Люди без поколения

Интро

Когда рушится всё, что ты строил, когда теряешь того, кто был рядом, кажется, что музыка больше не зазвучит. Но иногда именно в этой тишине после катастрофы рождается что-то совершенно новое — более честное, более глубокое.

Перед вами — ответвление (если угодно, «вбоквел») повести «Верный поклонник». Отвечаю здесь на следующие вопросы:

1. Как Фанат смог оправиться после тяжелого удара и вернуться к музыке?
2. Как именно ему помогла любовь?
3. Не добавить ли тепла и света в эту мрачную историю?

!Внимание: Книга не предназначена для диабетиков!

01 — Заброшка и психология

Закатное солнце било сквозь разбитые окна заброшенного цеха. Razor Waits щурился, сидя на бетонной плите и делая очередную пометку в блокноте. Сигаретный дым поднимался к обвалившемуся потолку. Здесь, среди ржавых механизмов и облупившейся краски, ему писалось лучше всего. После окончания университета каждая строчка казалась важной — будто доказывала правильность его выбора.

Внезапно тишину нарушил щелчок затвора. Музыкант поднял голову и замер. У противоположного окна стояла темноволосая девушка в тяжелых ботинках, но в простом летнем платье, синем в белый цветочек, направив фотоаппарат на закатное небо. Ничего готического или индустриального — ни черной помады, ни браслетов с шипами, ни сварочных очков. Обычная. Хотя… кого сейчас можно назвать обычным? Все стало модным и не модным одновременно. Хипстерша — вот самое точное слово. Парню показалось, что по заброшке ходит кусочек неба с ромашками, плывущими по нему. Она даже не заметила его присутствия, полностью поглощенная игрой света в разбитом стекле. От неожиданности его пальцы разжались и он упустил сигарету — непростительная оплошность для того, кто годами оттачивал элегантную манеру курить. Рэйзор поморщился, глядя на тлеющий окурок у своих ботинок.

— Простите, — голос девушки прозвучал неожиданно мелодично, — я вас напугала?

— Нет, — ответил он холодно, пытаясь вернуть себе привычную отстраненность. — Просто здесь обычно никого не бывает. Особенно… — он запнулся, не зная, как корректно закончить фразу.

— Особенно таких обычных людей? — в её голосе прозвучала легкая беззлобная ирония. Она опустила фотоаппарат и посмотрела на него, — интересно, что в этом свете даже ваша шляпа кажется золотой, а не черной. Можно я сфотографирую?

Рэйзор почувствовал, что его тщательно выстроенная стена отчуждения дает трещину. Никто раньше не видел его таким — позолоченным закатом, уязвимым, застигнутым врасплох. Сменив псевдоним, он ходил только в черном, лишь изредка добавляя фиолетовые носки или красный галстук. Но сегодня он был в любимом черном пальто: можно было сидеть на бетонной плите, не боясь испачкать остальную одежду, а блокнот и телефон прятать по карманам. Он молча кивнул, не зная, что сказать. Обычно он избегал фотографий — они казались ему вульгарной попыткой запечатлеть неуловимое. Но в её глазах не было любопытства туристки или экзальтированного восхищения фанатки. Только искренний интерес к моменту, к свету, к новому знакомому.

Девушка сделала несколько снимков, а затем подошла ближе. Рэйзор встал, пряча телефон в карман плаща.

— Вы здесь часто бываете? — спросила она, глядя на его блокнот.

— Когда ищу вдохновение, — ответил он, чувствуя себя неловко под её взглядом.

— И что, помогает? — она улыбнулась, и Рэйзор вдруг заметил, что у неё очень красивые глаза — не голубые, не зеленые, а какие-то серо-карие, как осеннее небо перед дождем. Или бетон подобный здешнему.

— Иногда, — признался он. — А вы что здесь делаете?

— Любуюсь красотой, — просто ответила она, обводя рукой заброшенный цех. — Её здесь больше, чем в любом парке.

Парень нахмурился. Он привык, что другие видят в этом месте уродство и разруху. Привык, что только он видит здесь, в этих местах, красоту и эстетику. Что это? Творческая ревность?

— Вы не понимаете, — сказал он, чуть повысив обычно низкий голос. — Нельзя сравнивать. В этом именно что есть своя красота. Эстетика упадка, непростого детства, музыки, — Он обвел рукой ржавые станки, облупившуюся краску, мусор под ногами. — Здесь настоящая жизнь, а не прилизанные парки с пластмассовыми цветами. Здесь можно почувствовать боль, тоску, отчаяние — то, что делает нас людьми.

Она молча смотрела на него, и он почувствовал, что его слова звучат пафосно и глупо.

— Простите, — сказал он, потупив взгляд. — Я не хотел вас обидеть.

— Вы меня не обидели, — ответила она. — Просто я вижу красоту и в цветах, и в закате, и в этих руинах. Мне кажется, в мире достаточно места для всего.

Рэйзор посмотрел на собеседницу с удивлением. Он привык делить мир на черное и белое, на прекрасное и безобразное. Она же видела оттенки серого, разные цвета, полутона, игру света и тени.

— Мне это интересно, — продолжила девушка, — я ведь немного фотограф. Люблю снимать такие места. В них есть своя история, своя душа.

Его брови удивленно поднялись. Он всегда считал фотографию чем-то поверхностным, но в её словах была какая-то глубина.

— А «много» вы кто?

— А «много» я — психолог. Правда еще не очень опытный, но это мой единственный источник заработка — лечение душ. В качестве фотографа я пока не заработала ничего. Для меня это чистое искусство.

— Вот как! — Рэйзор недоверчиво и криво улыбнулся, — Хотите меня попрепарировать?

— Вы ошибаетесь, — мягко возразила девушка, — я работаю только по взаимному согласию.

— Как вас зовут? — спросил парень, чувствуя, что лед между ними начинает таять.

— Вера, — улыбнулась девушка. — А вас?

— Рэйз… Петя, — ответил парень, немного поморщившись. Он не любил представляться сценическим псевдонимом, но это стало привычкой.

— Интересное имя, — с улыбкой заметила Вера. — Я где-то его слышала… Вы не музыкант?

Он замер. Он не любил говорить о своей музыке с незнакомыми людьми. Ему казалось, что они не поймут его, не почувствуют его боль.

— Да, — неохотно ответил он. — Но это неважно. Мало кто знает меня под настоящим именем.

— Как раз важно, — возразила Вера. — Музыка — это ведь отражение души. Я всегда мечтала познакомиться с музыкантом. Хотя постойте… — она нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить. — Рэйзор? Razor Waits. Это же вы?!

Он смущенно кивнул. Петя — это имя из прошлой жизни, из мира, в котором он был обычным студентом. Razor Waits — это его настоящее: его музыка. А также его боль, тоска и проклятие.

— Я слушала ваши песни, — продолжала Вера. — Они такие… мрачные. Но в них есть что-то настоящее, что-то, что заставляет задуматься.

Рэйзор был ошеломлен. Он привык, что его музыку либо ненавидят, либо боготворят. Но Вера, кажется, видела в ней что-то свое.

— Вы понимаете? — спросил он, не веря своему счастью.

— Наверное, — ответила она. — Я не знаю точно, что вы хотели сказать своими песнями. Это известно только вам. Но я чувствую, что в них есть какая-то боль, какая-то тоска по чему-то настоящему.

Музыкант понял, что пропал: в её глазах не было ни слепого восхищения, ни осуждения, только искренний интерес. И он вдруг захотел рассказать ей всё — о своей музыке, о своей боли, о своей тоске.

— Я бы очень хотела послушать вас вживую, — сказала Вера. — У вас скоро концерт?

Рэйзор покачал головой. Он давно перестал давать концерты в составе группы — слишком больно было выходить на сцену без Глюка. Намечался один сольный в небольшом клубе, но он не захотел говорить об этом.

— Я больше не выступаю, — ответил он.

— Почему? — удивилась Вера. — Вы же так талантливы!

— Это долгая история, — отмахнулся он, но тут же осекся, поймав её взгляд. — Ладно. Как-нибудь расскажу.

Он осознал, что впервые за долгое время хочет выговориться: рассказать кому-то о своей боли, о своей потере, о своём проклятии. Эта обычная девушка видела его насквозь — его тоску, его настоящее. И не осуждала, а просто понимала.

— Или сейчас. Знаете, — начал он, запинаясь. — У меня был друг… Глюк. Макс, но он сам и мы все звали его Глюком, в честь его любимого композитора и склонности к психоделической музыке. Он помог нашей группе So’bachki начать, мы вместе писали песни. Он был гением, настоящим веселым безумцем. А потом он покончил с собой…

Рэйзор нервно сглотнул, а голос его дрогнул. Парень замолчал, глядя в серые глаза Веры. Она молча ждала, и он продолжил:

— Он решил, что никто ему не нужен для осуществления мечты. Оставил нас, своих друзей, поехал на какой-то фестиваль, надеялся прославиться. А когда понял, что это не принесло ему счастья, просто сдался. Решил, что и сам никому не нужен. Кто же знал? Мне писали, что он дознулся прямо в номере отеля. Посчитали, что намеренно. Даже домой не пожелал вернуться, чтобы проститься с нами, так произошедшее надавило на него. Общественности сказали, что просто сердце остановилось. Хотя, конечно, вряд ли хоть кто-то поверил.

Вера молча взяла собеседника за холодную руку. Её прикосновение было теплым и искренним.

— Это не ваша вина, — сказала она после тяжелой паузы, — вы не могли его спасти. Он сам сделал свой выбор.

— Но я мог быть рядом, мы все могли бы поехать, пусть даже напрасно, — возразил Рэйзор. — Я мог его остановить. Мог сказать ему, что он не один, что он важен.

— Вы действительно не могли знать, что случится, сами это отмечаете, — ответила Вера. — Вы не должны себя винить. Вы должны жить дальше и помнить его. И помнить также, что его выбор — это не ваша ответственность.

Рэйзор почувствовал, что тяжелый груз вины начинает отступать. Вера не осуждала его, не жалела как маленького мальчика, а просто сочувствовала. Это было именно то, что ему нужно. Точнее, обеим его ипостасям — и Рэйзору и Пете.

— Знаете, — продолжил он, забыв, с кем разговаривает, — есть такое понятие: синдром вины выжившего. Это когда чувствуешь себя виноватым за то, что жив, а другие умирают. Будто ты должен был умереть вместо них. Или хотя бы вместе.

Вера внимательно слушала, не перебивая.

— Я знаю, это глупо, — усмехнулся парень. — Но я ничего не могу с собой поделать. Мне кажется, что это я предал Глюка, мы все предали — я, Череп, Кость. А не он нас. И что я должен был быть там, с ним, даже если и не мы все.

— Это не глупо, — возразила Вера. — Это естественно. Вы просто скорбите по своему другу. Вам нужно время, чтобы прожить эту боль.

— А что, если я не хочу её проживать? — спросил Рэйзор, неожиданно для самого себя, — Что, если эта боль — единственное, что у меня осталось от Глюка? Что, если, отпустив её, я предам его… себя и лишусь вдохновения?

Вера задумалась.

— Полагаю, что вдохновение можно найти не только в боли, — осторожно сказала она, отпустив руку собеседника. — Можно найти его в любви, в радости, в надежде. И уверена, что Глюк хотел бы, чтобы вы были счастливы. Чтобы вас не подтачивало то, что его сгубило — чувство одиночества.

Парень покачал головой.

— Я не знаю, — ответил он. — Не уверен, что заслуживаю счастья.

— Конечно, заслуживаете, — улыбнулась Вера. — Все заслуживают счастья. И думаю, что могу вам помочь.

— Чем? — спросил Рэйзор, не понимая.

— Я могу помочь вам пережить эту боль, — ответила Вера. — Быть рядом с вами, когда вам будет плохо. Выслушать вас, когда вам захочется выговориться. Могу просто держать вас за руку, когда вам будет страшно.

Рэйзор посмотрел на Веру и увидел в её глазах столько тепла и искренности, что не смог устоять.

— Хорошо, — сказал он. — Помогите мне.

Он понял, что наконец-то не один. Что есть кто-то, кто готов разделить с ним его боль, его тоску, его проклятие.

— Знаете, — сказал Рэйзор после паузы. — У меня дома есть кое-что, что вам может быть интересно. Старые фотографии с концертов, афиши. И кофе. Хотите?

