Мама

— Так давно не видел тебя, Борька! Ну чего ты, Бурёнка? А? Как живёшь-то там, у себя?

Молодой лицом мужчина в армейской фуфайке сидел на зелёной, облупившейся от времени лавке. Его кудрявые волосы чуть прикрывали высокий лоб, а снизу, откуда-то из-под фуфайки, лезла щетина, которая остановилась только у самых ушей.

— На СМС-ки ты давненько перестал отвечать, Борька. Занят, наверное, делами всё? Я что ж, глупый, по-твоему? Всё знаю, понимаю, перевариваю...

Напротив мужчины сидел некий господин в кожаной куртке. Из-под неё торчал чёрный пиджак, галстук, аккуратно подвязанный под белую рубашку, и красный платок, выглядывающий из кармана пиджака. Он покуривал сигарету и всё кивал, глядя на парнишку в фуфайке.

— В городе другие порядки, Вань. Жизнь там дикая, не как тут.

— Как это «дикая»? Напротив, Иван Петрович, я считаю, что там она куда попроще нашей! Вона какие слова знаю, я тоже человек грамотный, а ты как думал?

Простачок в фуфайке шмыгнул носом и погрозил пальцем, как бы говоря: «Не трогай, мол, наш уголок намоленный».

— Не был — не говори. Ты, Ваня, и знать не знаешь. Телевизор больше слушай.

Это были братья Кузнецовы. Иван и Борис. Ваня — младший, как бы всегда уступал старшему. Так случилось и в тот день, когда Борьку собирали в университет в Москву. Борька плакал тогда, от него отрывали самую дорогую его часть — брата.

— Борь, а Борь? Помнишь наш уголок за коровником? Там щас борщевик-то порос, а раньше-то помнишь? Мы же там всех пацанов в деревне собирали! Женю Рябого помнишь?

— Помню, помню... Только забыл, почему он рябой был.

— Эге! Как же ты забыл? Ты ж его так и назвал, потому у него всё лицо в ветрянку в ямочках было. Женился уж давно и уехал...

— Ловкий.

Боря всё смаковал сигарету, выплёвывая горький дым после каждого слова. Он изредка многозначительно поглядывал на небо, на разбитый коровник, торчавший чёрным пятном из-за домов, а после снова принимался губами за сигарету.

— Я же тоже женат, Бурёнка!

— Когда успел?

— Забыл тоже! Ксюшку и не помнишь? Дочка Веры Степановны, директрисы магазина. Ты за ней всё бегал, пока не укатил. До чего красивая была.

Ваня прокручивал пуговицы на фуфайке и всё наклонялся, стараясь поглядеть брату в лицо. Оно для него совсем не изменилось. Такие же глаза, голубые и широкие, как пруд. Такие же брови, как два коромысла, и всё то же лицо, острое и устремлённое в светлое будущее.

— Теперь жена твоя?

— А как же! Мы тебе и звонили, и писали, даже приглашение красивое по почте прислали, а ты всё не получал. Думал, уж совсем потерялись! А ты приехал...

Боря получал и приглашение, и бесчисленные сообщения, и видел каждый звонок, но никак не мог найти силы бросить своё нагретое место и рвануть.

— Хорошо, что ты приехал, Боря. Мама хотела, чтобы ты её проводил. Она ж тебя всё и ждала. Только и спрашивала у меня: «Как Боря?» — а мне и сказать-то стыдно, что я про Борю ни слуху ни духу! Всё говорил, мол, работает и живёт как большой человек!

— Да как-то не получалось, Вань. Уж прости.

— Брось ты, что извиняться? Что было, то было! Как оно горько вышло только: маманя нас раньше всё время у садика собирала — пальцем погрозить да пожурить за пакости, — и теперь собрала, выходит, в последний раз.

Ваня вздохнул. Такая тяжесть рухнула в этом вздохе на плечи старшего брата, что тот отвернулся и прекратил курить.

— Горько, — тоже заключил Боря.

— Больше не теряйся, Бурёнка! Пошлёпали домой, маму проводим.

Они поднялись на крыльцо, обнялись и простояли так ещё долго. Ваня плакал и всё повторял: «Наша кровь одна!» Утром Боря уехал. В следующий раз братья Кузнецовы увидятся только через пять лет, когда случайно пересекутся на могиле Катерины Ивановны — их любимой матери.