Последний танец Эсмеральды. Глава 20 заключение

Глава 20

Когда мы покинули дом Лены за окном уже начинало темнеть. Домой приехали поздно. Разговоров почти не было. Она сразу пошла в душ, а я остался один в комнате. Не долго думая, я открыл пост, который мне прислала Лена, и начал читать. Я прочел историю Насти, о которой уже слышал от Лены, и дальше погрузился в мир, где депрессия персонализируется, и представляется в непривычном для меня свете:
"Мне долго было непонятно, почему, спустя столько лет, я так и не смогла определить, кто я на самом деле. Я жила, двигалась, училась, работала, улыбалась — но внутри всё время было ощущение, что я как будто играю чью-то роль. Не свою.
И я боялась остановиться и задать себе простой вопрос: а если я перестану играть — что останется?
Где-то глубоко я знала ответ. Там была часть меня, которую я спрятала ещё в детстве. Спрятала аккуратно, бережно — как прячут что-то неловкое, неудобное, то, что нельзя показывать другим. Родственникам, учителям, соседям. Всем, кто смотрит и оценивает. Мне казалось, если я позволю ей выйти — она разрушит мою жизнь.
Эта часть — моя депрессия.
Обычно её рисуют одинаково: чёрная тень, которая высасывает жизнь. Комната с зашторенными окнами, где тяжело дышать. Пыльный угол, в который хочется забиться и исчезнуть. Или слёзы без причины, алкоголь, пустота, фрустрация и нежелание действовать. Но на самом деле человек, живущий долгое время в депрессии, может не показывать её никому. Моя депрессия проявлялась иначе: погружение в работу ночью, стремление до предела занять свои мысли днём, бесконечные танцы и песни, игры, и желание казаться свободной и счастливой. Она была моей гонкой, вечным соперничеством с самой собой, стремлением стать лучше, сделать больше, угодить многим или всем. Я думала, что если депрессия увидит, какая я хорошая, умная и что меня многие любят и хвалят, то она поймет, что не по адресу и сама отделится от меня.
Долгое время я представляла её как зверька. Неприятного, лохматого, немного страшного. Я держала его в заперти. Потому что стыдно. Потому что «так нельзя». Потому что «у нормальных людей этого нет». Потому что люди будут вопринимать меня как слабую и больную.
И вот однажды я устала прятать ее. Содержание этой пленницы стало для меня слишком дорогим. Слишком много масок, слишком много отговорок и самооправданий. Я запуталась, и потому решила спуститься туда, где она уже смирилась со своей участью затворницы. Я просто выпустила её. Сказала, что она может жить со мной, что я не боюсь её, и пусть она тоже меня не боится. Мы медленно привыкали друг ко другу. Перед тем как ее выпустить я обещала себе не винить ее ни в чем. И мы поладили со временем. Она стала моей спутницей на целых пять лет, открывая мне глаза на мир и на саму себя. Пять лет, в которые она не разрушила меня — как я боялась. Она, наоборот, собрала меня заново. Она показала, кто я.
Моя депрессия тихо, но настойчиво объяснила, что мне не нужно принадлежать никакой «правильной» категории. Ни по национальности, ни по ожиданиям, ни по чьим-то стандартам. Что не нужно быть хорошей для всех. Удобной для мира.
Она напомнила, что любовь Бога — не сделка. Её не нужно заслуживать. Она сказала мне простую вещь; моя родина — там, где мне хорошо. И впервые это место появилось внутри меня. Мне стало спокойно наедине с собой.
Я поняла, что любить себя — не стыдно. Быть собой — не ошибка. Говорить «нет» — не преступление. Уходить от людей, которые хотят прожить жизнь без тебя, — нормально. Иногда можно закрыться от мира. Не из слабости, а чтобы услышать себя.
Мы с ней все делали вместе: писали, читали, танцевали просто так, без оценки. Я начала носить то, что мне всегда нравилось, но казалось безумным для других.
Мы много учились, ходили в кино. Прошли с ней тысячи километров пешком. Смотрели на мир и переставали пытаться его упростить. Я впервые разрешила себе не понимать — и не чувствовать за это вины.
Мы проводили вместе долгие бессонные ночи. Она сопровождала меня в самые занятые дни. Мы не отпускали друг друга, и я никому не давала мешать нашему общению. И со временем я поняла, моя депрессия никогда не была мне врагом. Врагом была я сама себе.
А вчера она просто надела шарф поверх дождевика, обулась в мои резиновые сапожки и ушла, сказав, что теперь я справлюсь сама. Она сказала, что никогда не приходит к человеку навсегда, но задерживается долго только потому, что люди неправильно ее понимают. Что сами запирают ее, не давая ей сделать то, ради чего она приходит. Люди ее отрицают, заглушают таблетками, считают ее болезнью и злом. Но на самом деле она не зло и не добро. Она просто трехмерное зеркало нашей настоящей сущности. И люди боятся ее, только потому что боятся чудовищ внутри себя. Она приходит чтобы помочь избавиться от ужасов и фобий. Она хочет сказать, что детские травмы это не оправдание бесстыдному поведению во взрослом возрасте. Она приходит, что помочь выкинуть мусор из прошлого, за который мы целяемся, чтобы пожалеть себя, и почувствовать особеннее. Человек хочет быть обманутым. Поэтому винит не свою кривую душу, а депрессию, которая просто все отражает.
