Верный поклонник

Интро

Кому приятно узнавать, что поэт/актер/музыкант, за творчеством которого следишь с самого детства, совершенно подлым образом умирает? Да, наверное, никому. Надо честно признать — смерть не каждого родственника может вызывать такой шок.

Особенно неприятно, когда это происходит часто.

Потому невесело было автору этих строк.

Однако ситуация начинает играть новыми красками, если при этом удалось сходить на последний концерт, получить последний автограф, сделать последнюю прижизненную фотографию своего кумира перед его уходом и т. д. В этом случае к грусти примешивается светлое чувство и появляется ощущение своего рода избранности, что и произошло с автором данной книги. Но обо всем по порядку.

Книга основана практически «на реальных событиях», насколько эта фраза может быть применима к магическому реализму.

Приятного чтения!

01 — Мертвецки увлечен

+++

На стене висели мертвецы…



Нет, какое-то не такое начало. Лучше так: на стене висели мертвые музыканты…



Нет, снова не то.



На стене висели плакаты с изображением музыкантов.



В углу стояла гитара, тускло блестевшая выцветшим синим лаком, а у стены белоклавишно улыбался синтезатор.



Парень проснулся. Первое, что он увидел при пробуждении, — те самые плакаты. Эти живые лица мертвецов всегда придавали ему сил. Он дотянулся до проигрывателя и поставил пластинку. Затем хлебнул воды из бутылки, стоявшей у кровати.



Он — это Фанат.



Парня прозвали так его друзья за фанатичную преданность рок-музыке и за любовь к фильмам о карате.



Он собирался на учебу, а после учебы планировался небольшой концерт шапочных знакомых. Фанат, будто машинально включив любимое рок-радио, когда закончилась пластинка, услышал неутешительную новость: Скотт Вейланд, его кумир, его вдохновитель, из песен которого парень черпал энергию, скончался.

«А ведь только недавно мы с друзьями слушали его песни», — подумал парень. — По такому случаю можно выпить.

Парень надел смешные тапочки-котики, которые примерно через час предстояло сменить на фиолетовые казаки, сменил черную пижаму на футболку с принтом Stone Temple Pilots и черные джинсы, начал заваривать кофе на кухне.

После учебы Фанат пошел в любимый магазин на поиски привычной псевдосангрии. Не нашел, но его внимание привлекла экзотического вида белая бутылка в форме мешочка и с изображением гранатов. Это вино любила пить подруга Черепа, постоянно наряженная в стиле «готическая Лолита».

— Забавно, — произнес Фанат, ни к кому не обращаясь. — Из бутылки с иероглифами я еще не пил. Надо попробовать это «гранатовое» вино. Захвачу для ребят, а потом домой — переодеваться на концерт.

02 — Производственно

***

Фанат издалека заметил знакомые силуэты однокурсников у входа в клуб. Череп, как всегда, возвышался над толпой — бледный и тощий, в кожаном пальто — настоящий гот или охотник на вампиров. Рыжий, как Кевин Кей в юности, но с голубыми глазами, как кинозлодей. Рядом переминался с ноги на ногу Костя, которого все давно звали просто Кость — невысокий, коренастый, в потертой косухе. Шатен (был когда-то). Иногда Фанат называл их Пат и Паташон, они не обижались: прозвище на двоих было метким. Но они «платили» ему шуткой «Майк Паттон для бедных» — за внешнее сходство с ним в юности и манеру своеобразно одеваться. Но для новых знакомых троица друзей была Фанат, Череп и Кость.

— Ахой! — Фанат протиснулся сквозь толпу к друзьям и помахал черной шляпой, которую носил почти не снимая, вдохновленный образами The Sisters of Mercy и Fields of the Nephilim. Череп молча кивнул, а Кость расплылся в улыбке:

— Сам ахой, — весело сверкнул он зелеными глазами. — Ну что, готов оторваться сегодня?

— Слышали про… — начал было Фанат, но Череп перебил его:

— Про Вейланда? Да. Но знаешь, когда звезда гаснет, она не исчезает. Она эволюционирует. В черную дыру, например.

— Кумиры уходят. Эпоха уходит, — монотонно произнес Кость. — А мы остаемся непонятно зачем. «А ты остался таким же, как был…» так, кажется, поется?

— Остался ли? — спросил Череп, нажимая на «ли» в своей излюбленной манере, голосом еще выше своего обычного.

— Еще одну группу начнут слушать с вином и сыром, — иронично заметил Фанат.

— И так каждый раз. Мистика какая-то, — сказал Череп.

— Нет никакой мистики. Есть реальность за пределами той, что мы привыкли таковой считать, — возразил Кость и хмыкнул. — Вечно ты со своей философией. Даже астрономию приплел.

— А что, разве нет? Смотри: его музыка теперь будет затягивать еще сильнее, как черная дыра. И мы все здесь — доказательство этому.

Фанат задумался. В словах Черепа что-то было. Что-то важное.

— Кстати, о черных дырах, — Кость достал из кармана косухи мятый флаер. — Планируется джем в честь новогодних праздников. Все местные банды соберутся.

Череп взял листовку, всмотрелся в нее своими вечно уставшими глазами:

— Интересно, кто-нибудь сможет хотя бы близко подойти к оригиналам?

— А может… — Фанат замолчал на полуслове.

— Что? — Кость толкнул его плечом.

— Да так, глупая идея, — прогудел Фанат.

— Ну-ка, ну-ка, — Череп склонился к нему. — У тебя тот взгляд, когда в башке зреет что-то безумное.

Фанат как бы отмахнулся:

— Да ну, бред. Просто подумал: а что, если нам самим сыграть на этом джеме?

Кость расхохотался:

— Ты серьезно? Мы же даже толком вместе не играли!

— Ну и что? Зато у нас есть огонь в глазах и на сцене, — Фанат усмехнулся. — И желание почтить память великих. Мы же все по отдельности играли в разных группах, надо просто сыграться.

— И у нас три недели на это, — добавил Череп с вызовом в голосе.

Кость посмотрел на Фаната, потом на Черепа. В его глазах загорелся азарт:

— А что… а почему бы и нет?

Друзья выпили «за успех безнадежного предприятия» бутылку того самого гранатового вина, после чего поспешили быстро избавиться от улик перед тем, как начнут пускать на концерт.

Людей начали запускать в клуб, вокруг толпа таких же, как Фанат, — в косухах, с длинными волосами, таких же фанатов, предвкушающих мощный звук. Он еще раз перекинулся парой слов с друзьями, но в голове уже зазвучали риффы любимых песен.

И вот двери открылись, и ребят затянуло внутрь. Фанат собрал свои черные волосы в хвост — на всякий случай — и кинул шляпу в рюкзак (благо кожа не так сильно мнется, в отличие от фетра). Темнота, липкий от пролитого пива пол, запах пота и железа. Но это их стихия. Фанат протиснулся ближе к сцене, чувствуя нарастание гула толпы.

И вдруг — взрыв! Свет ударил в глаза, и со сцены обрушилась стена звука. Гитары заревели, барабаны забили в самое сердце. Фанат закрыл глаза и растворился в этой атмосфере. Он чувствовал пронизывающую его энергию толпы, пот, растекающийся по лицу, крик, вырывающийся из груди. Фанат запел, срывая голос, он снова почувствовал себя счастливым.

В этот момент он забыл обо всем — о смерти кумира, о своих проблемах, о серой реальности и зимнем холоде за стенами клуба. Он — часть чего-то большего, часть единого организма, живущего в ритме металла. И в этом единстве он всегда находит утешение, силу и надежду. Да, они обязаны сыграть все вместе, излучать такую же бешеную энергию.

03 — Запуск

***

Друзья втроем стояли перед обшарпанными воротами полузаброшенного завода. Колючая проволока, облупившаяся краска, старая табличка «Опасно для ж…» — все говорило о том, что в большинстве корпусов давно нет этой самой «ж…», хотя многие шутили, что опасность на этой территории строго для определенной части тела. Но Кость уверенно пошел дальше: туда, где была калитка. Череп улыбнулся, явно представив, как бы Кость попытался протиснуться сквозь узкую щель в заборе.

— Эй, вы чего? — Фанат замялся.

— Не дрейфь, — Кость махнул рукой. — Там дальше репбаза, мы договорились.

Они прошли на территорию завода через небольшой КПП. Зловещая тишина, разбитые стекла, ржавые остовы машин соседствовали с какими-то новыми корпусами. Фанат поежился.

— Здесь жутковато, — пробормотал он.

— Самое то, — мечтательно произнес Череп.

— Зато дешево, — Кость пожал плечами.

Фанат огляделся. Этот завод. Он помнил его совсем другим. Когда-то родители, работавшие здесь, брали его с собой. Тогда это место казалось ему огромным и полным чудес. Он бегал между станками, играл в прятки в цехах, а родители всегда были рядом. Несмотря на слои пыли толщиной с детский палец, ему было весело. Только рисовать на пыли не разрешали. Сейчас от той беззаботной поры не осталось и следа: время не пощадило ни завод, ни его детство.

Внутри одного из бывших цехов расположилась репетиционная база. Тусклый свет, старые колонки, инструменты. Теперь это был храм музыки. Умер пилот каменного (или все-таки дымного?) храма, а они — пилоты пыльного храма.

— Ну что, парни, какую песню сыграем для тренировки? — спросил Кость, настраивая гитару.

— Давайте «Smoke on the water», — в шутку предложил Фанат.

— Слишком банально, — Череп поморщился. — Надо что-то поинтереснее.

— Я, вообще-то, пошутил, — Фанат почесал затылок, чуть не сбив с головы шляпу, но реакция не подвела. — Знаете, а что если… — он замялся, — а что если мы сыграем все наши любимые хиты в индастриал-стиле? Кстати, у нас даже образы сформировались. Хоть сейчас на сцену: я — «гот-н-ролльщик» в стиле «69 eyes», Череп а-ля Ван Хельсинг или Fields of the Nephilim, Кость а-ля байкер из фильмов. О сценических костюмах вообще можно не переживать: хоть это и не индастриал, а мы будто из трех разных групп, но гармоничны. Помните, что писали иностранцы об «Альянсе»? «Чуваки словно из четырех разных групп, но парадоксально сочетаются».

Кость и Череп удивленно переглянулись.

— В смысле? — спросил Кость. — Зачем в индастриал-стиле?

— Добавить жесткости, мрачности, электронных семплов. Сделать из веселых гимнов апокалиптический саундтрек.

— Типа показать, что прошлого не вернуть? — уточнил Кость.

— Или передать настроение времени? — добавил Череп.

— Именно, — Фанат кивнул. — Время диктует новые формы. А эти песни… они, конечно, крутые, но сейчас они звучат как-то наивно. Надо вдохнуть в них новую жизнь, показать, что происходит вокруг.

После трех часов репетиций они вывалились из цеха, оглушенные и уставшие. Ноги гудели, в ушах звенело, но в душе было какое-то странное удовлетворение.

— Ну и местечко ты нашел, Кость, — пробормотал Фанат, оглядывая руины завода.

— Зато вдохновляет… — Череп мрачно улыбнулся. — Пропитываешься духом упадка. Гений места…

Они брели по территории, пока не наткнулись на открытую дверь в одном из относительно новых зданий. Оттуда доносилась музыка — не метал, а что-то электронное и психоделическое.

— Че за хрень? — Кость нахмурился.

Они заглянули внутрь. В полумраке танцевали странные люди в кислотных одеждах, а за вертушками стоял диджей с безумным взглядом.

— Рейв-пати? — удивился Фанат.

— Похоже на то, — Череп пожал плечами.

Они пошли дальше и увидели еще несколько открытых дверей. Из одной доносились звуки джаза, из другой — рэп, из третьей — шум перфоратора.

— Что тут вообще происходит? — спросил Фанат.

— Да тут теперь арт-кластер, — ответил Череп, оглядываясь. — Репетиционная база, студии, мастерские… все дела.

Фанат задумался: получалось, что умирающий завод не совсем умер, он просто переродился во что-то другое. Что-то новое и странное. Но в этом новом была жизнь и надежда.

— Слушай, — Фанат вдруг остановился. — А что если…

— Опять? — усмехнулся Кость. — У тебя снова тот самый взгляд.

— Помните Prodigy? — осторожно начал Фанат, — Как они объединили электронику и тяжеляк? Всех объединили — и рейверов, и рокеров с рэперами. Помните тот легендарный концерт на Красной Площади? Что уж говорить о гениях Kraftwerk, которые были краутом, а теперь боги электроники.

Череп медленно кивнул:

— И этот диджей… он неплохо играет звуком.

— Может, позовем его к нам? — выпалил Фанат. — Добавим электроники, семплов и сделаем что-то реально необычное?

— Ты хочешь притащить рейвера в наш проект? — Кость расхохотался, — это же…

— Идеально… стопроцентно подходит под наш замысел, — закончил вместо него Череп. — Время новых форм, помнишь?

— А в этом реально что-то есть. Супер! Давай познакомимся с диджеем, — Кость решительно направился к вертушкам, скрипя кожаными штанами.

Музыка еще раздавалась из динамиков, но уже тише: диджей заканчивал, и люди начали расходиться.

— Эй, чувак! — Костя с трудом перекрикивал музыку.

Диджей поднял голову. Худой парень с кислотными дредами, собранными в небрежный пучок, и кучей фенечек на руках. На черной футболке — принт с белыми буквами SP, S-образную змею ни с чем не перепутать.