Вера улыбнулась:

— Хочу. Только если это не значит, что вы перестанете рассказывать.

Парень осторожно спустился с кучи строительного мусора и подал руку девушке. Она оперлась на него и так они вышли из разрушенного цеха. Лишь несколько раз камни хрустнули под ее тяжелыми ботинками, но в остальном все было в порядке. По дороге домой Рэйзор впервые за долгое время чувствовал себя легко. Странно было идти рядом с милой девушкой в синем платье по этим мрачным улицам. По инерции они шли держась за руки, но ему это даже понравилось.

02 — Ночные фильтры

Рэйзор вошел в подъезд, приглашая девушку, и вызвал лифт. Этот старый лифт, решетки, за которыми было видно шахту. В хорошем настроении музыкант представлял себя Элдричем, героем клипа на песню «Lucretia, my reflection».

— А вы давно фотографируете? — спросил парень, открывая дверь своей квартиры.

— Всю жизнь, — ответила Вера, осматриваясь и видя комнату, заставленную инструментами и полками книг, — Сначала отцовский «Зенит», потом моя собственная «мыльница». Знаете, фотография — это ведь тоже способ остановить время, сохранить момент. Как ваша музыка.

Рэйзор замер. Он никогда не думал об этом так. Для него фотографии всегда были чем-то мертвым, застывшим. Единственное исключение он делал для плакатов. Но в словах Веры была правда.

— Покажете мне, как это работает? — спросил он, не желая того, — Как вы видите мир через объектив?

Вера кивнула, снимая с шеи фотоаппарат.

На кухне парень машинально потянулся к бутылке гранатового вина на верхней полке — любимого вина их группы So’bachki. И Глюка, который мечтал после Британии когда-нибудь попасть в Грецию или Италию, записать там альбом. Но рука замерла на полпути. Слишком много боли, слишком много несбывшихся надежд было связано с этой бутылкой. Он вспомнил и то, как втроем с Черепом и Костью они пили за Глюка. То, как пахло сиренью из окна.

— Кофе? — спросил он, отворачиваясь к кофемашине.

— С удовольствием, — ответила Вера, доставая фотоаппарат, — У вас потрясающее освещение здесь. Смотрите: луч падает на эту старую афишу.

Она подняла камеру, и Рэйзор впервые увидел свою квартиру её глазами: игра света и тени на потертых виниловых пластинках, отражение заката в струнах гитары, пылинки, танцующие в солнечном луче.

— Красиво, — произнес он удивленно, — Я никогда не замечал раньше.

— В этом и суть фотографии, — улыбнулась Вера, — Научиться видеть красоту в обычных вещах. Хотите попробовать? Держите, — Вера протянула ему фотоаппарат, — Что бы вы хотели сфотографировать?

Рэйзор неуверенно взял камеру. Его взгляд скользнул по комнате и остановился на старой гитаре Глюка, пылящейся в углу. Он никогда не решался к ней прикоснуться после… после всего. Ему казалось, что Глюк вот-вот придет и заберет ее.

— Нет, — покачала головой Вера, будто прочитав его мысли, — Начните с чего-то простого. Вот, например, ваша чашка с кофе. Смотрите, как пар поднимается в луче света.

Он поднял камеру к глазам. Мир в видоискателе выглядел иначе — более четким, более настоящим. Струйка пара действительно казалась почти материальной в золотистом свете заката.

— Теперь нажмите кнопку, — тихо сказала Вера, — И постарайтесь не дышать в момент съемки.

Щелчок. И этот момент — пар над кофе, закатный луч, тишина — остался пойманным навсегда.

— А теперь давайте посмотрим, — Вера взяла камеру, показала ему экран, — Видите? Вы поймали не просто чашку кофе. Вы поймали момент покоя.

Рэйзор смотрел на фотографию и чувствовал, как что-то меняется внутри. Может быть, не всё искусство должно обращаться к боли?

— Кажется, теперь мне надо начать делать селфи в зеркале? — усмехнулся он, возвращая камеру Вере, — Стать как все эти интернет-девочки?

Вера рассмеялась:

— Не обязательно. Хотя, в селфи тоже есть своя правда. Это ведь тоже способ показать себя миру, сказать: «Я здесь, я существую». Просто не нужно этим злоупотреблять.

— А вы делаете селфи? — с любопытством спросил Рэйзор.

Вера пожала плечами:

— Иногда. Когда чувствую себя особенно счастливой. Или когда хочу поделиться каким-то важным событием с друзьями.

— И что, это работает? — недоверчиво спросил он, — Люди действительно верят этим улыбкам напоказ?

— Не знаю, — ответила Вера, — Но иногда это помогает почувствовать себя лучше. Хотя бы ненадолго.

Музыкант задумался: он всегда презирал всё, что связано с модой и массовой культурой, даже тех, кто нарочито выставляет это презрение напоказ. Он — и вдруг «блогер», «фотограф». Такое не могло ему присниться и в страшном сне. Но в словах Веры была какая-то логика. Может быть, не все селфи — это ложь?

— Ладно, — сказал он, — убедили. Может быть, однажды я даже сделаю селфи. Но только если буду чувствовать себя по-настоящему счастливым.

Вера улыбнулась:

— Я буду ждать этого момента.

Она обратила внимание на коллекцию винила на полках, стоящих рядом с синтезатором и гитарой.

— Вы позволите посмотреть? — вежливо спросила девушка.

Рэйзор замялся: эти пластинки были наследством Глюка, как и его гитара и некоторые плакаты. Но почему-то при гостье он больше не так боялся прикасаться к ним.

— Да, конечно. Рад, что вы любите хорошую музыку.

Вера подошла к полке, осторожно изучая конверты. Она остановилась на пластинке с изображением Элвиса в красном и надписью «Love Songs». Она прижала конверт с пластинкой к своей пышной груди, словно в порыве нежности.

«Элвису бы понравилось» — подумал Рэйзор, но вслух говорить этого не стал, опасаясь создать впечатление озабоченного хама. Вера попросила разрешения одолжить пластинку на вечер и парень согласился, бережно упаковав сокровище.

Они сидели, пили кофе и слушали музыку. Вера выбрала что-то спокойное, инструментальное — чтобы не мешать разговору. Но Рэйзор вдруг почувствовал, как его начинает накрывать волна тоски.

— Простите, — сказал он, внезапно вставая, — Мне нужно выйти на воздух.

Девушка удивленно посмотрела на него:

— Всё в порядке?

— Да, — ответил парень, стараясь говорить как можно спокойнее, — Просто… немного душно. Я сейчас вернусь.

Он вышел на балкон и жадно вдохнул прохладный ночной воздух. Сердце бешено колотилось, а в голове крутились обрывки фраз, воспоминания о прошлых отношениях, о потерянных возможностях.

— Что такое? — прошептал он, прикрывая глаза, — Почему это происходит именно сейчас?

Он знал, что это — его старый невроз, его тоска по сексу и отношениям, загнанная глубоко внутрь из-за страха снова испытать боль. Романтика музыки Элвиса и пышная Вера создали особую атмосферу. И вот теперь, когда появилась Вера, когда забрезжила надежда на что-то большее, может даже на любовь, этот невроз вылез наружу с удвоенной силой. Наступала паническая атака.

— Мне нельзя этого допустить, — сказал он себе, — Я не должен её отпугнуть. Я должен быть сильным.

Он сделал несколько глубоких вдохов и попытался успокоиться. Но тоска не отступала. Она сверлила его изнутри, напоминая о том, что он одинок, что он жаждет тепла и близости.

Рэйзор достал сигарету и закурил. Ночью воздух обжигал легкие, но это помогало немного прийти в себя. Он смотрел в темноту города, пытаясь унять дрожь в руках. Внизу, в лабиринте улиц, горели редкие фонари. А в окнах домов мелькали огни самых разных цветов: теплый желтый, холодный синий, тревожный красный. Иногда проскальзывали даже какие-то странные, неестественные оттенки, будто кто-то баловался с фильтрами или просто сходил с ума.

«Что бы это значило? — подумал он, затягиваясь сигаретой», — «Что происходит за этими окнами? Какие истории скрываются за этими огнями? Может быть, за желтым светом кто-то читает книгу, закутавшись в плед, и мечтает о любви. За синим — кто-то смотрит телевизор и пытается забыть о своих проблемах. За красным — кто-то ссорится, кричит, разбивает посуду, а потом страстно мирится. А за этими странными, неестественными оттенками? Кто знает? Может быть, там происходит что-то безумное, что-то, что не поддается объяснению. Или все наоборот? Ведь в жизни не всегда так подчеркнуто кинематографично. И во всем этом хаосе есть место для меня: для моей боли, для моей тоски, для моего проклятия».

Он вспомнил старую песню «Московские окна»:

Я люблю под окнами мечтать,

Я могу, как книги, их читать.

И, заветный свет храня,

И волнуя, и маня,

Они, как люди, смотрят на меня.

И вдруг понял, что его распирает какое-то странное, противоречивое чувство: одновременно отчаяние и надежда. Отчаяние — от того, что он так одинок, что он так далек от всего этого. И надежда — может быть, где-то там, за одним из таких огней, его ждет кто-то, кто сможет его понять, кто сможет его полюбить. Похоже, даже прямо здесь такой человек. Интересно, как выглядит окно Веры в этой темноте?

Вера тихо подошла к нему на балкон, закутавшись в его куртку.

— Всё в порядке? — спросила она, обеспокоенно глядя ему в глаза.

Рэйзор затянулся сигаретой и с каменным лицом произнес, выпуская дым в ночное небо.

— Да, всё отлично. Просто решил полюбоваться видом. Думал, может, броситься вниз, но передумал. Как-то слишком банально.

Вера вздрогнула:

— Не смешно.

— А я и не смеюсь, — ответил Рэйзор, глядя в темноту города, — Просто констатирую факт. Иногда мне кажется, что этот город хочет меня убить. Или это обычный «зов пустоты»?

— Не говори так… не говорите, — попросила Вера, беря его за руку, — В этом городе есть и хорошее. Просто нужно уметь его видеть.

— Например? — скептически спросил парень. — Например, вы, — ответила Вера, сжимая его руку. — И ваша музыка.

Он посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как уголки его губ сами собой приподнимаются в улыбке, и произнес:

— Да… вы, наверное, самый странный человек, которого я когда-либо встречал.

— Это комплимент? — с улыбкой спросила Вера.

— Не знаю, — ответил Рэйзор, — Наверное. Просто вы как будто видите меня насквозь. И вам почему-то это нравится.

— Мне не просто нравится, — ответила Вера, — Мне интересно. Вы — сложный, противоречивый человек. Но в вас есть что-то настоящее, что-то, что заставляет меня чувствовать себя живой.

И тут Рэйзор понял, что, возможно, теперь он не боится быть собой. Что есть кто-то, кто принимает его таким, какой он есть, со всеми его тараканами и неврозами. Он замолчал, задумавшись. Какой свет и цвет видны из его окна? Он никогда раньше об этом не думал.

— Знаете, — начал он, — Я думал о цветах этой ночи. В основном, темнота. Чёрный, серый, иногда немного синего от неба. И ещё огни. Жёлтые от фонарей, белые от машин, красные от вывесок.

Он посмотрел на Веру:

— А вы что видите?

Вера улыбнулась:

— Я вижу фиолетовый. От смешения красного и синего в ночном небе. И ещё немного зелёного от деревьев в парке внизу. Его почти не видно, но он есть.

Рэйзор прищурился, пытаясь разглядеть этот фиолетовый и зелёный. Тут он понял, что действительно начинает видеть мир другими глазами: более ярко, более насыщенно, более живо.

— Вы правы, — сказал он, — Я раньше этого не замечал. Как будто смотрел на мир через чёрно-белый фильтр или сепию.

— А теперь? — спросила Вера.

— А теперь, кажется, кто-то включил цвета.

Он на секунду представил свое окно из других окон в этом огромном городе.

— Наверное, — сказал он, — из других окон моё окно выглядит подобным чёрной дыре. Или как светящийся прямоугольник с силуэтом курящего человека. Ничего особенного.

Он усмехнулся:

— Хотя, может быть, кто-то видит в этом что-то романтичное. Какой-нибудь одинокий художник, который рисует ночной город. Или влюблённая девушка, которая ждёт своего парня домой.

Вера улыбнулась:

— А может быть, кто-то видит в этом загадку. И задаётся вопросом: что происходит за этим окном? Кто там живёт? О чём он думает?