Мы попрощались и она сказала, чтобы я ее не звала обратно. Перед тем как уйти мы вместе разрушили ее долгую тюрьму, и там появились лишние квадратные метры. Огромное пространство, где я разобью сад с качелями и цветущим бугенвилем. Там будет много солнца и время от времени дождь. Иногда сад будет спать под зимними снежниками, покрываться сорняками по весне. И я буду жить в моем саду, возделывая его, делая прекрасным каждый день.
Прощай, моя маленькая подруга. Я обещаю что постараюсь быть счастливой."

Экран телефона погас. Я откинулся на диван и закрыл глаза. И к чему призывает эта блогерша Настя? Неужели, чтобы избавиться от депрессии, нужно сначала в неё углубиться? Такое решение кажется как минимум нелогичным, почти абсурдным. Если Сабрине позволить углубиться в ее горе, то она никогда оттуда не выберется. Нужно придумать что-то другое. Что-то, что, наоборот, смогло бы ее расшатать и помочь прийти в себя. Понять, что все уже прошло. Но чем больше я думал тем сильнее мне казалось, что я просто катаю в голове заученные шаблонные фразы, которые из-за частых повторений звучат уже слишком незначительно и дешево.
Мысли лениво накатывали и ощущались мной как мягкие тёплые волны, убаюкивающие и тягучие. Сегодняшний день хорошо меня вымотал, выжал до дна. Я уже и забыл, когда в последний раз работал в саду. Это ощущение приятной усталости накрыло меня как пушистым пледом. Засыпать я не собирался: мне хотелось дождаться Сабрину. Я сказал себе, что минут через пять поднимусь с дивана и сварю кофе, что она выйдет, и мы с ней уютно, спокойно проведём остаток дня. Но незаметно для себя я погрузился в глубокий сон.
Я спал так крепко, что мне казалось, будто кто-то вынул мою душу из тела и оставил на диване лишь пустую оболочку. Мне снились события, люди, картины, которые никак между собой не были связаны, но текли одна в другую, как странный, бесконечный поток. Сначала я видел во сне моих родителей, стены, покрытые белой известкой, синие ставни, в которые свободно запрыгивали уличные коты. Мне приснилось Эгейское море, над которым развевались белые занавески, будто чья-то свадебная вуаль. Приснились отвесные скалы, у обрыва которых вдруг возникла Сабрина. Она повернулась ко мне. И я увидел, как её обнаженные глаза отразили боль, потерянность, отчаяние. Я увидел ее горе, не прикрытое равнодушием и показной беспечностью. Как будто кто-то снял с её зрачков толстую защитную линзу и оголил её душу, которую разрывало от тоски. В её глазах отразился последний фрагмент её прошлого.
Она лежит рядом с Тахиром, прижавшись щекой к его груди. Его длинные, могучие руки обхватили её за плечи, будто пытались удержаться за неё, и остаться в этом мире еще немного.
— А когда ты поправишься, мы полетим с тобой в Китай, — степенно говорила она, словно уже видела этот путь. — Помнишь, мы ведь хотели с тобой побывать в Китае?
— Да, помню, — ответил Тахир, держа глаза чуть приоткрытыми. — А ещё мы хотели купить дом на крыше. Помнишь?
— Да, помню, — улыбнулась Сабрина. — Помнишь, мы с тобой договорились никогда ничего не планировать и не обещать, а сами то и дело планировали и давали друг другу обещания?
Они чуть слышно рассмеялись.
— И до сих пор сдерживали, да? - сказал Тахир с гордостью.
— Ага. А знаешь, я во дворе сделала очаг из обожжённых кирпичей. На следующей неделе, когда не будет дождя, я приготовлю твой любимый плов на дровах. Такой, как ты любишь, настоящий.
— О, это будет для меня большим подарком. Наконец-то хоть кто-то может повторить вкус настоящего плова, кроме меня. Я уж думал, это невозможно.
— А ты меня потом ещё чему-нибудь научишь?
— Чему тебя учить? Ты уже всё умеешь.
— Я хочу научиться вытягивать лапшу, как в китайских фильмах. Знаешь, они там с тестом такие вещи творят: крутят его, вытягивают, бьют об стол, а потом у них получается такая тонкая, гибкая, упругая лапша. Я тоже так хочу уметь.
— Но этому ты уже будешь учиться сама. Я этого, к сожалению, не умею делать.
— Тогда я научусь и тебя научу.
— Хорошо, — сказал Тахир и крепче прижал к себе Сабрину, словно боялся, что она исчезнет.