— Я Макс, — он снял наушники. — Но все зовут Глюк. А вас как зовут?

— Что?! — переспросили ребята, не слыша себя.

Диджей, надевая черное пальто, показал жестом, что выходит на улицу. Ребята последовали за ним.

— Как вас зовут? — повторил диджей, когда все четверо оказались у входа, где было потише, — меня зовут Макс, но для друзей — Глюк.

— Давай сыграем в игру «назови свое имя, не называя его», — предложил Кость, скрестив руки на груди, — я Билли Бонс, но без Билли.

— Кость… а, понял! — хлопнул в ладоши Глюк, — Костя?

— Точно! — кивнул Кость.

— А я — как Элдрич, не апостол, — произнес Череп, как ему показалось, загадочно.

— Андрей?

— Верно!

Фанат дождался окончания этого цирка и просто произнес своим обычным низким голосом:

— Будем знакомы, а я — Петр. Не Мерфи и не апостол. И не Стил. Не докачался я до Стила.

— А голос похож, — уже без тени юмора отметил новый знакомый.

Фанат благодарно улыбнулся.

Череп хмыкнул, глядя на футболку Глюка:

— Skinny Puppy любишь?

— Огр — бог, — кивнул Глюк, — а Дуэйн? Как он лепил эти аудиоскульптуры из семплов! А эксперименты Кея? И Kraftwerk. И Ministry. Все, что ломает границы между электроникой и роком. Вообще между жанрами. Истинное искусство не подчиняется рамкам!

Фанат многозначительно посмотрел на друзей:

— Мы тут как раз собираемся кое-что сломать и смешать, не ассимилируясь.

— А ты похож на Огра! — отметил Глюк.

— Слава Богу! — шуточно всплеснул руками Фанат, — впервые мне говорят, что на него, а не на Паттона…

— У Паттона карие глаза, примерно как у меня, — засмеялся Глюк, — а у тебя зеленые, как у Огра. И в целом на него ты больше похож.

— Подожди. Глюк? — переспросил Фанат.

— Кристоф Виллибальд Глюк — слышали о таком? — диджей улыбнулся, заметив их удивление, — Композитор XVIII века. Считал, что музыка должна служить поэзии и усиливать эмоциональное воздействие текста. Реформатор оперы, вломившийся в музыку с топором дровосека… — Макс заметил недоуменные взгляды, — это была шутка про то, что Глюк — сын лесничего.

— Ты, типа, его фанат? — Кость приподнял бровь.

— Я закончил консерваторию, — Глюк пожал плечами, — но решил, что барокко слишком консервативное, а классицизм? Не говоря уже о поклонниках одной лишь академической музыки. Вот и начал искать себя в разном. А потом как-то на рейве один типсон сказал, что мои сеты — чистый глюк в Матрице — ломают реальность, — он усмехнулся, — сказал он это явно находясь под веществами, но все равно приятно. Ну, и совпало — фамилия любимого композитора и сленг.

— Так ты еще и за классику шаришь? — оживился Череп, от удивления перешедший на простой язык своих друзей.

— И не только. Ministry, Skinny Puppy, Kraftwerk, даже Мэнсон с его иронией, — все, что стирает границы, — Глюк снова улыбнулся, — как и товарищ Глюк в свое время.

Фанат переглянулся с друзьями:

— Слушай, а что ты думаешь о хард-роке и гранже?

Глюк понимающе кивнул.

— Как вы называетесь, ребята?

— Э-э-э… пока никак? — полувопросительно ответил Череп, оглядывая друзей.

— А я бы не заморачивался. Так и назвал бы группу — «Фанаты», — усмехнулся Кость. Нас собрал Фанат, значит, мы — фанаты музыки.

— Ага, очень оригинально. Может, «Фанатики»? — Фанат не хотел доводить все до абсурда, — я что, Бон Джови с его «скромностью»?

— Точно! «Фанат и Ко». Дешевая игра слов, якобы самоирония… мне нравится! — захохотал Кость.

— А мне нет, — призадумался Фанат, — А знаете? Давайте как в анекдотах и фильмах: кинем бумажки с названиями в мою шляпу и посмотрим.

— Нет-нет, замахал руками Глюк, из-за чего Фанату на долю секунды показалось, что перед ним танцует северное сияние: так выглядели радужные дреды и фенечки в сочетании с черным пальто, — может, что-то на русском, но английскими словами? Это сейчас модно. Помните, в «Ну, погоди!» были Dvor Njagy? Я так хохотал, когда пересматривал недавно.

— Я тоже это помню, — подключился выпавший было из разговора Череп, — кажется, это повлияло на мою любовь к Skinny Puppy.

— Подождите! — Фанат выставил вперед руку, призывая не путать его мысли, — So’bachki! Вот так.

Выйдя из квадратуры круга, которую образовали ребята за время общения, он написал это слово пальцем на пыли, скопившейся на стекле одного из окон здания.

— Здорово! — оценил Глюк, — и отсылка к Баху получилась.

— К настоящему или Бьерку? — пошутил Фанат.

— А это пусть додумывают слушатели, — подмигнул диджей.

04 — Нерушимые новостройки

После репетиции и неожиданной встречи друзья пошли к новому знакомому в гости и решили — просто так, шутки ради — что-нибудь записать.

— Проходите, — Глюк впустил новых друзей в большую, но жутковато выглядящую для непосвященных квартиру.

Жилище диджея напоминало музыкальную лабораторию и музей одновременно — повсюду инструменты, провода, какие-то железки. На стенах — постеры Throbbing Gristle, Einst;rzende Neubauten, Merzbow и некоторых таких исполнителей, названия которых показались ребятам непроизносимыми.

Эти плакаты соседствовали с портретами Моцарта, Баха, Генделя, Элвиса и репродукциями картин Дали и Драгана Бибина. Глюк пригласил всю троицу присесть на продавленный диван у окна, пока занимался подключением аппаратуры.

Череп и Кость, оглядываясь по сторонам, немного замялись. Особенно их смущали репродукции картин Бибина: странные, мрачные очертания, словно выхваченные из ночного кошмара.

— Это че… кто это? — не выдержал Кость, кивнув на одну из картин, где в черной пустоте угадывалось жуткое существо, на которое лаяла испуганная собака.

Глюк, заметив их замешательство, усмехнулся и махнул рукой:

— А, это Бибин. Новый художник. Не пугайтесь, он просто видит мир немного иначе. Для меня он как проводник в темные уголки души.

Череп и Кость переглянулись и, извинившись, предпочли переместиться на кухню — там было светлее и не так давило на психику. Фанат же, напротив, с любопытством рассматривал картины, словно пытаясь разгадать их смысл.

— А мне интересно, — сказал он, поворачиваясь к Глюку. — В них что-то есть. Какая-то надрывная искренность.

Глюк обрадовался такому интересу:

— Он показывает все то, что многие стараются спрятать. Страх, отчаяние, одиночество… Но в этом и есть настоящая жизнь, разве нет?

Пока Глюк возился с проводами и настройками, он начал рассказывать Фанату о процессе звукозаписи, поиске необычных звуков и трансформации этих звуков в музыку.

— Для меня это все равно что алхимия, — говорил он, увлеченно жестикулируя. — Берешь что-то обыденное: звук улицы, шум дождя, и превращаешь это в нечто волшебное, в то, что заставляет людей чувствовать.

Фанат слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что Глюк открывает перед ним дверь в какой-то новый, неизведанный мир. Мир, где нет границ для творчества и самовыражения.

Однако возникли трудности. Когда Глюк закончил с подключением, Фанат взял микрофон, и тут парня охватил настоящий ужас: ладони вспотели, ноги стали ватными, голос словно застрял в горле. Ему казалось, что все смотрят на него с осуждением, готовые высмеять любую ошибку. Череп и Кость были опытными музыкантами, а Фанат никогда раньше не пел вот так, в качестве основного вокалиста. Он стоял, вертя в руках микрофон, смотря на колдующего за компьютером Глюка.

В школьной группе и в последующих тогда еще Петя был бэк-вокалистом, и этого хватало. Ведущий вокал — это всегда казалось чем-то из области мечтаний. А сейчас, приближаясь к мечте, он почувствовал дискомфорт и не мог ничего противопоставить панике.

— Не могу, — прошептал он, опуская микрофон. — Не получится.

Глюк подошел к парню и положил руку ему на плечо:

— Эй, все нормально. Это естественно — бояться. Но ты же знаешь, что у тебя есть что сказать. Просто дай себе шанс. Если не получится сейчас, попробуем позже. Главное — не сдавайся.

Фанат посмотрел в глаза Глюку и увидел в них поддержку и понимание. Он глубоко вздохнул и снова взял микрофон.

— Давай, просто попробуй, — повторил Глюк. — Ты когда-нибудь пел?

— Да, — с трудом выдавил из себя Фанат.

— Значит, с технической частью вокала ты знаком. Займемся психологией. Представь, что ты один в комнате. Или что поешь для самого близкого человека.

Фанат закрыл глаза и попытался представить себе это. Он вспомнил о своих друзьях, сосредоточился на своей мечте, подумал о тех днях, когда троица вместе мечтала о музыке. Он вспомнил наставления преподавателей, что важно быть честным с самим собой.

— Есть одна идея, — Фанат вспомнил о новом тексте, написанном им в порядке эксперимента на английском: ради задания в университете, но и для себя отчасти.

Он выдал несколько нот, но запнулся.

— Давай еще раз. У тебя шикарный баритон, — подбодрил Глюк, — Представь, что ты говоришь с кем-то очень важным. О чем-то очень важном. Нужно вложить личное, свое.

Фанат закрыл глаза и напел мелодию так, как представлял, и это уже было немало — инструменты прописать можно было, но сначала предстояло определиться с основной мелодией, со звуком. Глюк повернулся к нему прямо в крутящемся кресле и застыл, слушая.

Низкий голос парня, похожий на рокот далекого грома, заполнил комнату. Он пел о зданиях, которые кажутся старыми развалинами, но никогда не рухнут, о времени, которое меняет не все, метафорически — о сильном характере и дружбе, которые сильнее бетона и стали, времени и стихии:

The walls rise high into the sky

Their shadows stretch where dreams can’t lie

Each stone a tale of ancient lore

A monument to what’s come before



The echoes hum in hollow halls

A voice that answers to no calls

Its roots dig deep where secrets sleep

A fortress where the strong will keep



Oh mighty tower touch the stars

You’ve weathered time with all its scars

The storms may rage the ground may quake

But still you stand you never break



The winds may howl the years may bite

But through it all you hold the fight

A guardian bold a steadfast guide

The strength of stone the pride inside



Through ages long through battles won

You face the moon you greet the sun

A beacon bright against the night

A symbol of unyielding might



Oh mighty tower touch the stars

You’ve weathered time with all its scars

The storms may rage the ground may quake

But still you stand you never break

Когда он закончил, в комнате повисла тишина. Фанат стоял как вкопанный, с ужасом ожидая оценки. Глюк смотрел на Фаната с восхищением. В этот момент оба почувствовали — они создадут нечто особенное.

— Послушай, — очнувшийся Глюк решил внести исправления, пока не поздно, — по поводу «what’s come before». Бросается в глаза эта фраза. Грубых ошибок нет, но эту надо исправить. Ведь ты имел ввиду прошлое, «памятник тому, что было прежде». А у тебя идет фраза, обозначающая случившееся только что, либо просто факт. Сравнение с прошлым тут не к месту, — он встал и начал ходить по комнате.

Фанат приуныл и опустил микрофон:

— Я еще не показывал этот текст преподу. Но у меня там ритм, рифма…

— Не паникуй, — утешил его Глюк, похлопывая по плечу. Выкрутимся. Пой «what’d come before». Придется поспотыкаться, но так будет лучше. Не волнуйся, все отрепетируем. И кстати, мне очень понравилось твое «dreams can’t lie». Здорово: не могут лежать и не могут лгать.

— А что скажешь по поводу самого исполнения? — спросил приободрившийся Фанат.

— Отлично! Просто отлично! Слышите, Череп, Кость? У нас точно будет вокалист!



Ребята вышли из кухни и одобрительно закивали. Понял песню только Глюк, знающий английский и немецкий, но прониклись атмосферой исполнения все. Череп и Кость тоже.



— Ну что, парни, — предложил Глюк, вертя в руках планшет, — первая проба пера состоялась. Давайте отдохнем, выпьем чаю и обсудим, что дальше?



Ребята согласились.



— Череп, Кость, проводите Фаната на кухню, а я сейчас присоединюсь. Мне нужно кое-что проверить в аппаратуре.



Он подмигнул им, и Череп с Костью повели немного ошарашенного Фаната за собой. Глюк же задержался в комнате.

Через несколько минут он появился на кухне — какой-то слишком оживленный, с блестящими глазами и широкой улыбкой. Он энергично потер руки и сказал:

— Теперь я знаю, как действовать дальше. Ну что, чай будем пить, как решили, а потом сразу за дело?

Череп и Кость переглянулись, чувствуя какое-то странное напряжение. Фанат же просто улыбнулся, радуясь тому, что все начинает получаться.

— Чай — это здорово, — ответил Кость, садясь за стол, — еще бы печенек или чего-то такого.

Глюк достал из шкафа старые кружки с отбитыми краями:

— Верно! Нельзя же творить на голодный желудок. Угощайтесь. Я тут вазу с печеньками на окне оставил.