Рэйзор посмотрел на неё с любопытством:

— А вы что видите?

Вера пожала плечами:

— Я вижу человека, который пытается найти своё место в этом мире. И который не боится быть собой.

Парень почувствовал, как краска смущения заливает его щёки.

— И вы думаете, это красиво? — спросил он.

— Я думаю, это честно, — ответила Вера, — А честность — это всегда красиво. Может, вернёмся? — предложила она, ёжась от прохлады, — Что-то я замёрзла.

Рэйзор на секунду задумался, колеблясь. Ему не хотелось возвращаться в комнату, где его ждали тоска и невроз. Но в то же время ему не хотелось оставаться одному на балконе, наедине со своими мыслями. И в этот момент порыв ветра сорвал с его головы шляпу и унёс её в ночную тьму. Внешне он никак не отреагировал, просто проводил взглядом свою улетающую шляпу и пожал плечами. Но внутри у него всё похолодело. Эта шляпа была для него больше, чем просто головной убор. Это была его маска, его защита от внешнего мира. Это был символ его стиля, его индивидуальности. И вот теперь эта маска улетела, оставив его уязвимым и беззащитным перед Верой.

«Что такое!» — подумал он, — «Это как будто напоминание о том, что я не могу контролировать всё. Что я не могу спрятаться от своих чувств. Что я должен быть настоящим».

Но от мысли «быть настоящим» становилось страшно. Это значило открыться, довериться, рискнуть. А он — для всех Рэйзор, а не Петя — боялся рисковать. Он боялся снова испытать боль. К остальным его страхам прибавлялось еще и нежелание демонстрировать волосы, уже подернутые сединой. В тридцать-то лет уже намечается «соль с перцем».

— Ладно, — сказал он, стараясь говорить как можно спокойнее, — Пойдём… те.

03 — Стихи и концерты

Вернувшись в комнату, Рэйзор сделал вид, что ничего не произошло. Он включил музыку — что-то меланхоличное, но не слишком тяжелое — и налил еще кофе.

— А вам идет без шляпы, — сказала вдруг Вера, глядя на него и садясь за стол.

Парень замер на секунду, но быстро взял себя в руки:

— Вот как? Никогда об этом не думал.

— Правда, — продолжила она. — Вы кажетесь более настоящим. Более живым.

— Более уязвимым, вы хотите сказать? — вырвалось у него прежде, чем он успел задуматься.

Вера посмотрела на него внимательно:

— А это плохо — быть уязвимым?

Рэйзор вздохнул. Он не хотел начинать этот разговор, но что-то в её голосе, в её взгляде заставило его продолжить:

— Не знаю. Просто когда ты уязвим, тебя легче ранить. А я? Я устал от ран.

— И поэтому вы прячетесь за масками? — спросила она мягко.

— За шляпами, — пошутил он, направляясь на кухню за новым кофе. — За музыкой. За сарказмом. За чем угодно, лишь бы не чувствовать.

— И что же вы боитесь чувствовать? — спросила Вера, дождавшись его возвращения в комнату и наблюдая, как он разливает кофе по чашкам.

Рэйзор сосредоточился на тонкой струйке кофе, стараясь не пролить ни капли. Это помогало ему говорить — когда руки заняты чем-то механическим, слова выходят легче.

— Всё, — ответил он, наполняя первую чашку. — Надежду. Потому что за ней всегда следует разочарование. Привязанность. Потому что люди уходят. Любовь? — он замолчал, переходя ко второй чашке. — Потому что любовь делает тебя слабым. Превращает в идиота, который верит в хэппи-энды.

Струйка кофе дрогнула, несколько капель пролились на стол. Невезучий бариста выругался себе под нос.

— А вы не думали, — сказала Вера, протягивая ему салфетку, — что, может быть, это не слабость? Может быть, способность чувствовать — это и есть настоящая сила?

Рэйзор посмотрел Вере в глаза. В полумраке комнаты её лицо казалось особенно мягким, почти светящимся.

— Знаете, когда я в последний раз позволял себе быть сильным, как вы говорите? — он усмехнулся. — Три года назад. Я написал песню. Не для альбома, не для публики. Просто для одного человека.

Он взял свою чашку, но не стал пить, а поставил обратно на стол, покрутив ее в руках:

— И что самое смешное? Я так и не показал ему эту песню. Точнее, ей. Испугался. Решил, что это слишком личное, слишком откровенное. Слишком настоящее. Песня называлась «Горькие волны». Сейчас я и сам понимаю — хорошо, что не показал. Слишком пафосная и глупая.

— А сейчас? — тихо спросила Вера. — Вы всё ещё боитесь быть настоящим?

Рэйзор посмотрел на свое отражение в чёрной поверхности кофе, словно пропущенное через фильтр сепии. Без шляпы, с растрёпанными темными волосами, бледный, он выглядел почти беззащитным.

— Да, — ответил он честно. — Боюсь. Но… — он поднял глаза на Веру, — может быть, это не так уж плохо. Бояться, но всё равно делать.

Вера задумчиво произнесла:

— Мне очень нравится ваша песня «Квартира-гробница». В ней есть что-то щемящее. Как будто вы говорите о чём-то очень личном.

Рэйзор вздрогнул, словно её слова коснулись чего-то болезненного. «Личное». Как когда-то учил Глюк.

— Это просто песня, — пробормотал он, отводя взгляд. — Выдумка.

— А мне кажется, что в каждой выдумке есть доля правды, — возразила Вера. — Особенно в такой пронзительной.

Она тихонько напела строчки из песни:

В квартире-гробнице покой и уют

Ждёт тут,

Где тебя не найдут

Музыкант нахмурился:

— Не пойму, к чему вы клоните?

— К тому, — ответила Вера, — что мне кажется, будто эта песня — о вас. О вашем страхе перед жизнью, о вашем желании спрятаться от мира. О вашей квартире, которая стала для вас и гробом, и убежищем.

Он молчал, глядя в свою чашку и не знал, что ответить. Вера была права: эта песня была о нём, о его жизни, о его страхах. Отчасти.

— И что? — наконец спросил он, поднимая на неё глаза, крутя чашку за ручку. — Теперь вы хотите меня пожалеть?

— Жалеть? — Вера покачала головой. — Нет, я не хочу вас жалеть. Жалость — это унизительно. Я хочу понять.

Она немного помолчала, подбирая слова:

— Мне кажется, что за этой бронёй, за этой иронией скрывается очень ранимый человек. И я хочу узнать, что заставило вас построить вокруг себя такие стены.

Вера снова отпила кофе. Рэйзор залюбовался ее родинкой над верхней губой. Он помолчал и вздохнул:

— Ну, если вам так интересно, расскажу. Я написал эту песню после смерти Глюка. Выйти на сцену не мог. Чувствовал себя полным дерьмом. И эта квартира, где больше нет бабушки с дедушкой, родителей, казалась мне идеальным местом, чтобы спрятаться от всего мира. Я избавился от всего антиквариата, что напоминал мне о прошлом. Не поднялась рука только на инструменты и пластинки с плакатами, — Он усмехнулся. — Тихо, спокойно, никто не достанет. Гробница, а не квартира. Но знаете что? Со временем я понял, что в этой гробнице можно не только умирать, но и жить. Писать музыку, читать книги, пить кофе по утрам. — Он посмотрел на Веру. — Иногда мне даже кажется, что я счастлив в этой своей гробнице. Но потом…

Он вздохнул, боясь начать заикаться и начал заново:

— Иногда мне даже кажется, что я счастлив в этой своей гробнице. Но потом я вспоминаю историю одного парня.

И снова замолчал, словно не решаясь продолжать.

— Какого парня? — тихо спросила Вера.

— Да так, — собрался с духом Рэйзор. — Просто однажды прочитал в интернете. Жил человек в своей квартире, и решил он как-то разогреть лавовую лампу в микроволновке, начитавшись дурацких советов, что это делает лампы ярче. Ну и, естественно, она взорвалась вместе с печью, а его закидало. Горячий воск, или что там в этих лампах, осколки, один пробил артерию. Мгновенная смерть. — Он горько усмехнулся. — Самое жуткое знаете что? Его тело нашли только через пятнадцать лет! Коммуналка большая накопилась, но никто не заметил пропажи человека. Просто долг решили взыскать. Коммунальщики квартиру вскрыли, а там…

Он замолчал, не в силах произнести последнее слово.

— Мумия? — шепотом подсказала Вера.

— Ага, — кивнул Рэйзор. — Мумия с удивлением на лице. Не успел даже почувствовать боль, только удивиться. — Он посмотрел на Веру, — Иногда мне кажется, что я тоже так живу. В своей гробнице. И однажды просто исчезну из-за какой-нибудь глупости. А никто и не заметит.

Вера немного помолчала, обдумывая его слова.

— Ну, лавовую лампу в микроволновке я вам точно греть не позволю, — сказала она с улыбкой. — Разве что мы сделаем это вместе и снимем на видео для модного челленджа: взорви лампу и прячься. Но я бы не советовала: слишком много беспечных дурачков захочет повторить, несмотря на дисклеймеры и устные предупреждения.

Рэйзор невольно улыбнулся в ответ:

— Это уже интересно. Но боюсь, мой блог не будет пользоваться популярностью.

— Почему же? — возразила Вера. — Уверена, найдутся любители чёрного юмора. А если серьёзно? — Она снова посмотрела на него внимательно. — Мне кажется, вы ошибаетесь: вас заметят. И не только после смерти, когда долги по коммуналке накопятся. Вы слишком талантливы, слишком интересны, чтобы остаться незамеченным.

— Хм-м-м? — смог полувопросительно протянуть Рэйзор.

Вера немного помолчала и продолжила.

— И потом, теперь у вас есть я. Я точно замечу, если вы вдруг решите разогреть лавовую лампу в микроволновке.

— Почему же вы так во мне уверены? — спросил Рэйзор, слегка приподняв бровь. — Вы же меня почти не знаете. — Он усмехнулся. — Может, я на самом деле такой же парень, который греет лавовые лампы в микроволновке? Только выжил и теперь ищу новую жертву для своего безумного эксперимента.

Вера покачала головой.

— Я вижу, что вы тянетесь ко мне, но одновременно пытаетесь отгородиться. Но у вас плохо получается. Я вижу в вас то, чего вы сами в себе не видите. — Она немного помолчала. — И потом… я знаю, что такое быть на грани. Я сама там была.

Рэйзор нахмурился:

— Вы хотите сказать…?

— Да, — кивнула Вера. — Я пыталась покончить с собой. Несколько лет назад. Не буду вдаваться в подробности, но это был очень тёмный период в моей жизни. — Она посмотрела на Рэйзора. — Именно поэтому я так хорошо вас понимаю. Я знаю, что такое хотеть исчезнуть. Но я также знаю, что это не выход. Что всегда есть шанс на лучшее. Что всегда есть кто-то, кто может тебя заметить и спасти.

— И что же вас спасло? — спросил парень, глядя на Веру с любопытством. — Что заставило вас передумать?

Девушка улыбнулась:

— Любовь к жизни, наверное. И ещё… музыка. И фотографии. Тогда я начала вести блог, где писала всякую суицидальную жуть.

Рэйзор заинтересовался:

— А можно где-нибудь почитать?

Девушка достала телефон. Пролистав свою ленту, она показала новому знакомому старую запись:

Пользователь FaithMD1996: Она слышала, что свежий маникюр и новая одежда идеальны при ее состоянии. Ей уже давно хотелось, но решиться не могла. Она знала — если не сделает это сейчас или завтра, ее состояние будет только ухудшаться.

С сегодняшнего дня все должно было быть по-другому: в комнате стоял новый обеденный столик с разноцветными стульями; на полу лежали новые коврики из синего шелка со звездами под черным небом, а еще рядом висела новая корзинка для цветов, которую она подарила себе сама на какое-то казавшееся ей важным событие. Взяв оставшиеся деньги, она отправилась за новыми покупками.

Ну, и что ж, что деньги последние? Главное — привести себя в порядок. Дом уже достаточно красив, пришла пора взяться за тело.

В салоне красоты ее встретили с улыбкой, как старую знакомую. Мастер маникюра, как ему казалось, с полуслова понял ее настроение, предложив нежный оттенок лака, напоминающий цвет утреннего неба. Однако, он ошибся: она предпочитала оттенок заката.