Сабрина закрыла глаза и на несколько секунд задремала, как будто позволила себе маленькое спасение. Ей каждую ночь снился один и тот же сон. Она видела Тахира здоровым, и они вместе гуляли по лесу, готовили на костре шурпу из баранины, катались по городу на машине. Она снова без умолку болтала ему под ухо, а он смеялся и говорил ей, как обычно, что она его самая любимая женщина.
Порой ей снились их мимолётные ссоры. Тахир был из тех людей, кто неохотно признаёт свои ошибки и может подолгу дуться и манипулировать. Поэтому его окружению порой было так трудно выстроить с ним по-настоящему живое и честное общение. В порыве гнева он мог и повысить голос, и даже выгнать человека. Это было одной из причин, почему их отношения с Леной в итоге зашли в тупик. Лена была человеком очень сдержанным и одновременно неуступчивым. Во время ссор она могла замкнуться в себе и выдерживать паузу неделями. Просто ходила по дому туда-сюда, занимаясь привычными делами: готовила, стирала, мыла окна. Но при этом делала вид, что не замечает Тахира. Первое время это выводило его из себя, злило, задевало, но с годами он привык к тому, что им так и не удаётся нормально поговорить. А его гордость не позволяла ему начать диалог первым. Невыговоренные обиды и недопонимания копились, складывались в тяжёлую, невидимую стопку, покрывались пылью, словно забытые вещи. И вот однажды наступил момент, когда молчание между ними стало привычным даже тогда, когда, казалось бы, между ними был мир.
С Сабриной всё складывалось иначе. Она не боялась его. Дерзко и прямо шла с ним на открытую конфронтацию. Без истерик и криков она спокойно говорила о том, что ей не нравится, и при этом внимательно выслушивала его позицию. Без желания выгородить себя, но с честным настроем понять и его сторону. Она критиковала его и не боялась услышать критику в ответ. На его любимую фразу «я всегда прав» Сабрина резко давала отпор. Одна из таких ссор вспыхнула между ними в один из выходных дней, когда Сабрина в очередной раз вызвалась помочь Тахиру в пекарне.
— Неужели, только чтобы оказаться правым, нужно доходить до таких крайностей? — говорила она. — Ты будешь крутить и вертеть ситуацию, находить любые лазейки, лишь бы выйти победителем. Что случится, если ты признаешь, что ошибся? Никто ведь не требует у тебя извинений. Просто будь честным и скажи, что ты был груб и некорректен. Ты не должен был вот так на меня кричать, да ещё и при работниках пекарни и при посетителях.
— У меня была срочная ситуация, — пытался оправдаться Тахир. — Мне нужно было срочно спуститься в подвал. Я попросил тебя заменить меня у печи.
— Я ведь заменила тебя.
— Но ты пошла не в ту же секунду, когда я тебе сказал. А если бы всё сгорело, кто бы за это отвечал?
— Но это ты можешь рассказывать новичкам, — холоднокровно отвечала Сабрина. — Ты можешь вот так доказывать свою правоту тем, кто ещё ничего не понимает, но не мне. Я знаю, сколько времени нужно, чтобы в этих печах действительно произошло то, чем ты меня пытался запугать. Я эти печи сама ремонтировала, когда тебя здесь ещё не было.
— Я ещё раз тебе говорю, что у меня была срочная ситуация.
— И что? Ты как будто и не шеф в своей пекарне. Тебе ли не знать, что в срочных ситуациях нужно оставаться ещё более хладнокровным и уж тем более не срываться на сотрудников.
— Ну вот так получилось в этот раз. Ты меня вынудила говорить с тобой грубо.
— Не рассказывай мне это. И не пытайся найти оправдание такому хамству. Ты всегда со всеми говоришь корректно. И только на меня уже не в первый раз повышаешь голос при покупателях и коллегах. Тебя оскорбило, что я якобы ущемила твои права как шефа, потому что в ту же минуту не сорвалась выполнять твой приказ? Так вот знай: я больше тоже не хочу слышать, как ты со мной разговариваешь в таком тоне. Ты со всеми ведёшь себя сдержанно на работе — вот и со мной веди себя так, как положено. Там, за дверьми пекарни, мы с тобой семья, а здесь мы работаем, и не путай одно с другим. Даже если ты злишься и обижен, ты не можешь так ущемлять мои права. Права твоего сотрудника и обычного человека. И даже если после ссоры я подхожу к тебе и спрашиваю о рабочих моментах, ты обязан мне отвечать.
— Ты ещё расскажи мне, кому и что я обязан.
— Да, обязан. Это твоя работа. Я подошла к тебе с рабочим вопросом, и так как ты шеф и несёшь за всё ответственность, ты не можешь просто меня игнорировать.
Тахир пытался найти лазейки, зацепиться за что-нибудь, чтобы всё равно выйти сухим из воды и остаться правым. В самом начале ему было очень непривычно, что женщина стоит с ним на одном уровне по интеллекту. И как бы он ни старался провести Сабрину, задавить её словесно, ничего у него не получалось. У неё был живой, острый ум и прекрасная память. Она могла дословно воспроизвести их диалог месячной давности, не упуская ни интонации, ни смысла. Он пытался спорить, отпираться, уводить разговор в сторону, но всё было бесполезно. В конце концов он чувствовал, как его аргументы становятся всё слабее, всё неубедительнее и даже смешными.