С этими словами он переставил вазу на стол и поставил чайник.



Пока чайник закипал, Глюк ходил по кухне, что-то напевая себе под нос и постукивая пальцами то по столу, то по стенам. Он словно был переполнен энергией, готовый взорваться в любой момент. Когда вода вскипела, ребята по очереди налили себе чаю, а Глюк снова исчез в комнате с аппаратурой.

На кухне было уютнее, чем в комнате с плакатами — здесь жил старый советский дух с типичной планировкой: под потолком находилось окно между ванной и кухней, желтоватый свет кухонной лампочки был ненавязчивым и теплым, у окна стоял облезлый холодильник «ЗИЛ».

Череп и Кость устроились за маленьким столом, покрытым клеенкой с выцветшим цветочным узором, а Фанат изучал холодильник, заметив безумные фразы на белых стенках: «Ад в душе, рай в атмосфере», «Все прекрасно, если принять» и что-то еще, уже стертое и неразборчивое.



— Ну и местечко, — пробормотал Череп, разглядывая потрескавшийся кафель на стене.



Глюк снова заглянул к ним.



— Это я идеи записываю, — пояснил он, заметив недоуменный взгляд Фаната, направленный на холодильник, — О, вот и мое любимое место для экспериментов со светом! — он кивнул на мутное окно между кухней и ванной. — Сейчас покажу кое-что.



Он выключил свет на кухне, а затем скрылся в туалете, и вдруг свет начал мигать — то погружая кухню в зимний мрак, то снова освещая ее. Через мутное стекло были видны размытые предметы. Вечерние звуки за окном здорово нагнетали обстановку.



— Классно, да? — донесся приглушенный голос Глюка. — Представьте, что за звуковые дорожки можно записать под такой визуальный ряд!



Череп и Кость переглянулись. Глюк не выходил из туалета, продолжая свою странную световую импровизацию. В какой-то момент он поднялся и посмотрел через окно на ребят, его руки за стеклом стали напоминать что-то жуткое с картин Бибина или Стоунхема. Но было в этом что-то завораживающее — как в старых фильмах ужасов, которые ребята смотрели в детстве.

Затем Глюк с Фанатом продолжили возиться со звуком в комнате, Череп с Костью — отдыхать на кухне, под мерцающий свет из ванной, который Глюк не выключил (может быть, даже специально). Странное место располагало к странным разговорам — о музыке, о жизни, о том, что иногда самое жуткое становится самым притягательным.

После очередного дубля Фанат зашел на кухню выпить еще чаю и застал друзей предающимися ностальгии.



— Что-то я вспомнил, — сказал Череп, глядя на мерцающий свет через туалетное стекло, — когда я был мелким, у нас тоже было такое окно. Мама всегда говорила, что там живет призрак старой соседки. Потом, во время ремонта, его заложили кирпичами. А жаль…

Кость хмыкнул, помешивая остывший чай:

— И ты верил?

— Не то чтобы верил… Но иногда ночью специально не спал, смотрел. Казалось, что там кто-то есть. Потом даже песню об этом написал, правда, никому не показывал.

— Сыграешь как-нибудь? — спросил Фанат, стоя у окна и вглядываясь в летящие хлопья.

— Может быть… — Череп задумался. — Слушай, а ведь Глюк прав. В этом что-то есть — в том, чтобы не бояться темноты. Не той, которая снаружи, а той, что внутри.



Из комнаты доносились приглушенные звуки — Глюк добавлял странные эффекты. Получалось жутковато, но красиво.



— Помните, как мы начинали? — спросил вдруг Кость. — Все было так просто — три аккорда, честный панк…

— А теперь что? — усмехнулся Череп.

— А теперь мы сидим на кухне у чувака, который превращает скрип двери в музыку, пока наш вокалист поет песни о нерушимых новостройках. И знаешь что? По-моему, это круто. Сначала меня насмешила идея Фаната, но должен признать — в этом что-то есть.



Они помолчали. За окном начинало светать, но никто не спешил расходиться. Что-то менялось в их музыке, в них самих — как тот мерцающий свет из ванной, который то появлялся, то исчезал, создавая новые тени.

Они записывали весь вечер и всю ночь, плавно перешедшую в раннее утро. Глюк показал извлечение звуков из самых неожиданных предметов — водопроводных труб, старых кастрюль, даже оконной рамы, поиск необходимого в библиотеке звуков. Получалась странная, завораживающая музыка.

«The most powerful of these buildings» — так они решили назвать будущую песню. Это был их способ отдать дань уважения группам, которые научили их видеть музыку во всем.

К утру они были измотаны, но счастливы. Что-то изменилось в их отношениях — они стали настоящей командой. Репетиции предстояли долгие и изнурительные, но So’bachki были воодушевлены.

Все уже отдыхали за очередной порцией печенья к чаю — на кухне было уже изрядно накурено и холодно, потому все переместились в «лабораторию звука». Ребята сидели на диване, а Глюк сидел за компьютером, погруженный в мир нот. На экране монитора — сложная паутина дорожек и графиков. Он ловко манипулировал мышью, добавляя новые слои, искажая старые, превращая обычные звуки в нечто потустороннее.

Фанат и остальные наблюдали за ним с живейшим интересом. Казалось, Глюк знает, как заставить электронику звучать особенно живо, как вдохнуть в нее душу.



— Все, парни, идея понятна и проект вырисовывается, — сказал Глюк, устало откидываясь на спинку кресла. — Будем у меня репетировать и записываться. — Он подвигал челюстью, словно что-то жуя.

— Здесь? У тебя? — переспросил Фанат, вставая с дивана.

— А где же еще? — широко улыбнулся парень. — Вам же понравилась атмосфера безумного гения-электронщика?



Череп и Кость переглянулись и согласно кивнули: им было интересно, что получится из этого союза. Несмотря на то, что трое друзей были еще студентами, а их новый друг — дипломированным музыкантом, к тому же старше них, все четверо были полны оптимизма.

Они стали проводить у Глюка все свободное время. Приходили после пар, засиживались допоздна. Иногда оставались с ночевкой — благо места хватало. Глюк жил один, и его квартира постепенно превратилась в полноценную репетиционную базу группы. После репетиций они часто сидели на кухне, пили чай (Глюк пил кофе и ел шоколад или фрукты) и разговаривали обо всем на свете. О музыке, о жизни, о своих страхах и мечтах. Глюк рассказывал им о своем прошлом — о концертах, о встречах с известными музыкантами, о поиске своего пути в музыке. Они слушали его, затаив дыхание, впитывая каждое слово. Иногда Глюк становился странным — слишком возбужденным, слишком энергичным. В такие моменты он мог часами говорить о музыке, о звуках, о том, насколько важно найти свой собственный, личный голос. Они не всегда понимали его, но чувствовали его заразительную убежденность.

05 — Печать

***

В одну из декабрьских ночей Фанату не спалось: холодно было даже под пледом и в свитере, а мысли о предстоящем концерте не давали покоя. И почему Череп и Кость играют, получая удовольствие от процесса, а он — нет? Череп обожает свое «железо», Кость — свою гитару, но как быть, когда твой инструмент — ты сам? Нужно настроить свой голос, поведение на сцене. Фанат привыкал к этой мысли. Он лежал на матрасе в комнате, слушая мерное дыхание спящих друзей и тихое пощелкивание клавиш — Глюк все еще работал за компьютером.

Фанат поднялся, с трудом натянув джинсы, и пошел на кухню. Он поставил старый чайник на медленный огонь, снял свисток, чтобы тот не побеспокоил друзей, когда вода вскипит. На кухне было холодно: батареи давали тепло, но Глюк постоянно открывал окно, чтобы проветрить помещение после сигарет.

На улице падал снег, превращая промзону в призрачный лабиринт. Вид за окном завораживал, и парень подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть его.

— Не закрывай! — Фанат чуть не подпрыгнул: тихий, но неожиданно раздавшийся из-за спины голос друга, напугал его.

— Да… я и не собирался.

— Не спится? — Глюк появился в дверях бесшумно, словно призрак. На нем была только футболка и что-то вроде треников, но он, казалось, не замечал холода. Это было совсем не похоже на то, как он кутался в пальто и шарф в день их знакомства.

— Нет… то есть, да, — Фанат поежился, словно пытаясь зарыться в свитер, — все думаю про концерт. Страшно как-то.

Глюк достал две кружки, пачку чая, банку кофе и сигареты.

— Давай покурим? — он открыл форточку еще сильнее, впуская морозный воздух.

Они стояли у окна и курили, глядя на падающий снег. Фанат грел руки о кружку.

— Знаешь, — наконец сказал он, — иногда мне кажется, что я всех подведу. Что выйду на сцену и просто не смогу спеть. Или спою, но плохо. И все будут разочарованы.

Глюк затянулся, выпуская дым в форточку. В темноте его глаза странно блестели, отражая огни города.

— Страх — это нормально, — сказал он тихо. — Но знаешь, в чем секрет? Нужно не бояться быть несовершенным. Когда ты выйдешь на сцену, ты будешь другим. Ты будешь собой настоящим. И это будет честно.

Фанат молчал, обдумывая его слова. На кухне было так холодно, что дыхание превращалось в пар, но почему-то становилось легче.

— Но как ты узнал, что готов? — спросил Фанат, делая глоток остывающего чая. — Ну, к своему первому выступлению?

Глюк усмехнулся, прикуривая новую сигарету от предыдущей:

— А я не узнал. Просто вышел и все. Просто наступает такой момент… — он замолчал, подбирая слова. — Момент, когда ты понимаешь, что бояться или не бояться — это уже не важно. Важно только то, что внутри тебя. То, что просится наружу.

Он встал, прошелся по кухне. Его движения были странно резкими, дерганными, будто внутри него жила какая-то неистовая энергия. Вдруг он замер, прислушиваясь к чему-то за окном, но потом махнул рукой — что-то послышалось.

— Пойдем, — вдруг сказал он. — Хочу тебе кое-что показать.

Они вернулись в комнату. Глюк сел за компьютер, надел наушники, вторую пару протянул Фанату. На экране светились яркие волны звуковых дорожек, разной высоты, будто от прилива.

— Слушай, — шепнул он, нажимая на кнопку.

В наушниках зазвучала их песня, но какая-то другая — более глубокая, более настоящая. Глюк добавил новые звуки, изменил структуру. Теперь она звучала как история о чем-то сокровенном, о чем-то, что можно рассказать только ночью, когда весь видимый мир спит. Мрачный пост-панк, в лучших традициях классики жанра.

Фанат слушал, затаив дыхание. Страх никуда не делся, но теперь он чувствовал что-то еще. Какую-то странную уверенность в том, что все правильно. Что они на верном пути.

— Круто, — выдохнул он, сняв наушники. — Спасибо.

Глюк улыбнулся:

— Это только начало. Главное — верить в себя.

Друзья вернулись на кухню — у воодушевленного Фаната проснулся аппетит.

— Ты что-нибудь будешь? — спросил он Глюка, выбирая печенье из вазы.

— Спасибо, нет, — помотал головой тот, — когда я работаю, у меня начисто отшибает аппетит. Может, потом.

— Легко сказать о вере в себя, — задумался Фанат, устраиваясь за столом, — А ты как начинал?

Глюк закинул руки за голову и откинулся на спинку стула. Пучок он распустил, и кислотные дреды разметались по плечам.

— Ох, это долгая история. Первые выступления… Это был полный хаос. Звук ужасный, аппаратура ломалась… А публика? Публика бесновалась… Но что сказать, было весело. Мы были юные, наглые, нам было все равно. Главное — играть.

Он замолчал, задумавшись о чем-то своем.

— Однажды, — продолжил он после паузы, — мы выступали в каком-то подвале. Там было так жарко от софитов и металла, что у меня расплавилась подошва ботинка. Представляешь? Я доигрывал концерт на раскаленном полу, а вместо ботинок вязкое нечто. Напоминает историю с пушкой из фильма «Цирк».

Фанат рассмеялся.

— Да, весело у вас было, — сказал он. — А я вот с Черепом и Костью познакомился на концерте одной панк-группы. Мы там чуть не подрались из-за места у сцены. Кость пообещал натянуть мне шляпу по самое некуда, а я ему посоветовал катиться как Колобку, Черепа со зла обозвал Рыжим Бесом. Но потом вышли музыканты, и желание ссориться пропало. Знаешь, после концерта мы и вовсе ушли втроем, смеясь над недоразумением. А потом встретились на вступительных экзаменах в универ. Оказалось, у нас одинаковые интересы. — Он посмеивался, вспоминая. — Кость тогда пришел на экзамен в майке с надписью «Сектор Газа». А препод оказался с юмором. В итоге весь экзамен прошел за разговорами о юности и любимых группах.

В этот момент на кухню, сонно моргая глазами, вошел растрепанный Кость. Он был одет в растянутую майку и старые шорты до колен.

— Что, кости мне перемываете? — пробормотал он, зевая. — Не спится вам?

— Ага, перемываем кости Косте! — засмеялся Глюк, возвращаясь за стол.

Все трое рассмеялись. Напряжение последних часов словно растворилось в воздухе.

***

Репетиции шли полным ходом, но чего-то не хватало. Звук казался слишком «чистым», слишком «правильным». Им нужен был индастриал — грязь, скрежет, лязг металла.

Фанат, склонный к экспериментам, вдруг попросил черную подводку Черепа. Тот с удивлением одолжил, затем Фанат начал растирать несколько капель по руке. Потом, не говоря ни слова, прислонил ладонь к губам, закрыв рот.

