -  бирки  на  ноге  нет!

-  А  вы...  кто? - просипел  я.
-  Как  это  кто?  -  санитарка.  А  ты  что  подумал?
-  Думал,  что  я  уже...того...
-  Ишь  ты,  рано  тебе  туда,  в  реанимации  ты.  Лежи  спокойно,  я  сама  всё  сделаю.

  Голова  чугунная,  во  рту  пересохло.  Надо  мной  склонился  молодой  доктор.  Лицо  в  оспинах,  глаза  карие  с  жёлтыми  крапинками.

- Пришли  в  себя?  Славно,  славно, -  сказал  он.  Мне  захотелось  сесть,  да  только  тело  не  особо  слушалось.
- Не  так  быстро,  пока  полежите, - сказал  доктор.  –  Как  себя  чувствуете?
- Как  живой.

Он  улыбнулся:
 
- Если  всё  будет  хорошо,  через  пару  дней  переведём  вас  в  отделение.

Номер  моей  палаты,  одноместной,  с  двумя  высокими  окнами  и  просторным,  словно  общественный,  туалетом,  оказался  21.  "Очко",  -  усмехнулся  я.  Холодильник,  телевизор  с  десятком  каналов,  на  кой  они  сдались,  раз  у  меня  есть  свой  -  больничная  жизнь,  но  ладно,  пусть.
Из  окна  был  виден  морг  -  приземистое  старое  здание  из  красного  кирпича.  По  утрам  родственникам  выдавали  тело  очередного  царя  природы,  какого-нибудь  Петра  Ивановича  или  Ольги  Михайловны.  Каждый  день.  Эволюция  определённо  слепа.  Или  слепы  мы?  Во  всяком  случае,  её  цель,  если  такая  и  есть,  для  нас  наглухо  закрыта.  Одна  тварь  пожирает  другую,  чтобы  выжить,  но  всё  равно  умирает.  Балаган,  да  и  только!
Болезнь  на  всех  действовала  по-разному.  Не  все  страдали  вялостью  и  апатией,  хотя  таких  было  подавляющее  большинство.  У  некоторых  болезнь  высвобождала  запретные  желания,  вытесненные  в  глубины  подсознания,  выплёскивали  их  кошмарами,  неотличимыми  от  реальности.  Да  и  что  такое  реальность?  Картинка  в  нашем  мозгу,  мир,  отражённый  в  его  зеркале.  Чистое,  загрязнённое,  пыльное,  наконец,  кривое,  -  всё  зависит  от  зеркала,  и  только.  Мир  как  таковой  существует  лишь  в  нашем  представлении,  таким  или   другим  его  рисует  воображение,  вместе  с  которым  он  и  исчезает.

  На  больных  лежала  печать  внутренней  неприкаянности,  во  всех  их  действиях  -  в  окаменевших  улыбках,  натуженном  веселье  и  лихорадочном  перемещении  по  больницу,  -  чувствовалась  скрытая  растерянность,  задушевных  разговоров  между  ними  не  получалось,  как  это  бывает  у  заключённых,  каждый  думал  о  себе,  а  когда  кто-нибудь  вдруг  начинал  рассказывать  о  переживаниях,  об  идущих  из  глубин  страхах,  не  дающих  сосредоточиться  на  внешнем  мире,  поглощающих  целиком  его  "я",  рассказывать  искренне,  а  потому  сбиваясь  в  словах,  говорить  с  мучительной  надеждой  на  понимание,  то  его  речь  воспринимали,  как  набор  банальных  жалоб,  как  проявление  меланхолии,  вполне  естественной  в  создавшемся  положении,  или  хуже  того,  как  депрессию,  пугавшую  своей  заразностью,  а  потому,  скомкав  ответ,  давали  себе  слово  впредь  держаться  от  него  подальше.  Таким  образом,  никто  не  мог  рассчитывать  на  помощь,  вынужденный  оставаться  наедине  с  собой,  никто  не  мог  довериться,  поделившись  болью,  которой,  впрочем,  хватало  на  всех,  не  мог  выразить  своих  подлинных  страданий,  кроме  как  в  избитых,  затасканных  словах.