— Я не говорил тебе, что твой компот — это помои, — кричал он.
— Нет, ты сказал именно так, — настойчиво парировала Сабрина. — Ты сказал: «что это ещё такое? Компот как помои».
— Вот видишь, я сказал «как помои». Я имел в виду именно «как». Не то чтобы это были настоящие помои, а просто — «как помои».
Сабрина от бессилия начинала смеяться, и у Тахира, к его досаде, заканчивались зацепки. Их ссоры не были тихой войной, наполненной молчанием и холодом. Это были честные разговоры, иногда неловкие, порой с очень детскими аргументами, но всё же настоящие, живые. И после них обычно им обоим становилось легче. Они мирились, и всё плохое быстро забывалось, теряло вес, становилось незначительным, словно и не стоило того напряжения, которое между ними возникало.
Но бывали моменты, когда Сабрина на самом деле глубоко расстраивалась. Тахир привык к тому, что мог в сердцах сказать своим прошлым женщинам и Лене: «уходи». И обычно они плакали, обижались, дулись, но не уходили. Сабрина же плакала — и уходила. И тогда он срывался, и ехал за ней. Она без спора и желания показать характер садилась в его машину. И, прислонившись к его плечу, она долго плакала, выговаривая ему, какой он жестокий и невыносимый.
— Ты бессердечный и злой. Как тебя земля только носит, — плакала она, сжимая его руку.
— Где я бессердечный? Это ты злая. Взяла и ушла.
— Ты сказал, чтобы я уходила.
— Я просто сказал. Имел в виду, что если хочешь — иди.
— Нет, ты сказал: «уходи».
— Я так не говорил.
— Нет, сказал.
— А ты сразу обрадовалась и ушла.
— А что я должна была — навязываться тебе?
— Могла бы и навязаться. Бывает, что я в сердцах скажу что-нибудь. Это ведь просто реакция.
— Вот у тебя всегда так, — с болью парировала Сабрина. — Ты постоянно ищешь причины, чтобы снова вернуться к тому, что ты всё равно всё сделал правильно. Ты даже готов ранить человека, который тебя по-настоящему любит, оттолкнуть от себя всех, лишь бы сказать себе, что ты прав. Я вчера полночи готовила этот компот из сухофруктов. Долго настаивала его, чтобы принести тебе ещё совсем свежим. Из-за того, что я положила меньше сахара, ты обозвал мой компот помоями. А я ведь думала о твоём здоровье. А ты так грубо отозвался. Мог бы ведь сказать это мягче. Но ты назвал всё помоями, а потом ещё начал оправдываться, что не так говорил и не это имел в виду. Что случится, если ты признаешь, что был груб, что ошибся? Неужели желание оказаться правым так сильно, что ты готов причинить мне боль? Мне, которая любит тебя больше всех. Что в этой твоей правоте такого особенного? Если ты мне её докажешь, а я при этом буду страдать — тебе всё равно? Конечно ты жестокий. Я весь этот компот вылила из-за тебя.
Она ревела у него на плече, а Тахир молча выслушивал её. В такие минуты он действительно ничего не говорил. Не извинялся, конечно, но и переставал спорить, словно внутри него на какое-то время гасло сопротивление.
— И зачем нужно было выливать этот компот? Я бы его завтра выпил.
— Как бы ты его выпил, если он тебе всё равно не понравился?
— Мне он не то чтобы не понравился. Просто он был не сладкий. Но если бы его охладить, то можно было бы пить в жаркую погоду. Там как раз хорошо что-то не слишком сладкое.
— Ты мог бы так и сказать. А то назвал всё помоями.
— Я же сказал «как», — чуть слышно проговорил Тахир, но теперь это звучало уже не как спор, а как горькая, почти беспомощная шутка.
— Хватит уже, — тихо и устало отрезала Сабрина.
Слёзы текли по её щекам. Она выглядела как ребёнок, просто потому что всё в ней в этот момент было настоящим. Настоящие слёзы, настоящая обида, настоящие претензии — без масок, без защиты. Именно такая искренность обезоруживала такого человека, как Тахир. Не взрослые игры в молчанку, не колкие, заранее подготовленные ответы, которым учат на курсах «как отвечать абьюзеру», а эти простые, честные, немного наивные ссоры, в которых всё было открыто и прозрачно.
Всё это в конце концов привело к тому, что они научились слышать друг друга. Понимать почти без слов, с полуслова, с полувзгляда. Сабрина научилась не реагировать слишком остро на его резкость, а Тахир со временем стал более деликатным и внимательным. Примерно через пять лет их отношений ссор стало меньше, а потом они почти исчезли. А когда возникали — становились даже немного комичными. Они могли спорить, готовя вместе еду, и при этом продолжать помогать друг другу, как будто это отдельная часть их, которая просто стоит у плиты и не встревает в ссору.