Заодно она решила нарастить ресницы и отправилась в соседний зал, предвкушая преображение. Сидя в очереди, она листала глянцевый журнал, представляя себя героиней одной из модных фотосессий. Мастер, приветливо улыбаясь, усадила ее в удобное кресло и принялась колдовать над ее взглядом. Выбор пал на классическое наращивание — аккуратные, естественные реснички, которые должны были подчеркнуть глубину ее глаз.

Процедура оказалась на удивление расслабляющей. Закрыв глаза, она погрузилась в полудрему, ощущая лишь легкие прикосновения. Время пролетело незаметно, и вот, мастер попросила ее открыть глаза.

В зеркале она увидела совершенно другую себя. Взгляд стал более выразительным, открытым, словно она только что проснулась после долгого и приятного сна. Ресницы выглядели естественно и элегантно, отлично дополняя ее образ. Ей показалось, что и во сне она будет выглядеть идеально с этими ресницами.

Она вышла из салона, чувствуя себя обновленной и уверенной в себе. Легкий ветерок играл с ее новыми ресницами, а на губах, которые она недавно увеличила, играла улыбка.

После салона она направилась в бутик, где ее ждало новое платье. Легкое, воздушное, оно идеально подчеркивало ее фигуру и скрывало следы усталости. Она посмотрела на себя в зеркало и улыбнулась. Да, это была она, но обновленная, полная сил и уверенности.

Домой она вернулась с пакетами, полными косметики и мелочей, которые, как ей казалось, были жизненно необходимы. Разложив покупки, она почувствовала прилив энергии и наконец ощутила решимость, которой ей так не хватало для столь важного шага.

В гробу она лежала как живая и выглядела идеально. Пришедшие проститься восхищались ее красотой и понятия не имели, что идеальный наряд и густой слой косметики скрывают уродливый след от веревки на шее.

Рэйзор долго читал этот текст и все больше удивлялся диссонансу между очаровательной улыбчивой брюнеткой и мрачными мыслями на ее странице.

— Не волнуйтесь, — прошептала Вера, — это было давно, и сейчас мне гораздо лучше. Но все равно все психологи ходят к другим психологам. Такова жизнь.

Рэйзор улыбнулся:

— Знакомая история. Меня тоже творчество спасло. — Он немного помолчал. — Хотя, если честно, меня спасла не просто музыка, а одна безумная идея. Я решил писать пост-панк песни на стихи русских классиков. Представляете?

Вера рассмеялась:

— Это гениально! Я слышала несколько песен.

— Ну, не знаю, насколько это гениально, — пожал плечами музыкант. — Но это сработало. Я вдруг понял, что могу выразить свои чувства через чужие слова. Что могу превратить свою тоску и отчаяние в искусство, пусть даже не только своими силами. — Он посмотрел на Веру. — Так что, если вдруг мне снова захочется разогреть лавовую лампу в микроволновке, просто напомните мне о Пушкине и о героях Достоевского. И о том, что из нашей классики можно сделать отличную песню. Хотите, я вам почитаю что-нибудь из моих вдохновителей? — предложил Рэйзор, вставая с места. — У меня тут как раз томик любимых классиков под рукой.

Он подошёл к книжной полке и взял наугад первую попавшуюся книгу. Открыв на середине любимый синий томик, он немного замялся:

— Здесь прошелся загадки… Ой, — пробормотал он, пробегая глазами по строчкам. — Кажется, я немного не то выбрал.

— Что там такое? — с любопытством спросила Вера.

Рэйзор покраснел:

— Да ничего особенного. Просто… немного чувственное стихотворение. Не хочу, чтобы вы подумали, будто я на что-то намекаю.

Он захлопнул книгу и хотел было положить её обратно на полку, но Вера встала из-за стола и подошла к нему, перехватив книгу:

— Постойте! Мне интересно. Прочитайте.

Парень колебался:

— Я правда не уверен. Может, лучше что-нибудь другое?

— Нет, я настаиваю, — улыбнулась девушка. — Неужели вы боитесь прочитать мне стихи? Да ещё и классика?

Рэйзор сглотнул. Ситуация становилась всё более неловкой — с одной стороны, Вера явно флиртовала, с другой — он не хотел показаться озабоченным придурком, который только и ждёт момента.

— Знаете что, — сказал он, мягко забирая и захлопывая книгу. — Давайте я лучше покажу вам свои черновики. Там есть пара интересных переложений Фета и Тютчева на пост-панк.

Он положил злополучный томик Пастернака обратно на полку, стараясь не встречаться с Верой взглядом. Чёрт возьми, почему именно сейчас его предательское тело решило напомнить о том, как давно у него не было близости, подгоняя кровь… не к голове? И почему Вера так очаровательно улыбается?

— Трусите? — поддразнила она.

— Нет, — соврал он. — Просто… не хочу, чтобы вы неправильно меня поняли. Мы ведь даже не на свидании.

— А жаль, — тихо сказала Вера, но так, чтобы было слышно.

Рэйзор попытался сделать вид, что не расслышал её слов. Правда получилось у него откровенно паршиво — он слишком долго простоял у книжной полки, неестественно разглядывая корешки книг.

— Знаете, — наконец сказал он, поворачиваясь к Вере, — на сцене я гораздо лучший актёр.

Она улыбнулась:

— А сейчас вы пытаетесь играть?

— Пытаюсь, — честно признался он. — Но выходит хре… неважнецки. Я слышал, что вы сказали. Чёрт возьми, я не знаю, что с этим делать.

— Может быть, — предложила Вера, — не нужно ничего делать? Может быть, достаточно просто быть собой? Без игры, без маски?

Рэйзор провёл рукой по волосам, машинально пытаясь поправить несуществующую шляпу. — Быть собой — это сложно. Особенно когда ты… когда я… Быть собой — это сложно. Особенно когда… — Он замолчал, вспомнив что-то. — У меня есть одна песня. Мы записали её ещё с Глюком.

Преодолев наконец-то страх, он взял гитару Глюка, и, сев за стол рядом с Верой, запел, сам себе аккомпанируя: «The walls rise high into the sky…»

— Their shadows stretch where dreams can’t lie, — подхватила девушка. — Я знаю эту песню*.

Музыкант удивлённо посмотрел на неё:

— Правда? Она же не из популярных.

— Но одна из самых сильных, — возразила Вера. — «Each stone a tale of ancient lore, a monument to what’s come before» — это ведь не просто о башне, верно? Это о вас. И кстати, я помню розыгрыш, связанный с этой песней. Тогда она была очень популярна. Я сразу поняла, что это не ранние Skinny Puppy и не сайд-проекты KMFDM, как писали некоторые — слишком отличается стиль. Но я подумала на The Sisters of Mercy: вокал и саунд похожи. А учитывая, что официальных альбомов нет уже давно, все могло быть.

Рэйзор кивнул:

— О том, как я пытаюсь быть сильным. Неприступным. «The storms may rage, the ground may quake, but still you stand, you never break…»

— И как? Получается? — спросила Вера.

Рэйзор горько усмехнулся:

— Не очень. Особенно сейчас. Знаете, — тихо продолжил он, глядя в сторону, — я устал. Устал быть сильным, устал строить из себя неприступную башню. — Он вздохнул, возвращая гитару на место. — Иногда мне хочется просто разрушить всё это к чертям собачьим. Разобрать по кирпичику и… не знаю, построить что-нибудь другое. Что-нибудь более настоящее. — Он посмотрел на Веру. — Но я боюсь. Боюсь, что если я разрушу свою башню, то окажусь совершенно беззащитным. Что меня просто сметёт первым же порывом ветра.

Он замолчал, ожидая её реакции. Вера слушала, склонив голову набок.

— Вы видите во мне что-нибудь, кроме этой башни? — тихо спросил парень, глядя на Веру с надеждой. — Что-нибудь, кроме этих стен, теней и древней истории?

Он боялся услышать ответ и глубоко вздохнул, собираясь с духом, желая сказать ей что-то важное, что-то вроде: «Я думаю, что влюбляюсь в тебя», но вместо этого из его уст вырвалось совсем другое:

— Слушайте, у нас тут скоро концерт намечается. Хотите пойти? Можете поснимать нас, если хотите. Вы же фотограф, верно?

Он тут же мысленно дал себе подзатыльник. Ну что за идиотский способ признаться в любви? Пригласить девушку поработать на своём концерте?

Вера удивлённо приподняла бровь:

— Вы хотите, чтобы я фотографировала вас? А как же «я больше не выступаю»?

— Ну да, — пробормотал Рэйзор, чувствуя, как краска приливает к его щекам. — Я сказал так, потому что мероприятие намечается не из масштабных. Но если вам интересно, то конечно. Просто… ваши фотографии очень крутые. И… да.

Он замолчал, беспомощно крутя пальцами, не зная, что ещё сказать.

— Это интересное предложение, — сказала Вера, улыбаясь, — Я согласна. С удовольствием поснимаю вас на концерте.

Рэйзор почувствовал облегчение.

— Отлично! — произнес он. — Тогда я пришлю вам все детали. Спасибо. — Он немного помедлил. — И ещё… Может быть, после концерта мы сможем куда-нибудь сходить? Просто как два друга, а не как фотограф и музыкант?

— С удовольствием! — согласилась Вера. — Хорошо бы пойти туда, где можно поесть крыжовенное варенье.

Они обменялись номерами. Рэйзор хотел проводить Веру, но она вежливо отказалась. Он застегнул запылившийся чехол, размышляя о прошедшем вечере.



* Та самая песня «The most powerful of these buildings»: https://vk.com/wall366696712_3533

04 — Ночь. Улица. Фонарь…

За несколько часов до концерта Рэйзор написал Вере сообщение:



«Может, встретимся перед выступлением? Хочу убедиться, что ты знаешь, где лучше снимать»



Вера ответила:



«Отличная идея. Буду через час за кулисами»



Когда они встретились, музыкант был заметно взволнован. Он постоянно поправлял волосы и нервно теребил край своей черной рубашки.



— Привет, — сказал он, стараясь выглядеть непринуждённо. — Спасибо, что пришла. У сцены есть пара мест, откуда будет хорошо видно. Но вообще, делай, что хочешь. Ты же профессионал.

Вера улыбнулась:

— Не волнуйся. Я знаю своё дело. Просто скажи, какие песни для тебя самые важные, чтобы я могла уделить им особое внимание.

Рэйзор задумался:

— Ну, наверное, «The most powerful of these buildings» и знаешь, новую песню, которую я написал про Глюка. Она называется «Беззащитный». Вера кивнула:

— Хорошо. Я постараюсь передать их настроение.

Он немного помедлил:

— И ещё… можешь сделать пару снимков крупным планом без шляпы? Просто для интереса?

Вера улыбнулась:

— Обязательно.

На входе им поставили печати на руки: Рэйзору — как музыканту, а Вере — как гостю. Она пошутила, что это единственное тавро, на которое она согласна. Он оценил шутку.



***

Концерт начался с оглушительного звука гитар. Вокалист вышел на сцену и окинул взглядом толпу. Сегодня он чувствовал себя особенно уязвимым — впервые за много лет он выступал без своей неизменной шляпы. Выступление давало ощущение скинуты х оков. Без шляпы Рэйзор ощущал себя более свободным и уязвимым одновременно. Каждый взгляд Веры, направленный на него из-за кулис, придавал ему сил и уверенности. Он казался себе голым, словно снял не только головной убор, но и часть своей личности. Но сегодня ему хотелось быть настоящим, без масок и защиты. Он начал петь, вкладывая в каждую строчку всю свою душу. Его голос звучал хрипло и надрывно, словно крик из самой глубины сердца. Толпа ревела в ответ, подпевая его песням. Он пел о своих страхах, о своей боли, о своей любви. И каждый раз, когда он видел, как Вера ловит в объектив его эмоции, он понимал, что она видит его настоящего. Вера стояла в стороне, с камерой в руках, и ловила каждый момент. Она видела его настоящего — без шляпы, без башни, без защиты. И Петя ей нравился гораздо больше, чем тот неприступный Razor Waits, которого она встретила несколько дней назад.

После концерта, когда толпа разошлась и в зале остались только самые близкие, Вера подошла к Рэйзору, вышедшему из гримерки — он успел переодеться в любимые черные джинсы вместо сценических кожаных, а черную рубашку оставил — не мог отказать себе в удовольствии покрасоваться.

— Это было потрясающе, — сказала Вера. — Ты был великолепен. И спасибо за доверие.