Получилось жутковатое зрелище — черная «печать», словно кто-то затыкает сам себя, запрещает себе говорить правду, быть свободным. Вместе с черной шляпой, оттеняющей лицо Фаната, смотрелось инфернально.

— Вот оно! — воскликнул Глюк. Он не выглядел уставшим, хотя репетиция продолжалась несколько часов. — Это то, что нам нужно! Звук молчания, звук подавленной боли. Да и видок на концерте будет огненный! Твой личный стиль и переживания.

Они тут же начали искать способы воспроизвести этот эффект в музыке. Записали звук трения угля о кожу, звук приглушенного голоса за ладонью, затихающее биение сердца. Несмотря на то, что Череп отнесся к электронным барабанам со скептицизмом, он признал, что подобные эксперименты могут быть очень интересными. Так родилась новая текстура в их звучании — одновременно страшная и завораживающая.

+++

Один из цехов уже привычного друзьям завода превратился в подобие концертного зала. Полумрак, самодельные декорации из ржавых железяк, толпа разношерстной публики. Здесь были и старые рокеры в косухах, и рейверы в кислотных одеждах, и просто любопытные зеваки. В тот вечер играли самую разную музыку — метал, рок-н-ролл, джаз, гранж. На то и джем. Друзья решили сыграть сразу несколько любимых песен от разных любимых исполнителей.

Когда ребята вышли на сцену и сыграли «Sex type thing» в честь почившего Скотта, зал взорвался аплодисментами. Но стоило им начать исполнять первые аккорды любимой песни из Mot;rhead «Killed by death» в индастриал-аранжировке, как восторг сменился недоумением. Гитара Кости ревела, как бензопила, барабаны Черепа грохотали, словно взрывы, а Глюк засыпал все это электронными шумами и семплами. Фанат пытался изобразить демонический рык, но, судя по фразе из зала «хватит блевать», это не произвело позитивного впечатления. А может, это кто-то сказал своему перепившему другу. Но в любом случае Фанат принял это на свой счет — в глубине души он и сам так о своих вокальных данных думал.

После первой песни в зале повисла тишина. Затем кто-то крикнул:

— Что за хрень?

— Это наш эксперимент, — огрызнулся Кость.

— Верните старый добрый рок! — пьяно завопил кто-то из толпы.

Ребята переглянулись. Фанат нервно облизнул губы.

Они сыграли еще пару песен, но реакция публики не изменилась. Кто-то свистел, кто-то отходил к столикам, а кто-то просто стоял с каменным лицом.

— Да вы издеваетесь над классикой! — крикнул кто-то из первых рядов.

Кость сорвался: «Да пошли вы все!»

Он снял с себя гитару и ушел со сцены. Череп и Глюк переглянулись и тоже покинули площадку. Фанат остался один перед недовольной толпой. Он попытался что-то сымпровизировать, но Фредди из него не получилось. Он покинул сцену последним, увернувшись от летевшей в него бутылки с недопитым пивом. Во всяком случае ему хотелось думать, что это было пиво.



— Предлагаю поехать ко мне, залить горе, — хрипло произнес Фанат единственную фразу, пока ребята шли от промзоны до метро.

Никто не возразил.

***

Друзья сидели вчетвером в прокуренной комнате Фаната, пили гранатовое вино из пластиковых стаканчиков — новинка неожиданно понравилась и Фанату, и друзьям, которым он посоветовал напиток, — и слушали AC/DC и Mot;rhead по радио. Кость мрачно смотрел в стенку с плакатами, лежа на раскладушке, Череп сидел на подоконнике и барабанил пальцами по стеклу, а Глюк пытался импровизировать на синтезаторе. Фанат же сидел за столом и читал старый журнал. Старые хиты рок-радио шли фоном и немного бодрили.

— Ну и говно мы сыграли, — наконец сказал Кость, — теперь у меня огонь в другом месте!

— Зато оригинально, — Глюк пожал плечами, — отрицатели классики и экспериментаторы сами становятся классикой.

— Ага, лет через сто, — буркнул Череп, швырнув очередной окурок сигареты в пустой стакан рядом с собой.

Вдруг по радио объявили, что умер Лемми Килмистер. От рака.

— Ну вот, — Фанат грустно усмехнулся, — мы так плохо сыграли его песню, что он умер.

Череп мрачно хохотнул, запрокинув голову, но осекся. Все замолчали. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая только хриплым голосом Лемми из динамиков.

— Может, это знак? — тихо спросил Фанат.

— Какой знак? — Кость нахмурился.

— Что надо завязывать с этой хренью и играть нормальный рок, — Фанат вздохнул, — пока мы кого-нибудь еще не довели до могилы.

— Не говори глупости, — Кость встал, подошел к Фанату и хлопнул друга по плечу. — Лемми прожил крутую жизнь и умер как рок-звезда. А мы просто пытаемся сделать что-то свое.

— Но кому это нужно? — Фанат обвел взглядом друзей, по привычке стараясь поправить шляпу, которую снял еще в подъезде. — Мы играем для себя, на каком-то заброшенном заводе, а нас еще и говном поливают. Наверное, это еще и из-за отсутствия баса.

— А что ты предлагаешь? — спросил Глюк, оторвавшись от синтезатора. — После учебы пойти в офисы и слушать попсу? Быть паиньками, избегая тритона, как в Новое время? И вообще, у Doors, например, хоть и играл Джерри Шефф, работавший с Элвисом, но Манзарек на сцене управлялся за себя и за того парня с помощью клавишного баса. У Skinny Puppy — вообще аудиоскульптуры из семплов. После смерти Геттеля даже музыкальную станцию одно время оставляли пустой. Продолжать?

Фанат помолчал, глядя на друзей. В их глазах он увидел отражение своей собственной неуверенности, но и что-то еще — упрямство, страсть, веру в то, что они делают.

— Нет, — наконец сказал он, — мы не сдадимся. Мы просто сделаем это по-другому.

— В смысле? — спросил Кость.

— Мы не будем пытаться угодить публике, — ответил Фанат, — мы будем играть то, что чувствуем. И если кому-то это не нравится — это их проблема.

— Вернуться к истокам? — уточнил Глюк.

— Не совсем, — Фанат покачал головой. — Мы возьмем все, что у нас есть: хард-рок, гранж, метал, индастриал, электронику, классику, и сделаем из этого что-то новое. Что-то, чего еще никто не слышал.

— Знаете, — Череп вздохнул, отстраненно глядя в темное окно. — Вся эта мотивация — «верь в себя», «никогда не сдавайся» — полная чушь. Если у тебя нет денег и связей, ты никто.

— Ну да, — согласился Кость. — Или ты сын богатого папы, или пашешь как проклятый за копейки.

— Но сейчас есть соцсети, — глаза Глюка заблестели. — Накрутка, алгоритмы, боты. Можно создать видимость популярности.

— И что ты предлагаешь? — спросил Череп.

— Я знаю один клуб, — ответил Глюк. — Там можно устроить предновогоднюю патьку с диджеями. Я созову народ через соцсети, а вы придете как обычные гости и увидите, что будет. Вход свободный.

— И что, это поможет? — Фанат скептически посмотрел на него.

— Кто знает, — Глюк пожал плечами, — но у нас есть еще один козырь. — Его карие глаза как будто посветлели и стали желто-ореховыми.

— Какой? — спросил Кость.

— Наша собственная песня, — ответил Глюк. — Я поставлю ее во время своего сета, будто это трек Skinny Puppy или Ministry. И посмотрим, что будет. Всем пока, буду держать вас в курсе.



Глюк чуть не забыл пальто, уходя.

06 — План или провал

***

На улице, вопреки всем новогодним ожиданиям, царил промозглый, серый мрак, плотный занавес дождя вместо искрящегося снега усиливал тяжелое настроение. За массивной, побитой жизнью металлической дверью, выкрашенной в безразличный черный цвет, открывался другой мир. Это явно не было местом для кислотных или гламурных вечеринок, скорее — заброшенным заводским цехом, переделанным под убежище для тех, кто искал свой ритм в облупившихся стенах и густом запахе металла, пота и несбывшихся надежд. Голые бетонные плиты стен и провода под потолком, торчащие трубы и кабели добавляли атмосферы, контрастируя с цветастой публикой и разноцветными софитами в зале, а сам воздух вибрировал от предвкушения чего-то дикого и необузданного, перенося прямиком в мрачные нулевые, будто застывшие в этих местах. Ребята прошли в зал. Глюк выполнил обещание: клуб действительно оказался забит битком. В полумраке мелькали стробоскопы, а танцпол сотрясался от мощных басов. Макс стоял за вертушками и колдовал над звуком. Он смешивал индастриал с техно, электронику с роком, создавая гремучую смесь, от которой у публики сносило крышу.

Кость, Череп и Фанат переместились в угол ближе к столикам и начали наблюдать за происходящим. Они нервно переминались с ноги на ногу, ожидая своей очереди. Со стороны могло показаться, что симпатичных парней почему-то никто не зовет танцевать.

Вдруг Глюк поставил незнакомый трек. Тяжелый гитарный рифф, мрачный вокал, пульсирующий ритм. Это была их песня, но с другим звуком — грязь, мрак, настоящий индастриал.

На танцполе воцарилось замешательство: рейверы и киберготы перестали танцевать и удивленно переглянулись. Но затем кто-то начал качать головой в такт музыке, кто-то поднял кулак вверх, а кто-то просто закрыл глаза и отдался звуку.

К концу песни зал взорвался от одобрительных возгласов. Глюк усмехнулся и поставил трек еще раз.

И еще.

Каждый раз реакция была все более бурной.

Через пару дней после вечеринки Глюк собрал ребят в своей квартире. С момента их последней репетиции обстановка изменилась: появилась «новогодняя елка» из зеленых проводов, прикрепленных к стене, украшенная поломанными компакт-дисками, сверкающими не хуже елочных шариков.



— У меня отличный новогодний подарок для друзей! Смотрите, — диджей показал ноутбук, — я создал фейковый аккаунт и запустил опрос: «Кто знает, что за трек играл между Ministry и Skinny Puppy?»

— И что? — Кость склонился над экраном.

— А то, что пост набрал уже сотню комментариев. Все пытаются угадать. Кто-то пишет, что это неизвестный трек Nine Inch Nails, кто-то спорит, что это новый сайд-проект участников KMFDM.



При упоминании NIИ Череп демонстративно сунул два пальца в рот и покашлял, словно готовясь извергнуть содержимое желудка.



— Серьезно? — Фанат не мог поверить.

— Более того, — Глюк довольно ухмыльнулся, — некоторые диджеи уже просят у меня этот трек для своих сетов. А я такой загадочный: «Извините, это эксклюзив».

Он в шутку сунул руку за воротник футболки на манер Наполеона.

— То есть… мы создаем ажиотаж вокруг песни, которой пока в Сети не существует? — Череп присвистнул.

— Именно. Пусть помучаются, — Глюк подмигнул. — А когда интерес достигнет пика… Слышали про The Most Mysterious Song on the Internet? — продолжил он, открывая новую бутылку гранатового вина.

— Это которую никто не может опознать несколько десятилетий? — оживился Фанат.

— Именно. Какая-то немецкая, то ли польская пост-панк песня ’80-х, записанная с радио. Весь Интернет годами пытается найти автора, — Глюк разлил вино по стаканам. — А теперь представьте, что мы можем сделать в эпоху соцсетей. Но мы не будем растягивать это на несколько лет.

— И что ты предлагаешь? — Кость приподнял бровь.

— Давайте поиграем с форматами, — Глюк показал несколько проектов из программы. — Вот оригинал нашей песни. Вот она же в индастриал-аранжировке, которую слышали на пати. А теперь… — он начал что-то делать в настройках. — Вот версия, будто записана на кассету. А вот — будто с винила, фирменный треск из нашего детства. То есть, из моего. С разным сведением, с разными эффектами.

— И выкладывать их как якобы утечки? — Череп начал понимать.

— Точно. Пусть гадают — может, это неизданное демо какой-нибудь культовой группы? Или, может, это новый андеграундный проект? А может…



Через неделю в сети появилась «утечка» — якобы запись с радио, где диджей объявляет песню на немецком, но запись обрывается до того, как он называет группу. Потом всплыла «кассета», найденная якобы на блошином рынке в Берлине. Следом — «винил» с почти стертой этикеткой, где читались только буквы «…luk». Глюк не мог не сделать шуточную отсылку к любимому композитору.

— Смотрите, — Глюк показывал комментарии, — уже создали целый сабреддит для поисков. Какой-то чувак клянется, что слышал эту песню на андеграундном фестивале в 90-х.

— А вот этот пишет, что его друг работал звукорежиссером у Skinny Puppy и точно помнит этот трек, — хохотал Череп, обычно обреченно-созерцательный.

— Народ уже планирует делать каверы на нашу песню, — Фанат не мог поверить своим глазам.

— И никто даже близко не подобрался к правде, — Кость покачал головой, — Мы создали монстра.



После новогодних праздников умер еще один их кумир — Дэвид Боуи. По сложившейся традиции ребята хотели было собраться после учебы у Фаната и послушать музыку, обсудить дальнейшее развитие группы. Но в этот раз Глюка с ними не было — он написал Фанату, что заболел и пока не может ни сам пойти, ни к нему наведываться не стоит. Поэтому трое старых друзей собрались, как в старые времена.