— Я тебя слушал и не перебивал, — говорил он и тут же, уже спокойным голосом, добавлял: — Подай мне лопатку.
— Я только что пыталась тебе объяснить, — возмущалась Сабрина, — а ты всё это время слушал не для того, чтобы понять, а чтобы потом высказать своё. Если я тебя сейчас спрошу, о чём я говорила, ты даже не вспомнишь… Поточи и мой нож, пожалуйста.
— Давай сюда… Ничего подобного. Я тебя выслушивал. И всё могу воспроизвести, если хочешь… Не надо так много сыра, он слишком солёный… А тебе лишь бы все отрицать...
Даже эти ссоры со временем превратились в лёгкое ворчание друг на друга, которое тут же растворялось в повседневности. К концу жизни Тахира между ними остались лишь редкие, светлые, почти тёплые перебранки — как у супругов, проживших вместе целую жизнь, словно не один десяток лет, а целое столетие.
И, конечно, после таких отношений Сабрине было почти невозможно вырастить в себе новое сердце для другого человека. Она полностью отдала себя ему — без остатка, без защиты, до самой глубины.

Эти три месяца в его доме стали для неё и подарком, и мучением. Она могла проводить с ним дни и ночи, они вместе гуляли, ужинали, молчали. Сабрина спала рядом с ним каждую ночь, стараясь запомнить тепло его тела. Но с другой стороны, она каждый день видела, как угасает в нём жизнь, как покидают его силы, как он медленно уходит. Сабрина знала, что его диагноз неизлечим, и всё равно цеплялась за чудо, отчаянно, до скрежета зубов. Она верила, что если не сдаться, не опустить руки, то может произойти невозможное, и её любимый снова станет здоровым. Она и в мыслях не могла представить этот мир без него.
Прощания не было. Тот диалог про Китай, про лапшу, про очаг во дворе стал для них последним — тихим, почти незаметным прощанием, которое никто из них не распознал. Сабрина открыла глаза и вдруг почувствовала, как грудь Тахира стала холодной. Она прислушалась — и не уловила привычного биения сердца. Его больше не было.
Сабрина, хоть и знала, что всё может закончиться именно так, но никогда по-настоящему не была к этому готова. И его уход стал для неё таким же внезапным, жестоким, удушающим как неожиданное бедствие. Я услышал, как она принялась звать его. Увидел, как судорожно она сотрясала его тело, тщетно пытаясь его разбудить, вернуть, вырвать из небытия. Лицо ее стало страшным. Она плакала, и слёзы эти были дикими, безумными, неконтролируемыми, как будто их вырывались из неё силой.
В глазах Сабрины читалось неприятие, надломленность, иступление. Она как во сне услышала позади себя голос Лены, которая сбежалась на крик. Потом кто-то принялся оттаскивать её от Тахира, отдирая её от его тела. Но Сабрина только сильнее прижималась к нему, обвив наглухо его шею, словно это могло удержать его рядом.
Сабрина, несмотря на силу, упорство и живость ума, не смогла по-настоящему пережить эту разлуку. После того как его не стало, она медленно умирала, день за днём, незаметно для себя и окружающих. Несколько ночей после похорон она горько плакала, заперевшись в общежитии, будто прячась от всего мира. А потом вдруг ей позвонили с работы и спросили, когда она собирается вернуться. Сабрина долго не раздумывала. Она почти сразу после звонка вышла на работу, словно это было единственное, что ещё держало её в реальности.
Как обычно, работу она выполняла безупречно, точно и чётко, но теперь за ней как будто повсюду тянулся тёмный шлейф, сотканный из бездонной тоски. В глазах Сабрины появился какой-то неестественный блеск, как будто на её зрачки кто-то капнул расплавленное стекло, и оно застыло, постепенно делая её взгляд отсутствующим, холодным и пустым. Чтобы заглушить боль, ей пришлось заглушить все чувства, отрезать себя из мира живых. И теперь каждый день становился для неё ещё одним отрезком пути, который она проходила без него.

Я открыл глаза и долго всматривался в темноту. Несколько секунд я пытался понять, где нахожусь, цепляясь за обрывки сна, который ускользал, как вода сквозь пальцы, оставляя после себя только глухое ощущение тревоги и недосказанности. Пространство вокруг было тихим, чужим и в то же время уже знакомым, и это странное чувство узнавания медленно возвращало меня в реальность.
Постепенно я вспомнил: квартира Сабрины, ее диван, тусклый свет за занавесками, который теперь исчез, уступив место глубокой ночи. Я лежал неподвижно, ощущая тяжесть собственного тела и какую-то непривычную скованность, будто любое движение могло нарушить равновесие момента. На моем плече покоилось что-то теплое и живое. Я хотел повернуться, проверить, не затекла ли рука, но не смог заставить себя сдвинуться. Осторожно повернув голову, я ощутил на щеке ровное теплое дыхание, мягкое и спокойное, и сразу понял — это Сабрина. Она спала, уткнувшись в мое плечо. От нее пахло шампунем с горьким, чуть резким запахом имбиря, и этот запах был удивительно точным отражением ее самой — в нем не было сладости, не было желания понравиться, только какая-то упрямая честность, которую невозможно подделать. Сабрина всегда выбирала такие запахи, словно отказывалась быть удобной или понятной. Как будто заранее предупреждала, чтобы к ней близко не приближались.