 Вышколенные  медсёстры,  с  которыми  я  пытался  заговорить,  заученно  вселяли  оптимизм.  О  болезнях,  как  о  покойниках,  говорили  только  хорошее.  Оставалось  терпеть,  терпеть,  терпеть…  "Пообвыкнешь"  -  бросила  на  ходу  медсестра,  ставившая  мне  капельницу.  Пообвыкнешь,  пообвыкнешь… Разве  не  в  этом  заключена  вся  наша жизнь?  Засыпал  я  со  снотворным.  А  просыпаясь  ночью,  клал  под  язык  новую  таблетку.  Пока  она  не  действовала,  лежал  с  открытыми  глазами,  вперившись  в  потолок.  Потом  засыпаю.  А  утром,  уставившись  в  белеющий  потолок,  и  не  могу  придти  в  себя.  Сон  сыграл  со  мной  дурную  шутку.  Вновь  и  вновь  я  вспоминаю  этот  сон,  перебирая  увиденные  лица,  живых  и  мёртвых.  Больше  мёртвых.  Мне  хочется  плакать,  но  вместо  этого  я  смеюсь.  Над  тем,  кем  был  во  сне.

А  под  утро  повесился  тщедушный  пациент  из  соседней  палаты.  Закрепив  на  ручке  туалета  собственный  ремень,  он  исхитрился  изогнуться  так,  что  тот  послужил  ему  удавкой.  На  такие  трюки,  на  проявленную   им  почти  цирковую  эквилибристику,  способно  только  крайнее  отчаяние.  Быть  может,  он  воспринял  всё  острее  других?  С  обнажающей  ясностью  осознал,  что  выхода  уже  не  будет?

Длинные  ночи  протяжные,  ещё  не  рассвело,  хотя  по  коридору  уже  вовсю  шлёпали  тапочками  на  босу  ногу.  Это  пациенты,  для  врачей  было  рано.  Уснуть  всё  равно  уже  не  получилось  бы,  тем  более  скоро  должен  был  быть  обход,  а  потом  завтрак.  Я  продолжал  улыбаться  в  полусне,  и  вдруг  подумал:  а  что  положительного  в  моей  ситуации?  Например,  я  узнал  теперь  как  умирают.  Узнал,  что  смерть  банальна.
В  больнице  мир  открылся  во  всей  своей  простодушной  наготе,  когда  смотришь  на  него  без  очков,  без  искажающих  картину  рефлексии  и  интеллекта. А  что  ещё  я  вынес  из  этой  истории?  Что  всё  пройдёт.  А,  возможно,  уже  прошло.  Наконец,  главное,  что  ты  не  вечен,  а  в  сравнение  с  этим  всё  остальное  ерунда.
Не  густо,  прямо  скажем,  не  густо.
 
Вот  и  закончился  мой  месяц  в  чистилище.

Я  уже  сложил  в  пакет  свой  нехитрый  скарб,  забрал  даже  зубную  щётку  и  туалетную  бумагу,  оставлять  что-нибудь  в  больнице,  плохая  примета,  к  возвращению,  и  сидел  на  постели  в  ожидании  выписки.  Много  времени  она  не  заняла,  болезнь  гонит  в  больницу  косяками,  так  что  круговорот  здесь  бешеный,  и  на  мою  койку  метил  уже  другой  бедолага.  Через  полчаса  приехала  моя  дочь  и  мы  поехали  домой.
 
В  доме  было  тихо.  В  закрытые  окна  бились  сонные  мухи,  пытаясь  выбраться  на  волю.  В  комнате  стоял  круглый  стол  со  скатертью  до  пола,  пару  скрипучих  стульев,   кресло - качалка,  прикрытая  пледом,  старинный  комод,  книжный  шкаф  до  потолка  и  уютный  диван  неопределённого  цвета.  На  стене  фотографии  родителей  и  деда  в  военной  форме. Из  кухни  потянуло  запахом  давным-давно  съеденного  клубничного  варенья.  В  коридоре  на  стене  висело  большое  зеркало  с  поцарапанной  амальгамой,  искажающее  реальность.    Когда  мы  видим  себя  в  зеркале,  мы  не  оцениваем,  что  видим  себя  неправильно  и  думаем,  что  на  самом  деле  так  и  выглядим.  Но  это  не  так.  Чтобы  иметь  представление  о  том,  как  мы  выглядим  на  самом  деле,  нужно  совершить  усилие  над  собой  и  поменять  местами  право  и  лево  и,  ещё  сделать  поправку  на  изображение,  помня,  что  все  без  исключения  зеркала  кривы.  Эту  работу,  конечно,  трудно  выполнить,  но,  не  выполнив  её,  можно  так  никогда  и  не  узнать,  каков  ты  есть  на  самом  деле.