Она протянула ему камеру:

— Вот, посмотри. Там есть несколько кадров крупным планом без шляпы. Надеюсь, тебе понравится.

Рэйзор взял камеру и начал просматривать фотографии. На них он был другим — более открытым, более живым, более настоящим. Он откровенно залюбовался получившимся образом: эдакий байронический герой, весь в черном, отдающийся своим эмоциям и зрителям. Даже кружевная рубашка, насчет которой у Рэйзора изначально были сомнения, идеально гармонировала с этой надломленностью и смелостью. Типичный гот-аристократ, каким он давно хотел казаться.

— Эти фотографии потрясающие, — сказал он, не отрывая взгляд от экрана камеры. — Ты словно увидела меня насквозь.

— Ты сам позволил себе быть настоящим, — ответила Вера. — Знаешь, ты очень красивый, когда не прячешься. Особенно в момент, когда пел «Беззащитного». Я никогда не видела такой искренности на сцене.



***

Они договорились встретиться через два дня в небольшом джаз-баре. Рэйзор уже привычно пришёл без шляпы, в простой рубашке и джинсах. Отказаться от черного цвета, впрочем, не мог или не хотел. Вера была в лёгком белом платье и с фотоаппаратом на шее — она никогда с ним не расставалась. Она села за столик и дважды переплела ноги так, как могут, казалось ему, только женщины — заложила ногу за ногу и щиколотку за щиколотку. Он попытался представить, как это возможно сделать, но поймал себя на том, что разглядывает ножки и округлые бедра Веры, и поспешил переместить взгляд на стол.

— Здесь играют отличный джаз, — сказал он, когда они устроились за столиком и дождались заказа. — И никто не ждёт от меня выступления. Можно просто… быть.

— И как тебе это «просто быть»?» — спросила Вера, делая глоток красного вина.

— Странно, — признался он. — Но… хорошо. Особенно с тобой.

— Знаешь, — сказал Рэйзор, нервно вертя в руках бокал, — я написал новую песню. Она немного другая. Не похожа на то, что я обычно пишу.

Он достал из кармана помятый листок и протянул Вере. Она начала читать, и её глаза расширились.



Свет погас, затопило слезами.

Лес молчит: в нем ни звука, ни света, ни теней.

Где-то за непроглядными стволами,

Красная Шапочка плачет о доле своей.



В животе у волка страшные сказки.

Душу рвет на части. Она не знает ласки,

Пробираясь через лес и дол,

Понимает, что дровосек не пришел.



Красная шапочка в животе, и дровосек не придет.

Как же выбраться ей самой, когда лес её зовет?



Каждый шаг болью отдается,

Звуки эха медленно тают,

Сердце Шапочки бешено бьется.

Сквозь боль идет она, тихо страдает.



Красная шапочка в животе, и дровосек не придет.

Как же выбраться ей самой, к бабушке кто приведет?



В лунном свете мерцают слезинки,

Стоит в лесу пустая корзинка.

Надежда мала как искра огня.

В сумрачной чаще нет больше дня.



— Это не просто песня, — тихо сказала Вера. — Это крик души. Красная Шапочка в животе у волка — это метафора твоего состояния? Того, как ты чувствуешь себя в мире?

Рэйзор кивнул:

— Да. Я всегда думал, что кто-то придёт и спасёт меня. Как дровосек в сказке. Но «дровосек не пришёл». И теперь я понимаю, что должен выбираться сам. Или… может быть, не сам.

Он посмотрел на неё:

— Как думаешь, это слишком мрачно?

— Это не мрачно, — сказала Вера, всё ещё держа листок в руках. — Это невероятно честно и красиво. Особенно строчки про надежду, которая «мала как искра огня». В них столько силы и хрупкости одновременно.

Рэйзор улыбнулся с облегчением:

— Знаешь, как родилась эта песня? Я сидел дома, смотрел в окно. Шёл дождь. И вдруг понял, что всю жизнь ждал какого-то дровосека. Кого-то, кто придёт и спасёт меня от моих страхов, от моего одиночества. А потом? Потом я встретил тебя.

Он сделал глоток вина и продолжил:

— И ты не стала страдать спасательством. Ты просто увидела меня. Настоящего. Без шляпы, без башни, без защиты. И почему-то этого оказалось достаточно. Достаточно, чтобы начать выбираться самому. — Он замолчал на секунду. — Песня родилась той же ночью. Я писал её до утра, не останавливаясь. Знаешь, — продолжил Рэйзор, откладывая листок в сторону, — что-то мне здесь душно. Пойдём погуляем? Хочу увидеть огни из окон панельных домов.

Вера удивлённо посмотрела на него:

— Огни из окон панельных домов? Это что, какой-то твой фетиш?

Рэйзор улыбнулся:

— Не фетиш. Просто… в них есть что-то настоящее. В каждом окне — своя жизнь, своя история. Кто-то ужинает, кто-то ссорится, кто-то любит. И все эти жизни переплетаются в одну большую мозаичную картину. Они вышли из бара и направились в сторону спальных районов.

Он шёл молча, глядя на светящиеся окна.

— Знаешь, — сказал он спустя некоторое время, — Я всегда думал, что моя жизнь должна быть какой-то особенной, выдающейся. Что я должен оставить след в истории. А потом понял, что самое важное — это просто быть частью этой картины. Быть одним из этих огней. — Он посмотрел на Веру. — И понимаешь? Я хочу, чтобы и ты была рядом. Чтобы и в твоём окне горел свет.

— Я тоже хочу быть рядом, — тихо сказала Вера, беря его за руку. — Мне нравится смотреть на эти огни вместе с тобой. И мне нравится быть частью твоей картины.

Рэйзор остановился и посмотрел ей в глаза.

— Раньше я боялся близости, — сказал он. — Боялся, что если кто-то увидит меня настоящего, то разочаруется и уйдёт. Поэтому я и прятался за шляпой, за башней, за маской. — Он смотрел на Веру, держа ее руки в своих. — Но с тобой? С тобой всё по-другому. Ты увидела меня настоящего и не убежала. И за это я тебе очень благодарен. — Он крепче сжал её руку. — Вера, я понимаю, что влюбляюсь в тебя.

— Рэйзор… Петя, — сказала Вера, её голос дрожал, — Я тоже влюбляюсь в тебя. Ты такой настоящий, такой искренний. И мне так хорошо рядом с тобой.

Он нежно притянул её к себе и поцеловал. Их тени, длинные и причудливые, сплелись на асфальте под светом фонаря. В этот момент Петя, не только Рэйзор, почувствовал, что нашёл то, что искал всю жизнь — любовь, понимание и принятие. И в этот момент он перестал быть одиноким огоньком в окне панельного дома. Теперь у него была своя пара, свой свет, своя любовь.

Сумрачная комната, едва освещённая холодным светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь неплотно задернутые шторы, встретила влюбленных. В этой полутьме фигуры двух силуэтов казались особенно хрупкими и беззащитными. Они держались за руки, и это единственное, что связывало их с реальностью, с внешним, холодным миром. В их глазах отразился отблеск этого света, а в них самих разгорелся огонь. Огонь любви, нежности, понимания. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде читалась целая вселенная: боль, страх, надежда, страсть. Они обняли друг друга крепко-крепко, словно боясь, что если отпустят, то тьма поглотит их. Ее тело согревало его, и это тепло — единственное спасение от холода, царящего снаружи и внутри.

— Будь со мной осторожен, — шепотом попросила Вера, — я… для меня это…

Рэйзор понял все без лишних слов и, «затыкая рот» девушке, нежно поцеловал ее. Его псевдоним заиграл новыми красками: пускать кровь, умея ждать.

05 — Мучительно приятно

Рэйзор смотрел на Веру с нежностью и приятным удивлением. Такая чувственная, пышная, соблазнительная. Флиртовала с ним, когда он стеснялся прочитать ей стихи о любви и страсти. И вдруг — «Будь со мной осторожен»?

Он медленно осознал, что его ожидания не совсем совпадают с реальностью. Он, конечно, догадывался, что Вера — не просто красивая картинка, кроется что-то глубокое за ее сладкой внешностью и легким общением, но чтобы настолько?

Он увидел в её глазах не только желание, но и уязвимость. И понял, что сейчас главное — не его опыт и умение, а её чувства и комфорт.

«Не может быть. Она девственница?» — все проговаривал он про себя.

Эта мысль удивила его, хоть он и постарался ничем не выдать свою растерянность. Он никогда не был в такой ситуации. Как себя вести? Что говорить? Что делать?

Но тут же пришло осознание: «Осторожен? Да я буду самым внимательным и нежным на свете!»

Он почувствовал, что в нем просыпается нежность и желание защитить эту прекрасную и немного испуганную девушку, которая доверилась ему. И все мысли о том, чтобы произвести впечатление, отошли на второй план. Сейчас для него было важно только одно — чтобы Вере было хорошо и чтобы она чувствовала себя в безопасности.

Его руки, казавшиеся такими сильными и уверенными, сейчас были немного неуклюжими, когда он нежно коснулся ее щеки. Вера почувствовала легкую дрожь в его пальцах и поняла — он боится не меньше ее. Боится сделать что-то не так, разрушить эту хрупкую атмосферу доверия, отпугнуть ее своей напористостью. В ее глазах плескался страх, смешанный с робким желанием. Она доверяла ему, но тело все равно предательски напряглось в ожидании боли. Рэйзор заметил это и замер, словно боясь загасить робкое пламя. Он медленно наклонился и коснулся ее губ легким, почти невесомым поцелуем. Это был не поцелуй страсти, а скорее обещание — обещание быть рядом, оберегать и не причинять боли. Вера ответила на его поцелуй, робко приоткрыв губы. Она чувствовала, как его сердце колотится в груди, словно пойманная в клетку птица. И этот стук отзывался в ее собственном теле, усиливая волнение. Рэйзор углубил поцелуй, но оставался нежным и внимательным к ее реакции. Он чувствовал, как постепенно уходит напряжение из ее тела, как она расслабляется в его руках. Он оторвался от ее губ и заглянул в глаза. В них больше не было страха, только доверие и желание. Он нежно провел рукой по ее волосам, убирая прядь, упавшую на лицо.

— Все хорошо? — прошептал он, касаясь губами ее виска. Вера кивнула, прикрыв глаза от удовольствия. Она чувствовала себя в безопасности в его объятиях, словно в коконе, защищенном от всех бед и тревог.

Рэйзор нежно провел пальцем по её верхней губе, по тому самому месту, где видел родинку. И только сейчас, непосредственно вблизи, разглядел, что это никакая не родинка, а место пирсинга. Вера слегка подкрашивала его, чтобы было похоже на мушку.

«Какой парадокс», — думал он, — «такая сексуальная, такая смелая — носила „гвоздик“ или что-то похожее, не боялась быть собой, и при этом сохранила в себе эту невинность, эту нетронутость. Как будто прокол над губой был единственным, на который она решилась». От этой мысли у него перехватило дыхание — её доверие казалось ещё более ценным.

Рэйзор медленно отстранился от Веры, чувствуя, как ее тепло покидает его холодное тело.

Ему было стыдно разрушать эту хрупкую близость, но то, что он сделал, было совершенно необходимо. Вернувшись к Вере, он разделся и отправился на кухню — мыть руки и готовить кофе. Он словно оттягивал желанный, но пугающий момент.

— Я сейчас, — прошептал он, нежно коснувшись ее щеки. — Сварю нам кофе.

Вера кивнула, понимая его без лишних слов. Она видела: он напряжен, борется с собой. И ей было даже немного жаль его. Рэйзор вышел из комнаты, оставив Веру в полумраке. Он направился на кухню, чувствуя, как его руки дрожат. Ему нужно было что-то, что поможет ему прийти в себя, взять себя в руки. Он поставил чайник, достал кофемолку и начал медленно перемалывать зерна, вдыхая их терпкий аромат. Этот запах всегда успокаивал его, помогал сосредоточиться.

«Что я творю?» — подумал он, глядя на танцующие языки пламени под чайником. Ему было страшно. Страшно сделать ей больно, страшно не оправдать ее ожиданий, страшно разрушить то, что между ними только начинало зарождаться. Пока закипала вода, Рэйзор машинально достал две чашки из шкафа, его движения были отточенными и привычными. Он много раз делал кофе для себя, для друзей, для случайных знакомых. Но сейчас, когда он делал кофе для Веры, все казалось каким-то другим, особенным. Он насыпал молотый кофе в фильтр, ощущая его шероховатую текстуру на кончиках пальцев. Обычно он делал все быстро и автоматически, не задумываясь. Но сейчас каждое движение было выверено, словно он выполнял сложный ритуал.