Я лежал, не двигаясь, и смотрел в темноту, хотя на самом деле смотрел внутрь себя, туда, где все было запутано и не имело ясных очертаний. Мысли текли медленно, тяжело, сталкиваясь друг с другом, и в каждой из них звучал один и тот же вопрос: что нас ждет дальше. Смогу ли я ей помочь, если сам едва держусь на поверхности, если внутри меня столько же сомнений, сколько и в ней. И кто я вообще такой, чтобы пытаться стать для кого-то опорой, когда сам не нашел, за что держаться.
В этом молчании было что-то странно неподкупное — без слов, без необходимости притворяться, без привычных ролей, в которых мы оба так устали существовать.
Сабрина слегка пошевелилась, я затаил дыхание, боясь, что она проснется и отодвинется от меня, разрушив это хрупкое состояние, в котором мне было спокойно. Возникло ощущение, будто она почувствовала, что я не сплю. Я не видел ее глаз, но каким-то непостижимым образом знал — она проснулась. Мне казалось, я даже слышу, как она медленно моргает, не двигаясь, глядя в одну точку так же, как и я — в темноту, которая больше не была для нас пустой.
— Сабрина… — едва слышно произнес я, и мой голос прозвучал глухо, как будто стены комнаты были обиты плотной тканью, впитывающей звук и не отпускающей его наружу.
Она не ответила, но я почувствовал, что она слушает, что она ждет.
— Давай уйдем вместе, — сказал я, и сам удивился тому, как светло и уверенно прозвучали эти слова.
— Куда? — тихо спросила Сабрина.
— В Испанию. Давай пойдем в Испанию пешком.
Тишина затянулась. Мы лежали, и темнота этой необычной ночи словно трепетала на наших ресницах.
— Почему в Испанию? — спросила она.
— Там есть храм святого Иакова. Туда идут пилигримы со всего света. Многие находят ответы и исцеления.
— Я думала, ты атеист.
Я тихо усмехнулся, хотя в этом звуке не было ни уверенности, ни иронии.
— Наверное, так и есть. Хотя мои родители всю жизнь ходят в церковь, и меня в детстве водили туда так часто, что я научился стоять на службах раньше, чем понимать слова.
— Тогда какой смысл нам туда идти, если в нас нет веры?
Я едва заметно повел плечами.
— А мы попробуем. И если по дороге нас настигнет вера, мы не будем от нее прятаться.
Она помолчала, а потом спросила спросила так, будто на самом деле заинтересовалась моей идеей:
— Для чего это надо?
Я закрыл глаза, собирая внутри себя правдивость, от которой обычно отступал.
— Я бы очень хотел сказать тебе, что знаю, как тебе помочь. Что моя любовь к тебе настолько велика, что сможет залечить все, что в тебе болит, вытащить тебя из той пустоты, в которую ты проваливаешься все глубже. Но я не могу этого сказать. Я чувствую, что тьма внутри тебя мощнее, чем мои силы. Да и мое сердце мельче, чем я сам о нем думаю. Во мне слишком много сомнений, слишком много усталости, слишком много привычки защищаться, чтобы быть для тебя спасением. Слишком много убеждений, что я все знаю.
Я сделал паузу, и в этой паузе не было стыда, только тихое признание.
— Но я знаю другое. Наша любовь не должна разрушать нас. В ней не должно быть зависимости, не должно быть страха потерять друг друга. Она должна давать свободу. И если мы не умеем так любить сейчас, значит, нам нужно научиться.
— И для этого нужно идти в Испанию пешком? — она тихо хихикнула, и в этом смехе прозвучало что-то светлое, почти детское, без тени насмешки.
— Да, — ответил я спокойно. — Мы будем идти и идти. Пока не научимся разговаривать так, чтобы не ранить друг друга. Пока не перестанем прятаться за умными словами и не станем проще. Пока не научимся быть честными, даже когда это неудобно. Мы будем идти до тех пор, пока не перестанем кривиться от нежности, пока не позволим себе радоваться простым вещам, без желания сжимать зубы.
Я перевел дыхание и продолжил уже тише:
— Мы будем идти, пока ты не перестанешь пахнуть горькими травами, и не начнешь издавать аромат весенних цветов.
Она молчала, и это молчание стало глубоким. Мне даже нарисовалась картина, как Сабрина впервые коснулась пальцами глубоких темных вод свой души, и они чуть заметно поползли кольцами.
— А что будет потом? — спросила она. — Когда мы дойдем до Испании?
— А потом я сделаю тебе предложение. И когда я скажу об этом, ты не отвернешься, не закроешься, не станешь кривить лицо, как будто тебе претит нежность и романтика. К тому времени ты уже будешь другим человеком.