  Несколько  раз  вечерами  в  воздухе  кружили  белые  мухи.  Ложились  просыпанной  крупой  на  уже  зеленевшую  кое-где  траву.  Позвякивая  цепью,  собаки  во  дворах  ловили  пастью  медленно  падавшие  снежинки,  но  к  утру  снег  сходил,  оставляя  в  ложбинках  мутно  поблёскивавшие  лужицы.

До  четырёх  утра  не  могу  заснуть.  Вот,  кажется,  смотрю  телевизор... ночь,  глаза  слипаются.  Щёлк  пультом,  а  сон  ускользает  вместе  со  светом.  Мечусь  по  дому,  натыкаюсь  на  углы,  цепляю  всё  подряд.  Господи,  как  же  хочется  напиться  вусмерть  и  орать  песни.  Похабные.  Чтоб  соседи  не  могли  спать.  Почему  они  могут  спать,  а  я  -  нет?
Я  ворочался  с  боку  на  бок  несколько  часов,  пока  не  осознал,  что  мне  жутко  тоскливо. Возможно,  так  тоскливо,  как  не  было  никогда.  Дом  навалился  на  меня  огромным  монстром,  сожрал,  проглотил  и  медленно,  час  за  часом,  переваривал  мой  разум.  Я  вышел  на  улицу.

Город  спал. Закрытый  от  солнца  естественным  поворотом  земли,  придушенный  смогом  и  ошарашенный  собственным  дневным  шумом,  он  подмигивал  редким  прохожим  бесчисленными  светозрачками  окон.  Город  представлялся  мне  гигантским  испражнением  коллективного  разума,  засохшим  нелепой  кучкой  среди  бескрайней  пустыни.  Подобно  червю,  я  полз,  извиваясь,  по  его  заросшим  туманами  улочкам,  оставляя  за  собой  тёмный,  липкий  след.  В  моей  спине  торчал  острый  нож.  Город,  в  сонном  равнодушии,  сжимал  меня  в  своих  объятиях  и  трудно  было  понять  реально  ли  происходящее  со  мной,  или  я  лишь  персонаж  городского  сна.

Я  смотрел  на  свои  руки  и  они  казались  мне  продолжением  города,  как  и  все  моё  жалкое  отданное  тело,  в  котором  я  вообразил  душу  и  пытался  сберечь  её.  Мне  казалось,  я  держал  её  в  руках  только  для  того,  чтобы  порой  напоить  пустого  прохожего,  в  котором  я  неожиданно  узнавал  знакомое  лицо,  давно  умершее  и  потому  выдуманное  мною.
Только  когда  это  случалось  мне  всегда  недоставало.  Я  чувствовал,  что  теряю  себя  в  нём,  и  мне  становилось  страшно.  Так  наверное,  чувствует  себя  бабочка,  которую  нарисовали  в  любви  с  недоступной  ей  далёкой  особью.  Она  не  обладает  собой  на  этой  картинке  и  оттого  отчаяние  её  смешивается  со  страхом.

Мне  казалось  ещё,  что  по-другому  и  не  должно  быть.  Каждый  в  этом  городе  снов  был  персонажем,  и   даже  встретившись,  люди  не  могли  видеть  друг  друга.  Поэтому  они  втыкали  ножи  в  спину  своим  любимым.  Они  не  хотели  мучить  их  своей  любовью,  которая  были  лишь  скудным  продолжением  законченной  жизни.  Ведь  даже  разум  в  этом  городе  был  световой  оболочкой.  Он  полз  за  чувствами  жалким  оправдывающим  следом  и  уже  не  мог  говорить  от  собственной  боли.