Он знал, что Вера любит кофе — они уже пили его вместе не раз. Но сейчас, когда он узнал, что она девственница, этот кофе казался каким-то особенным, символичным. Будто он готовит не просто напиток, а эликсир нежности и заботы.

Он вспомнил, как потерял свою шляпу в тот вечер. Как Вера увидела его без защиты, без маски. И сейчас он снова стоит перед ней таким — открытым и уязвимым.

— Нужно забыть обо всех этих приемах и уловках, — сказал он себе. — Нужно просто быть собой. Быть внимательным, нежным, заботливым. И слушать, что она говорит. Только тогда все получится. Не торопись. Будь внимателен. Не спугни ее.

Он медленно налил кипяток в фильтр, наблюдая, как темная жидкость просачивается сквозь кофе, наполняя кухню своим насыщенным ароматом. Его руки больше не дрожали, но напряжение никуда не делось.

До этой ночи Рэйзор считал себя опытным любовником: для него это был не первый раз. Он умел получать удовольствие от близости. Умел доставлять удовольствие женщине. Женщине, но не девушке. И сейчас, когда он думал о Вере, все его знания и опыт казались бесполезными. Он хотел, чтобы для Веры этот вечер стал особенным, незабываемым. Он хотел, чтобы она чувствовала себя любимой, желанной и защищенной.

Закончив с кофе, Рэйзор глубоко вздохнул и закрыл глаза на мгновение, собираясь с духом. Он понимал, что ему нужно вернуться к Вере и быть с ней честным. Ему нужно было сказать ей о своих страхах, о своей неуверенности.

Он взял чашки с кофе и направился обратно в комнату. Открыв дверь, он увидел Веру, сидящую на кровати в той же позе, что и раньше. Она смотрела в окно, словно пытаясь разглядеть что-то в темноте. Рэйзор подошел к ней и протянул одну из чашек. Вера взяла ее, не отрывая взгляда от окна.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Он присел рядом с ней на кровать, чувствуя, что между ними повисла неловкая тишина. Он понимал: ему нужно первым нарушить ее.

— Вера, — начал он, — я… Я хочу, чтобы ты знала, что для меня это тоже очень важно. Я не хочу сделать тебе больно или напугать тебя. Я хочу, чтобы все было хорошо для нас обоих. Вера повернулась к Рэйзору, и в ее глазах он увидел понимание и тепло. Она словно чувствовала его неуверенность и хотела помочь ему справиться с ней.

— Знаешь, — тихо сказала она, — а давай я сделаю тебе массаж? Он удивленно посмотрел на нее, не ожидая такого предложения.

— Массаж? — переспросил он. Вера кивнула и слегка улыбнулась.

— Да, — ответила она. — Ты весь напряжен. Тебе нужно расслабиться. Она встала с кровати и начала медленно расстегивать пуговицы на своем белом кружевном платье. Ее движения были плавными и грациозными. Рэйзор завороженно наблюдал за ней. И понял, что забыл самое главное.

— Подожди меня здесь, — сказал он, — я сейчас вернусь.

Он быстро оделся и вышел из квартиры, оставив Веру в полумраке. В голове крутились мысли о том, что нужно купить, как все подготовить, чтобы эта ночь стала для них особенной.

Рэйзор шел по ночной улице, и сердце его билось учащенно. С одной стороны, его переполняло волнение и предвкушение. С другой — он понимал ответственность за Веру, за ее чувства, за их первый раз. Ему хотелось, чтобы все было идеально.

Аптека встретила его ярким светом и запахом лекарств. Он немного растерялся у витрины с презервативами — выбор был огромный. Хотелось, чтобы все было идеально. Ультратонкие? Классические? С точками? Черт, он давно не покупал их… В итоге взял несколько разных упаковок, чувствуя себя подростком на первом свидании.

Он и представить не мог, что дело примет такой оборот. Если бы знал, наверное, все было бы иначе — и выбор в аптеке, и его настрой, и подготовка к встрече.

Вернувшись домой, он увидел Веру, сидящую на кровати, смущенно опустившую глаза.

— Прости, — виновато произнес он. — Я давно не готовился к свиданию. В следующий раз буду внимательней. На чем мы остановились?

— На том, что тебе не мешает расслабиться, — улыбнулась Вера. — Садись.

Рэйзор послушался.

Ее прикосновения были нежными и уверенными. Он закрыл глаза от удовольствия.

— Расслабься, — прошептала она ему на ухо. — Просто доверься мне.

Он закрыл глаза, позволяя Вере полностью завладеть его плечами. Ее руки творили чудеса, разгоняя напряжение и скованность, словно тучи перед восходом солнца. Он чувствовал, как мышцы постепенно расслабляются, а мысли становятся яснее. И вдруг, словно вспышка, в его голове возник образ их первой встречи. Он увидел Веру, стоящую среди руин разрушенного здания с фотоаппаратом в руках. Тогда она показалась ему такой обычной, из непривычного ему мира. Он даже подумал, что она похожа на туристку, случайно забредшую в это мрачное место. Но сейчас, когда ее руки касались его тела, он понимал, как сильно ошибался. Вера была не просто необычной, она была уникальной. В ней сочетались хрупкость и сила, нежность и страсть, обыденность и непредсказуемость. Он вспомнил ее глаза, полные грусти и сочувствия, когда она смотрела на разрушенные стены. Он вспомнил ее улыбку, когда она поймала удачный кадр. Он понял, что эта девушка видит мир иначе, чем большинство людей. Она замечает красоту там, где другие видят только разрушение.

«Мы созданы друг для друга», — подумал Рэйзор, открывая глаза. — «Мы самые лучшие и необыкновенные друг для друга». Он взял руки Веры в свои и нежно поцеловал ее ладони.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты делаешь меня лучше. Не могу поверить, что у такой красивой девушки до сих пор никого не было, — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать.

Рэйзор тут же мысленно выругался. Какой же он идиот! Только что все было так хорошо, так интимно, а он взял и ляпнул эту глупость. Он резко повернулся к Вере, готовый извиняться, но замер, увидев ее реакцию. Вера не выглядела обиженной. Она смотрела на него с легкой улыбкой, в которой читалась какая-то мудрость, недоступная ему.

— Знаешь, — тихо сказала она, продолжая массировать его плечи, — я просто ждала того, кто поймет меня. Кто увидит не только внешнюю оболочку, но и то, что внутри. Кто не будет пытаться меня изменить или подстроить под себя. Она на мгновение замолчала, а потом добавила, — Того, кто будет бояться сделать мне больно даже больше, чем я сама.

От этих слов у него перехватило дыхание. Он понял, что она говорит не только о физической близости, но и о чем-то большем, более глубоком и важном. Желая сгладить неловкость и показать, как он ценит ее откровенность, Рэйзор взял ее руку в свою. Он хотел быть галантным, изобразить рыцаря из романтических историй — легко коснуться губами тыльной стороны ладони. Но когда его губы коснулись ее кожи, что-то изменилось. Он почувствовал ее пульс под своим языком, ощутил тепло ее кожи. И вместо целомудренного поцелуя он вдруг взял ее указательный палец в рот, нежно прикусив подушечку. Вера тихо ахнула.

Он медленно выпустил ее палец, проведя по нему языком напоследок. С тихим, влажным звуком, который в тишине комнаты прозвучал почти неприлично интимно. Ее глаза расширились от удивления и… желания? Рэйзор чувствовал, что ее пульс участился от его действий.

Их взгляды встретились. В комнате вдруг стало очень жарко и тихо — только их дыхание нарушало тишину. Воздух между ними словно наэлектризовался. Вера смотрела на свою руку, все еще влажную от его губ, потом перевела взгляд на его лицо. В ее глазах плескалось удивление, смешанное с чем-то еще — чем-то глубоким, темным, притягательным.

Его ладонь скользнула по ее шее, спустилась к груди. Он нежно обвел пальцами ее соблазнительные формы, чувствуя, как напрягаются соски под тонкой тканью. Вера прерывисто вздохнула, подаваясь навстречу его прикосновениям.

Рэйзор чувствовал, что и его сердце начало биться быстрее. Он не планировал случившегося, все вышло само собой. И теперь, глядя на ее приоткрытый рот, на легкий румянец на щеках, он понял, что больше не может сдерживаться. Он медленно притянул ее к себе, давая время отстраниться, если она захочет. Но Вера не отстранилась. Вместо этого она подалась вперед, практически падая в его объятия. Их губы встретились — на этот раз не нежно и осторожно, как раньше, а жадно, почти отчаянно. Словно плотину прорвало, и все их страхи и сомнения смыло волной желания. Под напором их страсти последний бастион пал — белье, словно ненужная преграда, было отброшено в сторону.

Они стояли обнаженные друг перед другом, больше не скрывая ни своих тел, ни своих желаний. Рэйзор завороженно смотрел на Веру. В полумраке комнаты ее кожа казалась еще более нежной и бархатистой.

Он провел рукой по ее плечу, спускаясь ниже к груди, и Вера тихо застонала от удовольствия. Она ответила тем же, касаясь его тела легкими, трепетными прикосновениями. Рэйзор почувствовал, как по его коже пробежали мурашки. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с захлестнувшими его чувствами. В этот момент между ними не было ни страха, ни сомнений, только безудержное желание быть вместе, слиться в одно целое. Полумрак комнаты внезапно нарушил яркий свет от фар проезжающей под окнами машины. На мгновение их тела осветились, словно на сцене, выставляя напоказ все изгибы и линии. Свет пронесся по их телам, по стене и потолку, приняв форму окна, и снова исчез. Рэйзор и Вера замерли, словно пойманные в объектив камеры. В этом мимолетном свете они увидели друг друга по-новому — не как идеальные образы, созданные в воображении, а как живых, настоящих людей со своими достоинствами и недостатками. Этот внезапный луч света словно вернул их в реальность, заставил вспомнить о том, что происходит за пределами этой комнаты, за пределами их страсти. И в то же время он придал их близости какую-то особую пикантность, остроту. Мимолетное озарение прошло, и комната снова погрузилась в полумрак. Рэйзор, словно опасаясь, что этот момент ускользнет, подхватил Веру на руки и увлек ее к кровати. Они упали на мягкие подушки, переплетаясь руками и ногами. Рэйзор зарылся лицом в ее волосы, вдыхая их тонкий аромат. Ему казалось, что он тонет в этом запахе, что он теряет связь с реальностью. Вера ответила на его ласки с не меньшей страстью. Ее руки скользили по его спине, оставляя за собой дорожку мурашек. Она шептала ему что-то на ухо, но он не разбирал слов. Он боялся переспросить, нарушить этим волшебный момент. С другой стороны, он не хотел выглядеть невнимательным к ее словам. Чтобы избежать неловкости, он начал осыпать ее шею поцелуями. Легкие, трепетные касания губ, словно бабочки, скользили по ее коже, вызывая у нее тихие вздохи. Он целовал ее шею, плечи, ключицы, не пропуская ни единого сантиметра. Ему казалось, что он изучает ее тело заново, открывает в нем что-то новое и неизведанное. Ему было достаточно того, что она рядом, что она отвечает на его ласки, что она доверяет ему. Он продолжал осыпать ее шею поцелуями, чувствуя, как Вера все больше расслабляется в его объятиях. Ее дыхание становилось более ровным и глубоким, а тело — более податливым. Рэйзор медленно спускался ниже, к ее груди. Он нежно обхватил ее сосок губами, вызывая у нее тихий стон. Вера вцепилась пальцами в его волосы, притягивая его ближе. Он чувствовал, как ее сердце бьется все быстрее и быстрее. Он понимал, что она готова, что она хочет того же, что и он. И это понимание заводило его еще больше. Не отрываясь от ее груди, он подхватил Веру под спину, приподнимая ее над собой. Она обвила его ногами, прижимаясь к нему всем телом. В таком положении их близость стала еще более ощутимой. Он чувствовал каждый изгиб ее тела, каждую клеточку ее кожи. Он понимал, что больше не может ждать, что он должен быть с ней прямо сейчас.