— А что потом?
— А потом… мы поедем в Грецию. Найдем дом у моря, побелим его известью, чтобы он светился на солнце. Заведем кота, ленивого и наглого. Может быть, приютим ребенка с черными волосами и звонким голосом. Ты будешь выращивать на подоконнике бугенвиллеи, и она будет разрастаться, касаясь цветами синих ставней.
— Что это за романтическая ерунда? — сказала она, но в ее голосе уже не было прежней насмешки, только привычка сопротивляться тому, что кажется слишком хорошим.
— Мы обсудим эту ерунду после того, как дойдем до храма святого Иакова, — ответил я. — И посмотрим, будешь ли ты тогда так же говорить. К тому времени ты уже будешь в меня влюблена.
Она чуть слышно хмыкнула.
— Откуда такая уверенность? — скептически обратилась она.
— Думаю я тебе с самого начала очень понравился. — уверенно произнёс я, избегая шутливого тона. — Иначе, почему из всех кто хотел быть с тобой, ты выбрала меня.
— Просто ты был похож на того, кто не станет углубляться в отношения. Мне так по крайней мере показалось.
— Как видишь тебе показалось. И даже это не аргумент. Между нами вспыхнуло что-то. Не отрицай. Помнишь, как мы долго смотрели друг на друга, когда впервые столкнулись на кухне. Я уже тогда понял, что ты на меня запала.
— Ты у меня сейчас договоришься. — пригрозила Сабрина, и в голосе ее ощущалось смущение и растерянность.
— Перестань. Скажи хотя бы раз по честному. Я ведь тебе понравился. Иначе почему ты так легко согласилась, когда я сделал первый шаг.
Я вспомнил как все произошло. Все было очень неоригинально: мы меняли мусорные пакеты под раковиной и наши лица случайно оказались слишком близко. Мы коротко взглянули друг на друга и сразу поняли, что нужно делать дальше. Я поцеловал ее, и она тут же ответила. Да ещё как ответила. У меня тогда впервые даже закружилась голова от того, как это было захватывающе. Мы побросали пакеты и помчались к ней в комнату. Да, так все и было. Между нами уже тогда возникла необъяснимое притяжение. И если бы она так не закрывалась, то мы уже тогда смогли бы начать выстраивать настоящие живые отношения. И не было бы этой путаницы в наших головах.
— Это обычная химия. Потребность. — снова завела она свою прежнюю песню.
Конечно, сейчас она ни в чем не признается. Ещё не пришло ее время. Ещё не настало наше время. Поцеловав ее руку, я ответил вполголоса;
— Мы поговорим об этом после: когда дойдём до храма Святого Иакова.
— Ты правда думаешь, что я соглашусь?
— Я думаю, что ты уже согласилась, — сказал я. — Потому что ты чувствуешь то же, что и я. Так дальше жить нельзя. И если есть хоть один путь, который может нас изменить, его нужно пройти.
Тишина стала мягкой, как будто ночь сама слушала нас.
— Хорошо, — наконец сказала Сабрина.
И в этот момент снаружи ничего не изменилось — та же темнота, тот же диван, тот же неподвижный воздух комнаты. Да и внутри нас не произошло никакого внезапного переворота, не возникло ни просветления, ни уверенности, ни спасительного ответа на все вопросы. И все же я ясно отметил для себя одну простую вещь: я, наконец, прикоснулся к тому состоянию, к которому так долго и упрямо стремилась моя мятежная душа.
Я вспомнил себя ребенком — тем, каким был еще до того, как научился прятаться за иронией и недоверием. Я был нежным, восприимчивым, и мне нравились девочки, каждая из которых казалась особенной, словно в каждой угадывался отголосок сказочной принцессы. Уже тогда я в голове выстраивал сюжеты, фильмы. Примерял разные роли на всех, кто меня окружал. Тогда мир был проще: чувства возникали легко, без анализа, без страха показаться смешным. Но с возрастом что-то изменилось. Уже в подростковые годы я впервые почувствовал разочарование — не в людях, а в собственной способности видеть в них свет, и тем более верить в него. Ни одна из этих «принцесс» не могла удержать моего внимания надолго. Все они становились слишком понятными, слишком объяснимыми, и от этого — невыносимо предсказуемыми.
И вот однажды, когда мне было пятнадцать лет, я прочитал большой, сложный роман Собор Парижской Богоматери. Именно там, на его страницах, я впервые встретил ту, кого тогда, по-детски серьезно, захотел когда-нибудь назвать своей женщиной. Сейчас это звучит смешно — мальчик, мечтающий о любви, едва научившись отличать белое от черного. Но куда смешнее и комичнее мне всегда казалось то, как изображали бедную цыганку в фильмах и мюзиклах. Эсмеральду часто превращают в роковую женщину — жгучую брюнетку с тяжелыми локонами, с ленивым, кошачьим взглядом, с манерой играть чувствами и соблазнять. Но в романе она совсем другая. Ей всего шестнадцать. Она легкая, наивная, живая, в ней нет ни тени расчетливости. Она покоряет Париж не потому, что пытается это сделать, а потому, что просто существует — открыто, свободно, без страха. Ее сила не в соблазне, а в свободе. В свободе быть собой, думать так, как она чувствует, не оглядываясь на правила, на чужие ожидания, на устоявшиеся представления о том, что правильно, а что нет. Она остается свободной даже тогда, когда весь город отворачивается от горбуна, привязанного к столбу. Когда все смотрят с презрением, она смотрит с жалостью. Когда все подчиняются общему мнению, она слушает только свое сердце. Эсмеральда была душой Парижа. И когда она исчезла, город остался тем же — с теми же улицами, площадями, домами — но в нем словно погас свет.