Череп, всегда отличавшийся готичным настроением, совсем захандрил.

— Ты был прав, Кость. Все уходят, — бормотал он, по любимой привычке сидя на окне с тетрадкой, всматриваясь в городской зимний сумрак за окном, — остаются только пыль и воспоминания.

— Эй, не кисни, — Фанат попытался его подбодрить. — Боуи оставил после себя целую вселенную музыки.

— Вселенная эта рано или поздно тоже умрет, — Череп махнул рукой и начал что-то записывать в тетрадь. — Останется темная материя, в которой время потеряет свое значение. И то, останется ли?

— Что ты там пишешь? — Кость заглянул через плечо.

— Стихи, — буркнул Череп, — о смерти, о звездах, о тленности всего сущего.

— Давай, почитай, — попросил Фанат. — Не все же мне с текстами отдуваться, — попытался он пошутить.

Череп неохотно согласился и начал с надрывом:

Звезды гаснут, что свечи в ночи,

Память стирается, что песок.

Мы — лишь тени, что ищут пути

В мире, что поглотит злой рок.

— Круто, — сказал Кость. — Но слишком мрачно.

— Давай добавим надежды, — предложил Фанат, — мол, музыка будет жить вечно. Обыграем значение слова «рок». И в последней строчке у тебя амфиболия: непонятно, кто кого поглощает.

— Еще замечания будут? — с вызовом спросил Череп, слезая с окна и пряча тетрадку в рюкзак.

— Честно говоря, да, — ответил Фанат, чуть помедлив. — Знаешь, от этих постоянных «что» такое чувство, что ты приехал из страны Что. Лучше «как».

— Ладно, принято, — отмахнулся Череп. — Ты у нас поэт.

***

В день похорон Боуи друзья выложили пост в соцсетях:

«Ушел великий артист. Но его музыка будет жить вечно. И мы хотим внести свой вклад в это бессмертие. Мы — группа So’bachki. И песня, которую вы так активно искали, — это наша песня. Она называется „The most powerful of these buildings“. Слушайте и помните».

Реакция была неоднозначной. Кто-то обвинял их в хайпе на смерти кумира, кто-то восхищался их смелостью, кто-то просто не понимал, что происходит. Но равнодушных не было.



Пользователь TrueMeatButcher: «Вы что, совсем идиоты? Зачем было устраивать этот цирк?»

«Это был всего лишь эксперимент», — оправдывался Фанат под именем FanBoy1993.

Через несколько дней ребята показали разгоревшееся обсуждение Глюку в надежде на совет или хотя бы поддержку.

— В англоязычном интернете к этому отнеслись бы с юмором, — заявил тот, обсуждая возникшую проблему с друзьями, — а вы просто не понимаете.

— Это неправда, — возразил Череп, — везде есть люди с разным чувством юмора.

— Да вы просто завидуете моей гениальности, — неожиданно огрызнулся Глюк.



Друзья не придали этому значения, списав неприятное поведение на перенесенную болезнь. Все четверо пили вино и читали обсуждения. Глюк пил особенно много, но алкоголь, казалось, не действовал на него абсолютно.



С другой стороны, было много позитивных комментариев:



Пользователь FaithMD1996: «Вы гении! Это самый крутой музыкальный розыгрыш в истории!»

Пользователь TheLastVHS: «Спасибо, что вернули веру в андеграунд!»

Пользователь FranceIsBacon: «Мы ждем ваш альбом!»



Но были и сомнения:



Пользователь ChostIsMyFriend: «А вы уверены, что это правда вы?»

Пользователь LikeTheWind: «Может, мы стали жертвами изощренного психологического эксперимента?»

Пользователь DoubtingThomas: «Как доказать, что вы не врете?»



И правда — как? Все как один знали ответ на этот вопрос: выступать вживую.

07 — Звать Разорвать

+++

Вскоре группу пригласили выступить в небольшом клубе. Потом еще в одном. И еще. Знакомые Глюка почувствовали потенциал ребят: музыка «собачек» была странной, мрачной, но цепляющей. Благодаря Глюку группа стала записываться и репетировать на полноценной студии, принадлежавшей его друзьям, и где он работал звукорежиссером.

So’bachki стали известными в узких кругах. Фанат, Череп и Кость были счастливы — их творчество находило отклик у людей. Глюк поначалу тоже радовался, но в его поведении стали появляться странности: он все чаще говорил о своей гениальности, о том, что его музыка — это искусство будущего. Он и раньше любил поговорить о себе и своей гениальности, но теперь стал более требовательным к другим участникам группы, придирался к каждой мелочи.

Одним из первых признаков стала растущая уверенность Глюка в собственной исключительности. Казалось, будто дружба и доверие, которые связывали участников, начали потихоньку распадаться. Несмотря на общий успех, атмосфера репетиций изменилась: теперь там царили напряжение и сомнения.

— Я вижу дальше всех вас, — заявил Глюк на репетиции перед очередным концертом, нетерпеливо поправляя наушники, — Новая композиция должна звучать иначе. Нужно глубже погрузиться в эмоции, передать всю сложность переживаний! А волны? Музыкальные волны не любят, когда по ним тупо плывут. Мы должны быть «живыми», а не студийными! Надо… надо чаще выступать, а для этого впахивать!

Он нервно потирал нос, хотя не казался страдающим от аллергии или насморка.

— Ты перегибаешь палку, Глюк! Мы команда, а не твоя армия! — крикнул Череп, на последнем слове демонстративно ударив по тарелке. — Хватит, Глюк. Оставь нас в покое. Мы устали.

Не дожидаясь ответа, он начал паковать барабаны. Фанат заметил, что Череп, будучи эмоциональным участником, часто стал вступать в конфликты с Глюком. Их спор становился все жарче, переходя в откровенное противостояние.

— Оставить в покое? — Глюк, сидя в кресле, повернулся к Черепу, его взгляд стал холодным. — Это ты меня просишь? Ты, который последние репетиции только и делал, что срывался на каждом втором такте! А Кость?

Кость, который до этого молча импровизировал на гитаре, тихо пробормотал, не поднимая головы:

— А что я? Или это ты срываешься, потому что не все готовы играть под твою дудку?

Глюк стремительно встал и сделал шаг к Кости, его ореховые глаза сузились:

— Что ты там сказал, Кость? Повтори, если смелости хватит.

— Он сказал, что ты стал невыносим, — спокойно ответил Фанат, вставая между Глюком и Костью. — И он прав.

Глюк посмотрел на Фаната, затем на Черепа, который уже стоял рядом, сжав кулаки:

— Значит, вы все против меня? Моя музыка, мои идеи, а вы… вы просто бледные тени.

— Твоя музыка стала твоим диктатом, Глюк, — произнес Череп, его высокий голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Мы были командой.

— Командой? — Глюк презрительно хмыкнул. — Какая команда, когда вы ничего не можете без моей указки? Повторю: я вижу дальше всех вас, веду вас. И если вы не готовы идти за мной, то…

Глюк посмотрел на ребят, его руки сжались в кулаки, словно он хотел стукнуть по чему-то или по кому-то. Он отвернулся. В комнате повисло тяжелое молчание.

Череп нарушил тишину первым, его голос был не надрывным, как еще недавно, а тихим, но твердым:

— Помнишь… тогда? Когда мы тебя позвали? После того рейва. Ты тогда говорил про Глюка-композитора, про то, что музыка должна служить поэзии. Про эмоции. Мы пили чай с печеньем и веселились во время первой записи. А сейчас? Сейчас ты требуешь, чтобы мы служили твоей музыке. Чтобы мы были просто звуками в твоей голове.

Глюк резко обернулся, его взгляд оставался колючим.

— Я не требую! Я… я показываю вам путь! Вы же сами хотели ломать границы! Вы сами говорили про новые формы! А теперь, когда я веду вас туда, куда вы сами просили, вы отступаете!

Фанат сделал шаг вперед, его низкий голос был мягче, чем у Черепа, но в нем слышалась боль.

— Мы хотели ломать границы вместе, Глюк. Вместе. Помнишь свои слова тогда, что истинное искусство не подчиняется рамкам? Но сейчас ты сам создаешь рамки. Свои рамки. И требуешь, чтобы мы в них влезли.

Глюк яростно покачал головой, его дреды растрепались.

— Это не рамки! Это… это видение! Я вижу, как это должно звучать! Как это должно быть! А вы… вы боитесь! Вы боитесь выйти за пределы своей зоны комфорта!

Кость вздохнул, провел рукой по струнам гитары — они издали глухой, диссонирующий звук. Затем убрал инструмент в чехол.

— Может, мы и боимся. Но знаешь что? Мы боимся потерять друга. Того Глюка, который был с нами на одной волне. Который слушал, а не только говорил. Который был частью нас, а не нашим диктатором.

Глюк застыл, его лицо исказилось. Он медленно опустился на стул рядом с пультом, закрыл лицо руками. Его голос был приглушенным, надломленным:

— Я… я не хочу быть командиром. Я просто… я слышу это. Каждый день. Каждую ночь. Эти звуки, эти волны. Они не дают мне покоя. И я думал… я думал, что если мы вместе пойдем туда, то это будет… гениально.

Поведение Глюка медленно, но неумолимо менялось: он все больше подчеркивал свою уникальность, считая свое музыкальное видение передовым и несравненным. Фанат пытался поддержать его энтузиазм, но стал понимать, что ожидания Глюка становятся завышенными: его критичность становилась чрезмерной, заставляя остальных чувствовать давление и неуверенность в собственных способностях. Эти разногласия негативно сказывались на творчестве группы. Хотя коллектив продолжал создавать музыку, внутренняя напряженность мешала полноценно выразить чувства и идеи, заложенные изначально.

Фанат видел, что каждый участник переживает этот кризис по-своему: Кость замкнулся в себе, стараясь сохранить спокойствие, Череп шел на конфронтацию открыто, Глюк постоянно ныл, что музыке нужно отдаваться полностью. Он ничего не хотел слушать и про то, что у друзей есть другие обязанности, и в первую очередь — учеба. Сам же Фанат пытался примирить друзей. Ясно было одно: группа стояла на пороге важных решений, которые могли изменить ее судьбу навсегда.

Он встал рядом, положив руку на плечо друга.

— Мы хотим идти с тобой, Глюк. Но не туда, где мы потеряем себя. Ты помнишь, что ты тогда сказал? Что музыка должна усиливать эмоциональное воздействие текста. Но какой текст мы сейчас несем? Что мы хотим сказать людям? Нужно иметь личное, свое. Ты помнишь, как учил меня этому?

Глюк медленно поднял голову.

— Я… я не знаю больше. Раньше знал. А сейчас… сейчас только звуки. Только волны.

Он медленно поднял голову, его глаза были красными от гнева. Он провел ладонью по лицу, затем резко встал.

— Выйдите, — его голос был ровным, почти безжизненным, будто он сам стал одним из своих семплов, — мне нужно побыть одному. Сейчас.

Фанат замер, не убирая руку с его плеча.

— Глюк, может, не надо? Знаешь…

— Я сказал — выйдите! — Глюк отстранился, его движения стали резкими, нервными. Он отвернулся к пульту, его пальцы заскользили по регуляторам, хотя музыка не играла. — Мне нужно… подумать. Разобраться. Одному.

Кость и Череп переглянулись. Череп кивнул в сторону двери.

Фанат медленно отошел, его взгляд задержался на друге. Глюк встал спиной к друзьям, его плечи были напряжены, руки бессмысленно двигались по пульту.

— Хорошо, — тихо сказал Фанат, — мы будем снаружи. Если что.

— Я знаю, где вас найти. Если что! — передразнил его Глюк.

Троица молча вышла из студии. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком.

Кость прислонился к стене коридора, скрестив руки на груди и медленно произнес:

— Это плохо.

Череп кивнул, его лицо было мрачным:

— Очень плохо.

Фанат смотрел на закрытую дверь, его челюсти сжались.

— Он уже не тот. Совсем не тот, кого мы позвали тогда. Может, мы и правда что-то не то делаем? Или ему надо отдохнуть?

Кость хмыкнул, но в его голосе не было веселья:

— Попробуй скажи ему про отдых. Он тебе голову оторвет.

Фанат нервно крутил в руках шляпу, затем надел ее и шумно вздохнул:

— Концерт, — он посмотрел на друзей, — концерт уже через неделю. Если он пройдет хорошо, может, это его вытащит? Знаете, может, он вспомнит, зачем мы вообще все это начинали?

Кость скептически прищурился:

— Ты че, серьезно думаешь, что концерт что-то изменит? Ты же видел его. Он же где-то в другом месте. Не с нами.

— Но раньше сцена и пульт его возвращали, — настаивал Фанат, в его голосе появилась надежда, — помнишь, как он светился после той авантюры на новогодней вечеринке? Как говорил, что чувствует связь с музыкой? Как он рассказывал о расплавленном ботинке? Может, если мы сыграем хорошо, если зал будет с нами, он почувствует это снова.

Череп задумчиво покачал головой:

— Или он окончательно сорвется. Ты видел, каким он стал требовательным. Если что-то пойдет не так на концерте?

— Ничего не пойдет не так, — Фанат сжал кулаки, — мы отыграем как надо. Все вместе. И он увидит, что мы команда. Что мы можем создавать что-то сильное и стильное, не разрушая друг друга.

Кость вздохнул, посмотрел на закрытую дверь студии:

— А если не поможет?