Вера тихо застонала. Рэйзор замер на мгновение, давая ей привыкнуть к его присутствию. А потом они начали двигаться в унисон, сливаясь в едином ритме страсти. Рэйзор чувствовал, что внутри него борются два противоположных желания. С одной стороны, его тело требовало большего — двигаться быстрее, сильнее, глубже. Каждый стон Веры только усиливал это желание. Но с другой стороны — страх причинить ей боль сковывал его движения. Он помнил ее слова о том, что у нее никого не было до него. Эта мысль заставляла его быть особенно осторожным, контролировать каждое движение. Он смотрел на ее лицо, пытаясь уловить малейший признак дискомфорта. Но видел только доверие в ее полуприкрытых глазах, только желание в изгибе ее губ. И это сводило его с ума еще больше. Вера, словно чувствуя его сомнения, притянула его ближе к себе, впиваясь ногтями в его спину, безмолвно прося о большем. Ее безмолвная просьба сломала последние барьеры его самоконтроля. Рэйзор позволил себе отпустить свои страхи и полностью отдаться желанию. Его движения стали более уверенными, более глубокими.

Рэйзор не знал, но догадывался, что Вере было больно, он и сам испытывал дискомфорт, но в этой боли было что-то приятное для обоих. Что-то, что связывало их еще сильнее. Он старался доставить ей удовольствие. Не спешил, несмотря на то, что привык заниматься сексом сильно и страстно, эта забота была очень важна.

Он все еще следил за ее реакцией, но теперь в этом было больше страсти, чем беспокойства. Каждый ее стон, каждое движение навстречу говорили ему, что он все делает правильно. Вера выгибалась под ним, отвечая на каждое его движение. Ее пальцы скользили по его спине, оставляя следы от ногтей — но ему было все равно. В этот момент даже боль казалась сладкой. Их тела двигались в едином ритме, словно они всю жизнь занимались любовью друг с другом. Словно они были созданы друг для друга. Свет фар проезжающих машин время от времени врывался в комнату, создавая причудливую игру теней на их телах. В эти короткие мгновения они словно становились героями какого-то артхаусного эротического фильма — их движения казались замедленными, почти кинематографичными. Блики света скользили по влажной от пота коже, подчеркивая каждый изгиб, каждое движение. Тени делали происходящее еще более интимным и в то же время более откровенным. Рэйзор на мгновение залюбовался тем, как свет играет на теле Веры, как он очерчивает ее грудь, живот, бедра. Эта игра света и тени придавала их близости какой-то особый, почти художественный смысл. Они были не просто любовниками — они были творцами: их любовь была искусством, а секс — актом творчества. Их движения становились все более интенсивными, дыхание — все более прерывистым. Рэйзор чувствовал как ее мышцы сжимаются вокруг него. И в этот момент он потерял контроль над собой. Его тело содрогнулось в оргазме, а разум наполнился ослепительным белым светом. Они лежали, тяжело дыша, переплетясь руками и ногами. Их тела были мокрыми от пота, а сердца бились в унисон. Они были вместе, они были одним целым. После бури страсти наступило умиротворение. Они лежали в объятиях друг друга, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Комната постепенно наполнялась тишиной, нарушаемой лишь их ровным дыханием. Рэйзор нежно провел рукой по телу Веры, стирая следы их безумной любви: он заметил капельки крови на ее бедре, и с нежностью вытер. Этот маленький, почти незаметный штрих подчеркивал всю хрупкость и интимность момента.

На прикроватном столике стояли две чашки с остывшим кофе. Рэйзор взял одну из них и сделал глоток. Холодный напиток приятно обжег горло, словно охлаждая распалившихся влюбленных. Он протянул чашку Вере, и она тоже сделала глоток. Вкус остывшего кофе казался необычайно насыщенным и приятным. Он напомнил им о том, что жизнь продолжается, что за пределами этой комнаты их ждут другие дела и заботы. Но в то же время он усилил ощущение близости и уюта, которое царило между ними. Тишина стала немного тяготить. Рэйзор почувствовал, что им нужно что-то, чтобы заполнить эту паузу, чтобы продлить это ощущение близости и единства.

— Может, включим музыку? — предложил он, нежно целуя Веру в плечо.

Она кивнула в ответ, и он потянулся к телефону, лежавшему на столике. Он быстро нашел в плейлисте тихую, мелодичную композицию и нажал кнопку «play». Комната наполнилась нежными звуками музыки. Он подхватил Веру на руки и помог ей встать на ноги. Они стояли обнаженные посреди комнаты, глядя друг другу в глаза. Он взял ее за руки и начал медленно двигаться в такт музыке. Вера последовала за ним, позволяя ему вести ее в этом импровизированном танце. Они двигались медленно и плавно, словно плыли по волнам. Их тела соприкасались, их дыхание смешивалось. В этом танце не было никакой цели, кроме как наслаждаться моментом, наслаждаться друг другом. Они продолжали танцевать, не обращая внимания ни на что вокруг. Рэйзор чувствовал, как Вера все больше расслабляется в его руках, как она доверяет ему свои движения, свои чувства. Он прижал ее к себе еще крепче, чувствуя тепло ее тела. Ему хотелось, чтобы этот танец длился вечно, чтобы они могли танцевать так до самого утра. Но музыка постепенно затихала, и танец подходил к концу. Рэйзор медленно отпустил Веру и посмотрел ей в глаза. В ее взгляде он увидел столько нежности, столько благодарности, столько любви. И понял, что это только начало их истории. Они не говорили ни слова, потому что слова не были нужны. Всё и так понятно. В комнате тихо, слышалось только их дыхание, ровное и спокойное. Они нашли друг друга в этом огромном, жестоком мире, и теперь они не одиноки.

Утро наступило неожиданно быстро.

06 — Театр у микрофона

Для атмосферы очень рекомендую поставить этот плейлист перед чтением главы: https://vk.com/audio_playlist366696712_54



Солнце робко пробивалось сквозь неплотно задернутые шторы, окрашивая комнату в мягкие, пастельные тона. Рэйзор проснулся первым. Он лежал, любуясь спящей Верой, и не мог налюбоваться ее красотой. Ее лицо было спокойным и умиротворенным, словно она видела самые прекрасные сны. Он нежно провел рукой по ее волосам, и она тихонько застонала во сне. Рэйзор улыбнулся и осторожно встал с кровати, стараясь не разбудить ее.

Он оделся и осторожно выскользнул из квартиры.

Ему хотелось впечатлить любимую вкусным завтраком и на ум пришло замечание Веры по поводу кафе и любимой еды: «Хорошо бы поесть крыжовенного варенья». Купить его где-то в это время не представлялось возможным, но попытаться стоило. Ноги сами привели его в тот круглосуточный магазин, в аптечном отделе которого он ночью покупал презервативы.

«Было бы символично зайти с утра за сигаретами» — пошутил Рэйзор сам над собой.

В магазине было пусто и тихо. Он бродил между полками, разглядывая банки с вареньем. Малиновое, клубничное, абрикосовое… Крыжовенного, конечно же, не было. Он вздохнул, но не расстроился — у него появилась другая идея.

Через полчаса он уже стоял у двери квартиры с пакетом, полным свежей выпечки из маленькой пекарни на углу, которую приметил еще вчера. Там пахло корицей и ванилью, и любезная продавщица, увидев его счастливое лицо, положила в пакет еще пару теплых круассанов «для влюбленных».

Рэйзор тихонько открыл дверь ключом. В квартире пахло сном и их близостью. Вера все еще спала, по-детски подложив ладонь под щеку. Рэйзор улыбнулся — она выглядела такой трогательной и беззащитной. Он прошел на кухню и начал готовить кофе.

Ему захотелось приготовить для нее завтрак. Что-то простое, но вкусное, чтобы порадовать ее после бурной ночи. Он накинул халат и отправился на кухню. На кухне царил полумрак. Рэйзор включил тихий свет и принялся за дело. Он достал из холодильника молоко и яйца, а из шкафчика — любимый кофе Веры. Вскоре кухня наполнилась ароматом свежесваренного кофе. Рэйзор нарезал хлеб и поставил его в тостер. Пока хлеб поджаривался, он открыл пакет с круассанами, достал две чашки и налил кофе. Затем вынул из тостера золотистые тосты. Все было готово. Затем поставил чашки и тарелки на поднос и направился обратно к Вере. Ему не терпелось увидеть, как она проснется и обрадуется их совместному завтраку. Не успел он войти, как раздался звук старой мелодии. Это был будильник на телефоне Веры — старые позывные Всесоюзного радио — «Ши-рока… стра-на мо-я род-на-я».

Неожиданно для себя Рэйзор почувствовал, как его накрывает волна ностальгии. Эта мелодия напомнила ему детство, летние каникулы у бабушки в деревне, когда по радио передавали сказки и детские песни. Удивительное чувство: он слышал эти позывные только во всяких ностальгических передачах, но они мгновенно перенесли его в эпоху, которую он не застал. Прежде чем он успел выключить будильник, Вера начала просыпаться. Она сладко потянулась и открыла глаза. Увидев Рэйзора с подносом в руках, она улыбнулась.

— Доброе утро, — прошептала она, сонно потирая глаза.

— Доброе утро, соня, — ответил Рэйзор, ставя поднос на прикроватный столик. — Я приготовил нам завтрак.

— Ммм, мой любимый кофе и тосты, — промурлыкала Вера, садясь в постели.

Она подтянула одеяло повыше, прикрывая обнаженное тело, и потянулась за чашкой. Он сел рядом, наблюдая, как она делает первый глоток.

— Знаешь, — сказал Рэйзор, прожевав свой тост, — твой будильник. Эта мелодия напомнила мне детство. Бабушкино радио на кухне, утренние передачи.

— Правда? — Вера заинтересованно повернулась к нему. — Расскажи.

Они сидели в постели, пили кофе, ели тосты и делились воспоминаниями.

Утренний свет становился все ярче, а их разговор все душевнее.

— У моей бабушки было такое старое радио, — начал Рэйзор, откусывая тост. — Коричневое, с золотистой шкалой. Оно стояло на кухне, рядом с банками варенья и солений.

Вера подвинулась ближе к нему, подтягивая колени к груди и обхватывая чашку обеими руками. Он продолжал.

— Каждое утро начиналось именно с этой мелодии. А потом шли сказки. Я тогда был слишком маленький, чтобы понимать, о чем говорят в передачах, но помню, как бабушка готовила завтрак под эти звуки.

— А у меня была похожая история, — улыбнулась Вера. — Только у нас радио стояло в комнате, и часто шел «Театр у микрофона». Мелодии из тех передач напоминают о чем-то теплом, домашнем.

Рэйзор посмотрел на нее с нежностью. В утреннем свете, с растрепанными волосами и этой мечтательной улыбкой, она казалась особенно красивой.

— Вот ведь забавно? — Рэйзор отпил кофе. — Ведь это уже тогда были старые передачи. Наши бабушки слушали их, потому что скучали по своей молодости. Вера задумчиво покрутила чашку в руках.

— Точно! Моя бабушка часто говорила: «Вот раньше такие передачи были…» И только сейчас я понимаю — она слушала эхо своего времени, своей молодости.

— Получается, мы выросли в атмосфере двойной ностальгии, — Рэйзор намазал еще один тост вареньем. — Наши бабушки тосковали по своему прошлому, а мы теперь тоскуем по их тоске. У нас как будто нет своего поколения.

— И ставим бабушкины мелодии на будильник, — Вера мягко рассмеялась. — Интересно, по чему будут скучать наши дети?

Рэйзор замер с поднятой чашкой. Это случайно брошенное «наши дети» прозвучало так естественно, так правильно. Он посмотрел на Веру — она тоже осознала, что сказала, и чуть покраснела. В голове Рэйзора вдруг промелькнула мысль. Идея песни. О «фантомной ностальгии». О том, как люди тоскуют по прошлому, которого никогда не знали, по временам, которые слышали только из рассказов бабушек и дедушек.

— Я подумал, — сказал он, отставив чашку, — мне кажется, об этом можно песню написать. О «фантомной ностальгии».

Вера вопросительно приподняла бровь.

— Это как?

— Ну, вот как мы сейчас, — Рэйзор попытался сформулировать свою мысль. — Тоскуем по временам, которые никогда не застали. По радиопередачам, которые слушали наши бабушки. По каким-то идеализированным картинам прошлого.

— Звучит интересно, — Вера придвинулась ближе. — И актуально. Сейчас все варятся в своих культурах, в своих тусовках. А тут — общая ниточка, связывающая поколения. Рэйзор почувствовал, как его захватывает вдохновение.