Ее называют роковой, но не в том смысле, к которому привыкли. Встреча с ней — это встреча с правдой. С той правдой, от которой нельзя отвернуться. Это как заглянуть в зеркало, которое не искажает, не смягчает, не щадит, а показывает все, что ты сам в себе никогда не видел. И каждый, кто встретил Эсмеральду на своём пути, не то чтобы изменился — нет. Но каждый смог увидеть свою истинную сущность, о которой раньше даже не подозревал. Дикий и невежственный Квазимодо понял, что способен на нежность, на жертвенность, на любовь и дружбу. Угасающий в келье священник Клод Фролло узнал в себе страсть, ту самую страсть, которую он презирал в других, считая их распутными и слабыми. Феб, благородный и красивый солдат, вдруг открыл в себе слабость и похотливость. Красивая, воспитанная девушка Флёр-де-Лис впервые осознала, что способна на лютую, разрушительную ревность, которая уводила её мысли к преступлению. И все, кто оказывался рядом с этой юной цыганкой, неизбежно узнавали себя — настоящих.
Я уцепился за эту мысль тогда, в отрочестве, и долго не отпускал ее. Я мечтал встретить такую же — свою Эсмеральду, столкновение с которой встряхнет меня, вывернет наизнанку, заставит увидеть, кто я есть на самом деле. Мне казалось, что даже если это немного сведет меня с ума, даже если я потеряю привычную опору, это того стоит. И я искал. Даже спустя годы, когда во мне стало больше скепсиса, чем веры, когда я уже считал себя взрослым и разумным, где-то глубоко внутри я продолжал ждать эту призрачную фигуру — ту, которая сможет разрушить меня таким, каким я стал.
И когда я встретил Сабрину, я понял, каким глупцом был, желая себе подобной встречи. Потому что она действительно пришла и сделала именно это. Она не спасла меня. Не утешила. Не сделала мир мягче, светлее. Она просто обнажила меня — до самой сути. Рядом с ней я увидел себя таким, каким никогда не хотел себя видеть: неискренним, защищающимся, склонным к притворству, к бесконечным осуждениям, мелким интригам и сплетням, к удобным словам и безопасным чувствам. И это оказалось тяжелее любой боли. Я столкнулся с собой — и понял, что так дальше нельзя. Что от того человека, которым я стал, меня самого отталкивает. И, возможно, именно с этого начинается что-то настоящее.

---

Мы вышли в путь без торжественности, без ощущения великого начала, как выходят герои из дома в особенный день. Дорога встретила нас равнодушно, как принимает всех — без обещаний и без гарантий. Мы шли рядом. Иногда я поддерживал ее, когда она спотыкалась на неровной дороге, иногда она молча брала меня за руку, когда чувствовала, что мне тяжелее, чем я пытаюсь показать. Были дни, когда мы почти не разговаривали, погруженные каждый в свои мысли, и дни, когда слова лились бесконечно, как будто мы пытались наверстать все, что не было сказано раньше.
Наши ноги болели, плечи ныли от усталости, и временами нам обоим казалось, что это была глупая, провальная затея, что никакого смысла в этом пути нет и быть не может. Но мы продолжали идти. Потому что пока есть движение — есть и возможность, и самое главное надежда изменить что-то внутри себя. Пока есть дорога — есть и будущее, каким бы неясным оно ни было. Я добавлю только одно: мы действительно дошли до храма святого Якова. Этот светлый и одновременно тяжёлый путь мы прошли вместе. Путь, который мы не просто преодолели — мы его выстрадали, будто пройдя через палящий огонь, который избавил нас от примеси.

У подножия Пиренейских гор есть небольшой городок. Мы остановились там на ночёвку. Вечером, почти перед самым закрытием, мы отправились в ближайший магазин. Купили зубную пасту, несколько скребков, влажные салфетки и всё такое прочее — обычные дорожные мелочи, без которых не обходится ни один день в пути. И вот, когда мы уже стояли на кассе, я заметил, что Сабрина положила на ленту небольшой пузырёк с шампунем и брусок мыла. Я бы, возможно, и не обратил на это внимания, если бы не притягивающие взгляд картинки на упаковках. На шампуне были изображены нежные лепестки магнолии, словно застывшие в мягком свете. А мыло источало тонкий, сладковатый аромат ежевики.