Фанат на мгновение замолчал, его зеленые глаза потемнели:

— Тогда? Тогда мы будем думать. После концерта. Но давайте хотя бы попробуем. Он наш друг. Мы его позвали. Мы не можем просто так…

— Бросить его, — закончил Череп, — ты это хочешь сказать?

Фанат кивнул.

Череп открыл рот, чтобы что-то ответить, но дверь отворилась, и Глюк, уже более спокойный, пригласил ребят зайти обратно:

— Простите, мне надо было прикинуть кое-что по поводу звука. Я должен экспериментировать с этим один. Пожалуйста, никогда не заходите, когда я занят экспериментами.

Остальная часть репетиции прошла спокойно, но напряжение повисло в воздухе надолго.

Фанат почувствовал себя между молотом и наковальней: Череп и Кость возненавидели Глюка за придирчивость, а Глюк изводил Фаната жалобами. Фанату совершенно не хотелось в очередной раз слушать что-то вроде «как такой талантливый парень, как ты, терпит этих дурачков, с ними мы в этой стране ничего не добьемся, а вот с тобой могли бы, пора покорять мир».

Фанат пытался ответить сам себе на массу вопросов. Что с другом? Почему из веселого безумца он стал просто безумцем? Куда делся терпеливый наставник и почему его место занял мужик-истеричка?



***

После долгожданного концерта к Фанату подошел подросток:

— Я ваш самый большой поклонник! Вы крутые! А как вас зовут в соцсетях?

Фанат, пребывавший в тяжелом и мрачном настроении после скандала в интернете и ссоры с Глюком, брякнул:

— Звать Разорвать. Фамилия Лопнуть.

Подросток, не знавший фольклора, не расслышал:

— Razor Waits? Крутой ник!

Друзья искренне посмеялись над недоразумением. Фанат тут же пожалел о своей грубости и поспешил заверить парня: да, так оно и есть.

Пока Череп возился с «железом», паковал тарелки и барабаны, а Кость прятал гитару в чехол, Фанат… вернее, уже Рэйзор, решил поменять псевдоним. Теперь вместо FanBoy1993 на его странице красовалось «Razor Waits».

Глюк, стоявий рядом, случайно посмотрел другу через плечо, но, увидев, что Фанат решил оставить этот псевдоним, скривился:

— Razor Waits… Звучит как название дешевой бритвы. Когда ты изменил своему чувству стиля?

Фанат хотел было ответить: «А твой — как будто ты наркуешь», но промолчал. Ему было обидно, но он не хотел спорить с Глюком: он чувствовал, что между ними растет напряжение, и по-детски подогревать ссору будет очень плохой идеей.

Тот самый подросток, назвавший своего кумира Razor Waits, получил ироничное прозвище Поклонник и стал его верным фанатом: он посещал каждый концерт So’bachki, и ребята уже начали узнавать его.

***

После концерта в «Котле» публика долго не отпускала их со сцены. Люди кричали, аплодировали, требовали еще. Казалось бы — успех. Но Глюк был странно беспокойным.

— Не то, — качал он головой в гримерке. — Все не то. Темп плыл. А звук… вы слышали, какой был звук? А с тобой что, Фанат… или кто ты теперь? Рэйзор? Что с твоим вокалом? Даже в аду так не орут! И сколько можно делать эту ошибку «what’s come before»? Сколько раз уже отрабатывали!

Его пальцы выстукивали нервный ритм по столу. Глаза блестели как-то неестественно ярко.

— По-моему, все было отлично, — осторожно заметил Череп. — Люди в восторге.

— Люди… — Глюк поморщился. — Они не слышат нюансов. Не чувствуют материю звука. Рэйзор молча наблюдал за этой сценой. Ему было тревожно видеть, что человек, которым он восхищался, меняется день ото дня.

Кость покрутил пальцем у виска и отошел к Черепу, не желая слушать Глюка.

— Слушай, может, тебе стоит отдохнуть? — тихо спросил Рэйзор у друга.

— Отдохнуть? — Глюк усмехнулся. — У меня сейчас самое продуктивное время. Я наконец-то чувствую музыкальные волны, их слияние с морскими, вижу рождение новой гармонии… мы больше не просто плывем по ним!

Он замолчал, глядя в никуда.

— Пойду подышу, — сказал Рэйзор наконец и вышел покурить.



Ночной воздух обжигал морозом. Рэйзор смотрел на огни города и думал о том, как же все изменилось. Когда они начинали, было проще. Понятнее. Честнее. Да, они записывались «на коленке», но им было хорошо, и они веселились на записях и репетициях, а что теперь?

— Слушай, — раздался голос Кости за спиной, — я с этим поехавшим даже разговаривать не хочу.

— Что случилось? — удивился Рэйзор.

Кость махнул рукой и зашагал прочь. Рэйзор посмотрел на стоящего неподалеку Черепа в надежде, что тот внесет ясность. Он внес:

— Мы уже собрались уходить, когда я вспомнил, что забыл барабанные палочки. Возвращаемся в админскую, пытаемся открыть дверь, а Глюк дергает дверь на себя с той стороны и орет: «Я же сказал не заходить ко мне, когда я занят». Потом, правда, впустил и быстро спрятал планшет в стол. Можно подумать, мы на его вещи когда-то покушались.

— Я поговорю с ним, — попытался Рэйзор успокоить друга, — он гений, у них всегда что-то переклинивает в башке. Может, мы и правда должны лучше работать?..

— Эй, — раздался голос за спиной. Это был Глюк, но уже другой — улыбающийся, оживленный, будто подмененный. — Слушай, я там накрутил себя… Концерт реально крутой был.

Череп отошел, Глюк встал рядом на освободившееся место:

— Ты же знаешь, я иногда… увлекаюсь. Просто хочу, чтобы все было идеально.

Рэйзор кивнул, но внутри что-то сжалось. Эти перепады настроения становились все заметнее.

Глюк достал сигарету и пристроился рядом с другом. Затянулся и выпустил струйку дыма в морозный воздух. Он стоял, словно не замечая мороза — без пальто. Рэйзор поежился от холода.

«Странно, — подумал он, — то он кутается как капуста, то бегает по морозу почти голый».

— Ты чего дрожишь? — Глюк усмехнулся и похлопал друга по плечу. — Замерз, слабак?

— Да, немного, — ответил Рэйзор, пытаясь скрыть дрожь.

В голове мелькнула неприятная догадка. Глюк вел себя как-то неадекватно. Но как сказать об этом человеку, которого считал своим другом и во многом наставником? Да и что, собственно, говорить? «Ты странно себя ведешь? Может, тебе стоит провериться у психиатра?» Это звучало глупо и оскорбительно.

— Слушай, — начал Рэйзор, — может, нам стоит немного сбавить обороты? А то ты совсем загоняешься.

— Сбавить обороты? — Глюк затряс головой. — Сейчас нельзя останавливаться. Мы на пороге великого прорыва! Я чувствую долгожданное единение с волнами! — Он затянулся еще раз и выбросил окурок в урну рядом с ними.

— Помню, когда мы мечтали просто играть. Без всей этой гонки за успехом.

— Это все в прошлом, — отмахнулся Глюк. — Сейчас у нас есть шанс стать легендой. Не упусти его.

Друзья смотрели на огни города, а Рэйзор чувствовал тоску. Тоску по тем временам, когда они просто играли музыку и получали от этого удовольствие.

+++

Да. Реакция в Интернете была неоднозначной, но ребят запомнили. Вскоре им пришло приглашение от иностранных друзей в соцсети — присоединиться к метал-фестивалю. Они решили собраться у Фаната и посоветоваться.

— Это не грандиозный фестиваль, а просто тусовка малоизвестных групп, — скептически заметил Череп.

— И это влетит в копеечку, — добавил практичный Кость.

И тут Глюк «словил звездочку»:

— Я еду! — заявил он. — На родине Битлз мой талант оценят по достоинству.

— Ты серьезно? — Фанат был в шоке. — А как же мы? Мы не оценили?

— Вы можете и сами чего-то добиться, — Глюк пожал плечами. — А я не хочу тратить время на местечковые проекты.

Никто не возразил, когда Глюк ушел. Каждый из друзей думал примерно следующее: «Кто я такой, чтобы его учить жить? Хочет — пусть пробует». Но и удачи пожелать не могли после такого предательства. По крайней мере, искренне. Серьезно? Им еще нужно было учиться и зарабатывать деньги на свои музыкальные хотелки, это Глюк мог позволить себе сорваться на фестиваль почти в любую страну.

+++ О чем не знали друзья +++

Глюк выступал где-то в середине второго дня фестиваля. Он вышел на сцену один, чувствуя себя мессией: был уверен, что сейчас все изменится, что эти разношерстные европейцы наконец-то увидят ЕГО, они-то оценят, что такое настоящее искусство. И поначалу все шло неплохо: люди заинтересованно смотрели на него, кивали в такт музыке, даже начали подпевать, когда заиграл ремикс их старой песни. Ребят не было рядом, а их музыка была, Глюк управлял ею. Он чувствовал прилив сил, кураж, словно был на вершине мира.

Но когда музыка стихла, что-то пошло не так: никто не подошел к нему пообщаться после выступления. Зрители разошлись кто куда. Эйфория начала угасать, сменяясь неприятным чувством пустоты. Он почувствовал себя чужим, ненужным.

Никто так и не подошел взять автограф или познакомиться, пообщаться или обсудить любимую музыку: все разбрелись по другим площадкам, где играли местные группы.

— Эй, классный сет! — крикнул какой-то парень, проходя мимо.

— Спасибо, — ответил Глюк, но парень уже убежал к своим друзьям.

Самопровозглашенный гений стоял один у сцены и смотрел, как другие музыканты обнимаются после выступлений, делятся впечатлениями, смеются. Группа из Германии позвала своих фанатов на барбекю. Датчане устроили импровизацию прямо за кулисами.

А Макс был один. Совсем один. Никто не обращал внимания на цветастого парня со значками композитора Глюка на пальто. Даже знакомым организаторам было не до него. Накатил холод.

Вернувшись в номер, он не мог уснуть: в голове крутились обрывки фраз, обрывки мелодий, он чувствовал себя опустошенным и разбитым. И тут на него накатила волна страха. Что, если он ошибся? Что, если он не гений, а просто самовлюбленный идиот? Что, если дома над ним будут смеяться?

Он представил посты в интернете:



«Глюк опозорился на фестивале»

«Гений-самозванец никому не нужен»



Он представил потешающихся над ним друзей. Паника нарастала: ему казалось, что во время выступления все смотрели на него, осуждали за предательство друзей, смеялись. Он был один на один со своими страхами и сомнениями. Надо извиниться перед друзьями, хотя бы на своей странице…

Было только одно средство от этого состояния. Глюк достал из багажа припасенный и хитростью провезенный пакетик, рассыпал «лекарство» на планшете и принял его так, как делал это всегда в минуты душевного волнения.

Мало.

Он принял еще.

Выпил сока — еда не лезла в горло.

Принял еще.

И еще.

Он лег на кровать и уставился в потолок стеклянными от накатившего состояния глазами. Сердце разогналось, словно от десяти чашек кофе разом, но паника отступила.

Все отступило…

08 — Выход в реальность

+++

Фанат сидел дома и разбирал старые записи, правил тексты. Вдруг на телефон пришло сообщение от Черепа:



Сообщение от пользователя SkullFullOfMaggots: «Зайди на страницу Глюка. Там происходит что-то странное».



Фанат открыл страницу и похолодел. Там была фотография улыбающегося Глюка с фестиваля и подпись:



Пользователь ChristophWillibaldRitterVonGlitch: «Простите, друзья. Вы были правы — без вас все это не имеет смысла».



Сначала Фанат решил, что это какая-то глупая шутка. Он пролистал комментарии. Там были родственники и знакомые Глюка, которые писали: «Это скверный юмор, не обращайте внимания» и «Глюк всегда любил пошутить».

Но это была не шутка. В комментариях нарастали грусть и отчаяние, пока наконец кто-то от закрытого аккаунта не написал: «Он… того. Прямо в номере отеля, после фестиваля».

Фанат обратился к написавшему за подробностями, но так ничего толком и не узнал, кроме того, что сгубило друга «лекарство» в больших количествах. Ему стало очень больно: ведь он догадывался о состоянии друга! Почему он не настоял на отдыхе, на обращении к врачу? Почему отказался от поездки?

В следующие дни телефоны друзей разрывались от звонков: соболезнования, обвинения, вопросы о похоронах. Разговоры были тяжелыми, переполненными взаимными упреками и горечью.

Понимая, что тело Глюка находится в Британии, и учитывая его давние, полушутливые, но такие характерные разговоры о волнах, о родине Битлз и успехе, его любовь к морю, друзья Глюка, пригласившие группу на злополучный фестиваль, приняли единогласное решение: кремировать.

Кремация прошла там же, а прах развеяли над морем — Глюк любил фотографировать море в заграничных поездках и часто писал у себя на странице рассуждения о сходстве морских и музыкальных волн, о музыке и физике, о гармонии и алгебре. Это казалось единственно верным способом проводить его в последний путь. Через неделю Фанату прислали фотографии с церемонии — несколько смазанных видео с телефона, на которых серый, холодный ветер безжалостно разносил прах над темным, бушующим морем, словно унося его куда-то далеко за горизонт. Их он и опубликовал на своей странице, сопроводив мрачный отчет трогательным сообщением:



Пользователь RazorWaits: «Глюк вернулся к своим волнам. Навсегда. Ты говорил, что музыкальные и морские волны — одно и то же. Теперь ты стал частью этого. Прощай, друг и наставник».



После смерти Глюка в соцсетях началась настоящая буря.



Одни обвиняли друзей в том, что они не поддержали его в следовании мечте:



Пользователь TrueMeatButcher: «Вы задушили его талант своей завистью!»



Другие сочувствовали и, узнав подробности, признавали, что он сам виноват:



Пользователь FaithMD1996: «Слишком поверил в свою исключительность и возможность пробиться без друзей. Не выдержал столкновения с реальностью. Вы не должны себя винить!»



Третьи, далекие от музыки родные Глюка, вообще не понимали, что произошло:



Пользователь EdgeFoxPlus: «Что за бред? Какой фестиваль? Какая музыка? Он же вроде программистом работал!»



Череп, Кость и Фанат понимали, что не виноваты в смерти Глюка. Умом. Но что-то сломалось внутри у всех разом.

Они собрались у Фаната — в последний раз как So’bachki. Пили традиционное гранатовое вино, молчали. Теплые отношения остались, но предстояло решить судьбу проекта — слишком много боли, слишком много вопросов без ответов.

— Я больше не могу, — сказал Череп, — каждый раз, когда я беру в руки барабанные палочки, я вижу его лицо.

Никогда не унывающий Кость просто рыдал как ребенок на груди у Черепа.

— А я боюсь, — признался Фанат, — вдруг на концерте кто-то решит с нами расквитаться? Скажет, что мы довели его до самоубийства.

Немного посидев в тяжелом молчании, ребята символически разошлись. So’bachki решили больше не играть вместе: каждый пошел своим путем, пытаясь залечить раны и найти новый смысл в жизни. Грядущая зимняя сессия не добавляла хорошего настроения, но хотя бы отвлекала от горя.

+++

Иногда ребята пытались поиграть, находясь в гостях друг у друга — по старой дружбе и в память о беззаботных временах. Разделавшись с экзаменами, они предприняли еще одну попытку поимпровизировать вместе.

В небольшой, теперь уже заваленной аппаратурой и пластинками комнате Рэйзора царил полумрак. Горела только настольная лампа, отбрасывая причудливые тени на стены. На полу, среди разбросанных проводов, сидел Кость. Череп сидел на любимом месте — подоконнике.

— Ну что, есть идеи? — пальцы Рэйзора бегали по клавишам синтезатора.

— Есть, — Череп достал из кармана мятый листок бумаги. — Тут набросал кое-что.

Он начал читать текст охрипшим из-за курения голосом — от высокого, переходящего в надрыв, не осталось и следа:

В городе мертвых танцуют тени,

В городе мертвых не помнят имен…

— Мрачновато, — усмехнулся Кость.

— А что ты хотел? — огрызнулся Череп. — У нас тут вообще-то песня про жизнь после смерти.

— Ладно, ладно, — примирительно поднял руки Кость. — Мне нравится.

Рэйзор задумчиво смотрел в потолок.

— А мне кажется, чего-то не хватает, — наконец сказал он. — Какой-то искры.

— Какой искры тебе еще надо? — возмутился Череп. — Тут тебе и мертвые, и тени, и танцы…

— Не знаю, — пожал плечами Рэйзор. — Может, добавить чего-то личного?

Череп и Кость переглянулись.

— Личного? — переспросил Кость.

Рэйзор вздрогнул, словно от пощечины, вспомнив наставления Глюка.

— Не надо, — тихо произнес он. — Не надо об этом.

В комнате повисла тишина. Только лампа потрескивала.

— Ладно, — Рэйзор нарушил тишину и достал из шкафа на кухне новую бутылку гранатового вина. — Давайте лучше выпьем.

Он расставил стаканы и разлил вино. Четвертый стакан, наполненный до краев, оставил на подоконнике.

— За тех, кто с нами, и за тех, кого нет, — тихо сказал Кость, поднимая свой стакан.

Все молча чокнулись и сделали глоток. Говорят, за покойников пьют не чокаясь. Но Глюк жив в их сердцах. Череп, который обычно любил сидеть на подоконнике, по такому случаю слез и сел на пол рядом с Костью. За окном весна, и в открытую форточку потянуло ароматом сирени.

— Я тут подумал… — вдруг начал Череп, — Может, и правда стоит добавить чего-то личного.

Рэйзор бросил на него предостерегающий взгляд.

— Не сейчас, — покачал головой Кость, — Не дави на него. Сам же говорил.

— Да я не давлю, — огрызнулся Череп, — Просто думаю, что это может быть круто.

— Может быть, когда-нибудь, — тихо произнес Рэйзор, — Но не сегодня.

Он поднял свой стакан:

— За Глюка. За то, что он научил нас быть собой.

Все снова молча чокнулись и выпили.

Рэйзор посмотрел на четвертый стакан, стоящий на подоконнике: вино в нем мерцало в свете настольной лампы, словно живое. Ветер из окна погнал рябь, словно кто-то невидимый пил из этого стакана. Парень вспомнил Глюка — его безумные глаза, его смех, его неуемную энергию. И снова почувствовал укол вины: почему они здесь, а Глюк — там? Почему они не поехали тогда с ним? Да, их бы не встретили бурно, но они бы поддержали друга. Он был бы жив.

Рэйзор с трудом отогнал эти мысли: сегодня не время для самобичевания, сегодня нужно помнить хорошее.

Он сделал еще один глоток вина и посмотрел в окно, вспоминая Глюка. То, как под Новый год была украшена его комната-лаборатория, где состоялись их первые репетиции: зеленые провода гирлянд в форме елки, «елочные шары» — поломанные компакт-диски, переливающиеся всеми цветами радуги. Тогда это казалось безумной, но гениальной идеей.

Глюк, как всегда, был полон энергии и рассказывал о планах покорить Запад, что уже тогда должно было насторожить. Его вера в успех была заразительной, но сейчас эти слова звучат горькой иронией, особенно учитывая его «я-я-я», кокетливо-ироничное «мой безумный гений» и многое другое. Особенно болезненно было думать об источнике вдохновения гения. Но, несмотря ни на что, это было счастливое время. И сейчас на первый план вышли приятные воспоминания. Рэйзор сделал еще один глоток вина и посмотрел в окно. За весной обязательно наступит лето.

Встречи в день рождения и день памяти Глюка были ценными, несмотря на грусть. Со временем они превратились в ритуал: возможность помолчать вместе, вспомнить хорошее, почувствовать связь друг с другом даже после окончания университета — это было важно. Это помогало им всем выжить.

09 — В квартире-гробнице

В этом плейлисте можно послушать эксперименты Рэйзора и ту самую песню группы So’bachki:


***

Рэйзор остался один на один со своими идеями, но не сдался: в память о Глюке он начал новый проект — пост-панк на стихи русских классиков. Тургенев и Joy Division, Есенин и The Cure, Пастернак и The Sisters of Mercy, и прочая, и прочая — неожиданно эта меланхолия идеально сложилась: как будто русская поэзия всегда была пост-панком, просто никто не догадывался об этом раньше.

— Выхожу один я на дорогу… — пел он голосом, полным той самой тоски а-ля Элдрич или Кертис, тоски, гармонию с которой Глюк искал в Британии, не понимая, что она всегда была в них.

Постоянный состав он так и не собрал, но благодаря раскрученности в Интернете для него всегда находились сессионщики-энтузиасты. Рэйзор перенял манеру Глюка лично колдовать в студии, прописывая все инструменты и экспериментируя со звуком.

Проект Razor Waits выступал редко. В основном — в маленьких клубах, где публика умела слушать. Его песни на «Старые письма», «Февраль» и многое другое в обработке пост-панка стали культовыми в определенных кругах.

Музыканты Razor Waits не стали мировыми знаменитостями, в которые метил Глюк, но музыкальная деятельность натолкнула фронтмена на мысль заняться частной преподавательской деятельностью — концерты не приносили стабильного дохода, несмотря на культовый статус. Может быть, благодаря известности он сможет прививать поклонникам хороший вкус, подать хороший пример, помочь с техникой?

***

Три часа ночи. Монитор заливал комнату бывшего Фаната синим светом, уставший музыкант решил покурить и допить кофе. Ценя свою технику, он вышел на летний балкон, подальше от драгоценной аппаратуры, с чашкой остывшего напитка и сигаретой. В этот жаркий, душный воздух он выпустил тонкую струйку дыма и закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнула та декабрьская ночь: кухня в квартире Глюка, снег за окном, призрачная промзона вдалеке. Как же было холодно тогда: снег за открытым окном, холод на кухне. Он вспомнил, как стоял у форточки, кутаясь в свитер, а Глюк пил чай и курил рядом, в одной футболке, словно не замечая мороза. «Нужно не бояться быть несовершенным», — говорил тогда Глюк, безумно сверкая глазами в темноте. Потом они сидели в наушниках, и Глюк показывал ему их песню — измененную, более глубокую, настоящую. Надо бы сменить ее звучание с индастриала на то, прежнее: мрачный и густой пост-панк, погружающий в счастливые воспоминания о первых записях друзей.

При воспоминании о записи «The most powerful of these buildings» в голове пронеслась мысль: «Глюк хотел писать на английском. А зачем? Русская классическая поэзия и британская музыка — вот что нужно. Разве что свое стихотворение про гробницу еще можно попробовать».

Рэйзор сделал глоток остывшего кофе — горький, как и воспоминания. Тогда, в ту ночь, Глюк научил его не бояться. Сейчас одиночество и тоска особенно остро кололи. Но казалось, что дух друга витает где-то рядом, подсказывая, направляя… Или это просто усталость и никотин? Неизвестно. Он затушил сигарету и вернулся в комнату. Пора работать: нужно разобрать файлы почившего друга.

Рэйзор в который раз просмотрел папку с проектами Глюка, пытаясь понять, как тот добивался этого особенного звучания. Вот набросок трека, датированный ушедшей зимой.

В папке «Samples» — десятки файлов. Глюк всегда был помешан на деталях. Звук пробки, выскакивающей из бутылки, — целая коллекция. От глухого «чпок» до звонкого «пам». Рэйзор включил их один за другим, прикрыв глаза. Когда он закрывал их, перед ним представало лицо почившего друга. Тот словно помогал ему, как тогда — когда они сидели в квартире Глюка и тот объяснял друзьям тонкости работы с программой и рассказывал о превратностях звукорежиссуры.

— Вот этот подойдет, — словно он услышал друга, на самом деле говоря со своим внутренним голосом (или нет?), — самый глухой. Как будто открываешь бутылку под подушкой. Чтобы соседи не слышали… Супер!



Он горько усмехнулся. Глюк всегда умел находить поэзию звуков даже в самых обыденных вещах. Дальше — папка «Atmosphere». Звуки дождя, ветра, вокзала. И среди них — «Гром». Не просто раскат, а целая симфония грозы. Глюк записывал его когда-то давно, по его словам — где-то за городом, кажется, на старую кассету. Рэйзор провел эксперимент, наложив «пробку» на «гром», добавляя немного реверберации. Получился странный, тревожный звук: будто кто-то пьет в одиночестве во время апокалипсиса. Парень откинулся на спинку кресла, заведя руки за голову. Немного отдохнув, он прослушал, что получилось:

В квартире-гробнице,

В туманной столице

Людям ночью не спится.



За покой и уют можешь ты расплатиться

Квартирой-гробницей,

Где запросто спиться.



Ручная синица

Садится на спицу

В квартире-грибнице.



В квартире-гробнице покой и уют

Ждет тут,

Где тебя не найдут.



Никогда не найдут в гробнице…

Он представил, можно ли разложить эти слова на звуки. «Квартиры-гробницы» — это глухой, давящий бас. «Туманная столица» — эхо, растворяющееся вдали. «Людям ночью не спится» — тревожный шепот, пробивающийся сквозь шум города…»

«За покой и уют можешь ты расплатиться»? Он думал о возможности передать ощущение сделки, компромисса.

— Может быть, отыскать звук кассового аппарата? Или скрип двери, закрывающейся за спиной? Что бы ты выбрал, Глюк? — вопрошал парень куда-то в пространство.



Нет, все это не то. Он продолжил экспериментировать и представил тяжелый рифф, ложащийся на эти слова. Надрывный гитарный рифф. Как будто кто-то вырывает кусок души.

— Квартирой-гробницей, — повторил он про себя и добавил эхо, чтобы усилить ощущение безысходности. Есть! «В квартире-гробнице, Где запросто спиться…» Здесь нужен звук разбивающегося стекла, подумал Рэйзор. Или тихий, надрывный кашель. Что-то, что передает ощущение распада, гниения. Он перебрал файлы, но ничего не подходило. Тогда он взял микрофон и снова записал собственный голос. Тихий, едва слышный шепот: «Спиться… запросто спиться…» И наложил на него эффект дисторшна, чтобы исказить до неузнаваемости.

— Ух, мне нравится эта идея с затиханием и паузой! — Петя представил, что именно это сказал бы с улыбкой Глюк, — Очень кинематографично.

В квартире-гробнице покой и уют

Ждет тут,

Где тебя не найдут…

Никогда не найдут в гробнице!

Звук постепенно затих, растворяясь в тишине. Наступила пауза, наполненная напряжением. И вдруг — резкий, неожиданный звук пивной пробки, вылетающей из бутылки. Как выстрел. Как вздох облегчения. Рэйзор, потерявший было счет времени за работой, посмотрел на часы — уже восемь утра, — и принял неожиданное для себя решение: обновить гардероб перед очередным концертом. Собрать себя по кускам не только творчески, но и эстетически.

10 — Затянувшийся траур

***

Рэйзор вышел на летнюю, но еще прохладную улицу, глубоко вдыхая свежий воздух после нескольких часов, проведенных над первой самостоятельно записанной песней. Голова еще гудела от рифм и мелодий, но этот глоток свободы, овевающий лицо, смывал усталость. Он шел по знакомым улицам, ощущая легкий ветерок, пока не свернул к магазину одежды.

Шагнув в широкий, гулкий зал, Рэйзор ощутил, что по коже пробежали мурашки. Этот магазин… Он помнил это место совсем другим. В его детстве здесь было фотоателье — запах фиксажа и проявителя до сих пор, казалось, витал в воздухе, смешиваясь с пылью. Когда-то давно на стенах висели смешные плакаты: «Приведите себя в порядок перед съемкой».

Высокие потолки, где когда-то висели тяжелые портьеры для съемки, теперь были иссечены трещинами, а облупившаяся побелка осыпалась прямо на старые вешалки. Долгие годы это помещение стояло пустым, храня лишь тени прошлых жизней, пока не превратилось в секонд-хенд. Приглушенный свет из больших, давно не мытых окон едва пробивался сквозь плотные ряды одежды.

Рэйзор медленно прошелся между рядами одежды в секонд-хенде. Пыльный воздух, запах старых вещей, приглушенный свет. Его пальцы с черным маникюром скользили по вешалкам, перебирая ткани разных фактур — выцветшему вельвету, грубой шерсти. У каждой вещи, казалось, была своя история. И в этом странном смешении прошлого и настоящего, его детских воспоминаний и чужих судеб, он почувствовал замедлившееся время, оно окутало его почти забытым чувством уюта и немного щемящей ностальгии.

Ему захотелось задержаться здесь подольше: ему казалось, словно он, еще маленький, в объятиях родителей. Словно они молоды, а бабушка с дедушкой живы.

Парень остановился у стойки с рубашками. В голове пронесся образ Нивека Огра — человека, который смог пережить потерю друга и коллеги Дуэйна Гёттеля, не сломался, продолжил творить. Он вспомнил те страшные костюмы, перформансы с искусственной кровью, требухой и прочими ужасами.

«Какая ирония», — подумал Рэйзор, доставая простую черную рубашку.

Глюк был таким ярким, таким живым — и в музыке, и во внешности. А теперь его нет. Но он успел научить их многому — и не только в музыке. Он показал, насколько важно быть собой, даже если это значит быть другим.

Эта черная рубашка… Сначала это был траур по Глюку и дань уважения другим любимым музыкантам в жанре готики и пост-панка. Но постепенно черный цвет стал его имиджем, его способом выразить себя. Он, Razor Waits, любитель мрачной музыки и — теперь — черного цвета, все еще здесь, все еще дышит, все еще способен творить. Как забавно получилось из-за ослышки того парня: «Бритва ждет».

Он зашел в примерочную. Холодный пол защекотал пятки в тонких носках. В зеркале парень увидел осунувшегося, но все еще похожего на молодых Огра и Майка Паттона человека. Рубашка идеально подошла к его излюбленным черным джинсам. Оставалось только откопать старую фетровую шляпу из шкафа. Зеленые глаза загорелись азартом. Рэйзор остался доволен своим отражением.

Он вышел из примерочной и направился к кассе.

— Берете? — спросил продавец, скучающий парень с дредами.

— Да, отлично сидит.

— Вам идет, — сказал продавец, сканируя рубашку.

Рэйзор расплатился и уже собрался уйти, но вдруг остановился. Он бросил взгляд на свои разные носки, выглядывающие из-под джинсов. Обычно их не видно под тяжелыми ботинками, но в тот день он решил надеть черные кеды. И осознал, что нужно держать марку.

— Простите, а у вас есть носки? — спросил он у продавца.

— Сейчас посмотрим… — парень порылся в коробке и достал пару фиолетовых носков. — Вот, держите.

Рэйзор купил носки, надел их прямо в примерочной магазина и с довольным видом вышел на улицу, выкинув старые в ближайшую урну. Он закатил рукава рубашки, чувствуя себя обновленным и полным сил. Яркие фиолетовые «пятна» послужили интересным дополнением.

И только на улице его осенило, почему в этом секонд-хенде ему было так уютно. Этот особенный запах — не просто пыль и старая одежда. Так пахло на том заводе, где прошло его детство, где начинались первые репетиции. Запах старого текстиля, пыли и железа. Запах тлена, парадоксально ставший запахом начала.

11 — Как по кругу

***

На стене висели мертвецы…



Нет, какое-то не такое начало. Лучше так: на стене висели мертвые музыканты…



Нет, снова не то.



На стене висели плакаты с изображением музыкантов.



В углу стояла гитара в пыльном чехле.



Он проснулся. Первое, что он увидел при пробуждении — те самые плакаты. Эти живые лица мертвецов всегда придавали ему сил. Он дотянулся до проигрывателя и поставил пластинку. Затем хлебнул воды из бутылки, стоявшей у кровати.



Он — это Поклонник. Он смотрел на свежий плакат с изображением парня, которого в прошлой жизни многие называли Фанат. Энергия любимых песен всегда придавала парню сил, он жил музыкой. Потому при встречах с кумиром и называл себя Самым Большим его Поклонником. Одного из немногих живых музыкантов, которых он любил.

Тот самый паренек-поклонник не сдавался. Сам сделал майку с надписью «Razor Waits» в стиле альбома «British Steel» и носил ее по любому поводу. Для него эта история только началась.

***

В очередной день памяти Глюка друзья собирались вместе. Пили гранатовое вино, оставляя четвертый стакан полным, слушали старые записи. Череп писал стихи, Кость подбирал аккорды на гитаре. Несмотря на то, что So’bachki больше не играли вместе, атмосфера дружеского «квартирника», где редкими зрителями были приятели и девушки, всех абсолютно устраивала.

Череп стал учителем музыки в школе — единственный из друзей, работающий по прямой специальности. Он учил детей играть на гитаре и рассказывал им истории о великих музыкантах, которые не боялись экспериментировать.

Кость открыл небольшой магазин музыкальных инструментов. Он помогал начинающим музыкантам выбирать оборудование и давал советы по игре и записи.

А Рэйзор продолжал петь — иногда с друзьями, но чаще — выступая со своим проектом. Его музыка стала отдушиной для тех, кто чувствовал себя одиноким и непонятым. Он пел о тоске и надежде, о любви и утрате, о вечном поиске смысла жизни.

И хотя Глюка больше не было рядом, его дух жил в их музыке, в их сердцах, в их памяти.

— Искренне радует, — сказал однажды Череп, придя с Костью на выступление бывшего коллеги, — что хотя бы один из нас нашел свой творческий путь.

— И что произошедшее не сломило его, — добавил Кость.

Рэйзор пел о тоске и свободе, о любви и смерти, о вечном русском «Что делать?» на фоне пост-панковских гитар и драм-машины. И где-то там, в этой странной музыке, жила память о четырех друзьях, которые хотели просто пошутить, а создали нечто большее.

12 — Фанаты и Поклонники

***

Прошло несколько лет. Проект Razor Waits по-прежнему выступал редко, но метко.

Однажды Поклонник, уже не подросток, а вполне взрослый парень, увидел в ленте соцсети короткий ролик с выступления Razor Waits. Алгоритмы подкинули это видео под названием «Беззащитный», выложенное автором FaithMD1996. Удивляло Поклонника одно: привычной и узнаваемой шляпы у фронтмена не было.

«Вот оно!» — подумал парень. — «Я знаю, как сделать это еще круче!»

И в голове у него родился план: создать свою группу, которая продолжит дело Рэйзора, но добавит что-то новое, свое.

Поклонник набрался смелости и написал кумиру. Рассказал о своей идее, о своей группе, о том, как его вдохновляет творчество любимых исполнителей.

Рэйзор долго смотрел на сообщение. Что-то в этом парне показалось знакомым. Он пролистал профиль Paul2005 и замер — те же горящие глаза, та же искренняя улыбка, непослушный темно-русый «хаер». Тот самый подросток, который когда-то не расслышал грубую шутку и невольно дал ему новое имя.

«Забавно, что все вот так возвращается, я ведь еще даже не начал искать учеников», — пронеслось в голове.

Музыкант сначала отнесся к этому скептически. Первым порывом было не отвечать. Зачем? Все это в прошлом. Он устал от всего этого — от бесконечных разговоров о Глюке, о прошлом, устал от необходимости что-то объяснять. Ведь он только начал приходить в себя благодаря новой любви.

Но потом что-то щелкнуло в нем: музыкант увидел в этом парне еще недавнего себя — такого же молодого, горящего, полного надежд. Было в этом сообщении что-то эдакое. Какая-то детская вера в чудо, та самая, которая когда-то заставила «So’bachki» самих взяться за инструменты.

«Может, это знак?» — мелькнула мысль. — «Может, пора? Похоже, у меня есть первый клиент».

Он начал печатать ответ. Стер. Начал снова. В конце концов просто написал: «Приходи на репетицию».

И Поклонник пришел. Он принес свои песни, свои идеи, свою энергию.

Наставник уже ждал его на репетиционной базе, в одной из комнат. Он сидел на старом диване, держа в руках гитару. Это было то самое место, где все начиналось — старая, обшарпанная комната, стены которой помнили тысячи песен.

Поклонник застыл в дверях, сжимая в руках потрепанный чехол с гитарой. На нем была та самая майка «Razor Waits».

— Заходи, — Рэйзор кивнул на стул напротив. — Покажи, что умеешь.

Парень неловко достал инструмент, пальцы дрожали. Взял первый аккорд — звук получился глухим, зажатым.

— Расслабься, — сказал Рэйзор. — Ты же не на экзамене.

— Легко сказать, — Поклонник попытался улыбнуться. — Для меня это и есть экзамен. Всю жизнь мечтал…

Рэйзор тепло улыбнулся, вспомнив запись «The most powerful of these buildings»:

— Понимаю. Сам таким был.

Он взял свою гитару, показал те же аккорды, но они зазвучали иначе — свободно, живо.

— Видишь разницу? Ты играешь, как будто боишься ошибиться. А нужно играть, как будто тебе уже нечего терять. Ну что, готов? — спросил Рэйзор, улыбаясь.

Поклонник кивнул, хотя внутри все дрожало от волнения. Он нервно теребил длинные волосы и дергал майку.

— Страх — это нормально, — сказал Рэйзор тихо. — Но знаешь, в чем секрет? Нужно не бояться быть несовершенным. Когда ты заиграешь, ты будешь другим. Ты будешь собой настоящим. И это будет честно.

Он показал ученику еще несколько аккордов, рассказал о своем подходе к музыке, о том, как важно быть искренним и не бояться экспериментировать. Поклонник рассказал, как рисовал принт для своей футболки. Они поговорили о художественных способностях юноши, о том, что ни один талант не должен умирать в нем.

А потом они начали играть вместе. Сначала неуверенно, робко. Но постепенно музыка заполняла комнату, и они забыли обо всем на свете.

В эти минуты Поклонник понял, что его мечта сбылась: он стал частью чего-то большего, чем он сам, он стал частью музыкальной истории.

Теперь, играя на той самой репбазе, где все начиналось, Рэйзор осознал главное: если он и виноват перед Глюком, то только в том, что слишком долго раскачивался, боялся рискнуть.

Теперь он точно знал — больше никому: ни друзьям, ни близким, он не позволит запороть свою мечту. Он будет играть. Он создаст свою школу. Он сделает все правильно.

Новоиспеченный учитель наблюдал за юношей и видел в глазах парня тот самый огонь. Таких же карих, как были у Глюка. Но этот огонь был не разрушительным, а созидательным.

— Знаешь, — сказал Рэйзор, заканчивая занятие. — Иногда нужно пройти через потери, чтобы понять главное — музыка не терпит эго. Она либо объединяет людей, либо уничтожает их.

Он посмотрел на самодельную майку ученика со своим названием и невольно поежился. Черный юмор ситуации не ускользнул от него — все ключевые моменты его карьеры сопровождались смертями кумиров, а потом и друга.

— Слушай, — сказал Рэйзор с нервным смешком. — Может, сменишь майку? А то у меня какое-то нехорошее предчувствие.

Поклонник улыбнулся в ответ, не зная всех подробностей истории, но почувствовал — в этой шутке была доля правды.

— Не волнуйтесь, — ответил он. — Я придумаю что-нибудь свое.

Оба рассмеялись, понимая, что иногда черный юмор — единственный способ справиться с болью прошлого.



Призрак Глюка наконец отпустил друга.

Аутро

Дорогие читатели! Надеюсь, эта история оставила след в ваших сердцах. Вымышленная, но искренняя история о музыке, которая способна объединять и вдохновлять, о дружбе, которая помогает пережить самые темные времена, и о жизни, которая, несмотря на все трудности, всегда дарит новые возможности.

Пусть эта история станет напоминанием о том, как важно ценить каждый момент, не бояться выражать себя и идти своим путем, даже если он кажется сложным и непредсказуемым. Пусть ваша жизнь будет наполнена гармонией, красотой и, конечно же, хорошей музыкой!