— Да! И о том, как эта ностальгия нас. Как мы придумываем себе прошлое, которого никогда не было.

Он встал с кровати и начал ходить по комнате, на ходу набрасывая строчки в уме. Вера наблюдала за ним с улыбкой, словно видела, как рождается что-то прекрасное. Рэйзор остановился и посмотрел на Веру.

— То, как ты сказала про «наших детей»… Это так странно и приятно.

Вера опустила взгляд.

— Да, я тоже это заметила. Просто вырвалось.

— Но ведь это не случайно, правда? — Рэйзор подошел к ней и взял ее за руку. — Мы оба этого хотим?

Вера подняла глаза и посмотрела на него с нежностью.

— Да, хочу. Когда-нибудь. Знаю, сейчас модно не хотеть детей, чего-то бояться. Но я всегда мечтала о семье. И с тобой… Мне кажется, это было бы здорово.

— Мне тоже, — он сжал ее руку. — Мне кажется, мы на одной волне. Думаем об одном и том же. Они помолчали, глядя друг другу в глаза. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов.

— Значит, «наши дети»? — Рэйзор улыбнулся.

— Значит, «наши дети», — Вера ответила ему той же улыбкой.

Он снова задумался о песне.

— Тоска по прошлому, которого никогда не было, — пробормотал он, глядя в окно. — Некий концентрат чужих приятных воспоминаний.

— Но разве это плохо? — Вера подошла к нему и обняла за плечи.

— Не знаю, — Рэйзор пожал плечами. — С одной стороны, вроде как живешь чужой жизнью. А с другой! Людям нужен какой-то стержень, чтобы не сломаться. Так пусть лучше это будет память поколений.

— Может, первая строчка будет такой: «Мы тоскуем по тому, чего не знали…»? — предложила Вера.

Рэйзор улыбнулся.

— Отлично! А дальше?

Они стояли, обнявшись, и вместе придумывали первые строчки песни. Утренний свет заливал комнату, а в их головах рождались образы и мелодии. Вдруг Рэйзор замер.

— Елки! — воскликнул он.

— Что случилось? — не поняла она.

— Я вспомнил елки!

— Какие елки? — Вера удивленно посмотрела на него.

— У бабушки в деревне! — Рэйзор закрыл глаза, пытаясь удержать ускользающий образ. — Елка. Огромная, до крыши и выше. И запах. Запах хвои!

Он открыл глаза, разочарованно вздохнув.

— Жаль, что в городе, на последнем этаже, этого запаха так просто не ощутить. Разве что петрикор после дождя.

— Петрикор? — Вера не поняла. — Это что такое?

— Запах земли после дождя, — Рэйзор улыбнулся. — Тоже своего рода ностальгия. По лету, по природе… — Мне начал приходить в голову общий смысл будущего текста: мы тоскуем по тому, чего не знали, По елке в бабушкиной деревне, По запаху хвои, что нас не обнимал, По петрикору в каменном плену.

— Звучит неплохо, — Вера задумалась. — Но, может, добавить что-то про радио? Все-таки, с него все началось.

— Точно! — Рэйзор оживился. — Что-то вроде: Мы тоскуем по тому, чего не знали, По елке в бабушкиной деревне, По запаху хвои, что нас не обнимал, И по радио, что сказки нам шептало?

— Вот, это еще интереснее! — Вера улыбнулась. — Мне нравится.

Они снова помолчали, прислушиваясь к звучанию слов в своей голове.

— Я подумала, — сказала Вера, нарушая тишину, — а ведь в этой ностальгии есть что-то опасное. Можно так увлечься прошлым, что пропустишь настоящее.

Рэйзор нахмурился.

— В каком смысле?

— Ну, вот как моя бабушка, — Вера пожала плечами. — Она все время говорила, как хорошо было раньше. А сейчас — все плохо, молодежь не та, жизнь не та. И в итоге она так и не увидела ничего хорошего в настоящем.

— Да, есть такое, — Рэйзор задумался, потирая лоб. — Можно застрять в прошлом и не двигаться дальше.

— Поэтому важно помнить, что ностальгия — это всего лишь чувство, — Вера взяла его за руку. — А жизнь — она здесь и сейчас. И «наши дети» будут жить уже в другом мире, со своей ностальгией.

Рэйзор посмотрел на Веру с благодарностью. Она, похоже, умела мягко возвращать его к реальности.

— Значит, нужно найти баланс, — Рэйзор задумчиво посмотрел в окно. — Не отрицать прошлое, но и не жить только им.

— Именно, — Вера кивнула. — Брать из прошлого все самое лучшее — тепло, уют, воспоминания. И строить на этом что-то новое, свое.

— Свою ностальгию, — Рэйзор улыбнулся. — Которая не мешает жить в настоящем. — Да, — Вера ответила ему улыбкой. — Свою собственную ностальгию. И передавать ее «нашим детям».

Они снова замолчали, каждый думая о своем. Рэйзор — о песне, о бабушке, о детстве. Вера — о семье, о будущем, об «их детях». В комнате царила тишина, наполненная теплом и любовью. Вера вдруг вздрогнула и посмотрела на часы.

— Боже ты мой! Будильник…

— Что? — Рэйзор потянулся к телефону, чтобы выключить сигнал, но не успел. Мелодия старого радио разлилась по комнате.

— Он на работу был поставлен, — Вера вскочила с кровати. — А мы тут… про ностальгию.

Он почувствовал себя эгоистом. Сидел, рассуждал о песнях и воспоминаниях, а о том, что она может опоздать на работу, даже не подумал. Это он мог позволить себе назначить ученикам удобное для себя время и место, а что многие живут иначе, музыкант как-то забыл.

— Прости, я должен был…

— Нет-нет, — Вера вдруг рассмеялась, выключая будильник. — Знаешь, это было… правильно? Иногда нужно просто остановиться и поговорить о важном. О елках, радио и «наших детях».

Она быстро чмокнула его в нос и убежала в ванную, оставив Рэйзора с глупой улыбкой на лице.

Рэйзор быстро оделся и, пока Вера собиралась, успел сделать ей кофе с собой в термокружку.

— Ты куда? — удивилась она, увидев его «при полном параде» у двери.

— Провожаю тебя, — он протянул ей кружку. — В качестве извинений за то, что заболтал.

— Не обязательно…

— Обязательно, — перебил он. — К тому же, — Рэйзор хитро улыбнулся, — по дороге можем придумать еще идей для песни.

Они шли по утренним улицам, и Вера, отпивая горячий кофе, рассказывала о своих детских воспоминаниях. О том, как бабушка учила ее печь пироги, как дедушка мастерил кормушки для птиц…

«Вот оно, — думал он, глядя на нее. — «Настоящее счастье — это когда прошлое и будущее сплетаются в одно целое. В такие моменты, как сейчас».

Уже подходя к остановке, Вера вдруг остановилась и хлопнула себя по лбу.

— Совсем забыла! Слушай, можешь забрать мое пальто из химчистки? Оно там уже неделю висит, а у меня совсем времени нет.

— Конечно, без проблем, — Рэйзор улыбнулся. — Только скажи адрес и когда надо подойти.

— Ой, спасибо огромное! Ты меня просто спас! — Вера облегченно выдохнула. Она быстро написала ему сообщение с адресом и названием химчистки и, чмокнув его на прощание, запрыгнула в подъехавший автобус.

Рэйзор проводил ее взглядом и, достав телефон, посмотрел на сообщение. «Химчистка „Облачко“, ул. Ленина, 15. Готово будет после 14:00». Он улыбнулся и спрятал телефон в карман.

«Отличное задание на день», — подумал он. — «И заодно будет повод погулять по городу и подумать над песней».

07 — Пост-панк и бабушкины пироги

За час до назначенного времени Рэйзор вышел на улицу, натянул капюшон и воткнул наушники. В плеере заиграла какая-то мрачная пост-панк группа. Он шел по городу, погруженный в свои мысли. Солнце то пряталось за тучи, то снова выглядывало, играя тенями на стенах домов.

Рэйзор вдруг представил себя героем клипа этой песни: он шел по темнеющим от туч улицам, в черном плаще, а вокруг — заброшенные здания, граффити и неоновые вывески. Ветер трепал его волосы, выбивающиеся из-под капюшона, а в наушниках гремела музыка, полная отчаяния и надежды. Он шел вперед, туда, где еще никогда не был, но чувствуя, что должен идти.

«Вот она, настоящая жизнь», — подумал он, улыбаясь своим мыслям. — «Полная противоречий, как эта песня. Но в этом и есть ее красота».

Он усмехнулся: пост-панк — не самая подходящая музыка для романтичных влюбленных, конечно. Но, кажется, это становится их фишкой. Мрачные ритмы, надрывные тексты, тоска по несбыточному. Идеальный саундтрек для прогулки по городу в одиночестве. Но он больше не одинок. Сегодня он идет за пальто для своей любимой Веры. И в этом парадоксе — вся суть их отношений.

Вспомнилась строчка из Пушкина: «И гений, парадоксов друг». Кажется, про них с Верой. Они — два разных мира, две разные вселенные. Но вместе им интересно и хорошо. И даже пост-панк не выбивается из этой атмосферы.

До химчистки Рэйзор дошел как раз к двум часам. На здании красовались синие буквы в старом стиле.

«Облачко» оказалось небольшим, но уютным заведением с приветливой девушкой за стойкой.

— Здравствуйте, я за пальто для Веры… — начал Рэйзор, но девушка перебила его.

— А, да, конечно! Вера просила передать вам огромное спасибо! — она улыбнулась и протянула ему чистый, аккуратно упакованный сверток. — Вот, пожалуйста.

Рэйзор взял пальто и вышел на улицу. Солнце выглянуло из-за туч, и ему вдруг захотелось позвонить Вере.

— Привет, я забрал твое пальто, — сказал он, когда она ответила. — Что дальше?

— А дальше… — Вера немного помолчала.

— А дальше приезжай ко мне. Я соскучилась.

— Сейчас?

— Да, сейчас. Я уже кончила работу.

Рэйзор улыбнулся.

— Скоро буду.

Кончила работу? Это слово прошило его от живота до горла. Неужели она поддразнивает его и намекает на повторение ночи?

Он быстро поймал такси, вбив адрес, названный Верой. Всю дорогу он смотрел в окно, думая о ней. Они такие разные, но, кажется, именно в этом и есть их сила: Вера — теплая, солнечная, домашняя, он — мрачный, задумчивый, любящий одиночество. Но вместе они — как две половинки одного целого. Как пост-панк и бабушкины пироги.

Такси остановилось у дома Веры. Рэйзор вышел из машины, достал из багажника ее пальто и направился к подъезду. Он набрал ее номер, и через секунду дверь открылась.

Когда Рэйзор подошел к лифту, он поймал себя на том, что по привычке хотел рвануть дверь на себя, входя. Стоп, это же не старинный лифт, не такой как в его доме — с решетками и мрачной шахтой. Наконец он доехал.

Вера стояла на пороге, встречая гостя и улыбаясь.

08 — Радиодухи любви

— Привет, — сказала Вера, обнимая его за шею. — Я так рада, что ты приехал.

Рэйзор вошел в квартиру, и его тут же окутал запах свежей выпечки.

— Пироги? — спросил он, улыбаясь. — Да, — Вера кивнула. — И чай с травами.

Рэйзор поставил сверток с пальто на стул и посмотрел на Веру.

— А что потом? — спросил он. — А потом… — она подошла к нему ближе и обняла за плечи. — А потом посмотрим.

И они поцеловались.

Парень вошел в квартиру. Здесь не было дизайнерского ремонта, модной мебели или минималистичного декора. Наоборот — все говорило о тепле, уюте и истории: старый красивый паркет, антикварные кресла, книжные полки, заставленные томами в кожаных переплетах. И, конечно же, меметичный бабушкин ковер на стене — психоделичный, немного старомодный, но такой родной.

Рэйзор улыбнулся. Ему нравилось здесь. В этой квартире чувствовалась душа, характер, жизнь. И… радио. То самое, что никогда не замолкает. Оно стояло на подоконнике кухни и тихонько напевало какую-то мелодию. Он подошел к нему и прислушался. Кажется, это была старая джазовая композиция.

— Оно всегда работает, — сказала Вера, заметив его интерес. — Просто иногда нужно прислушаться.

Рэйзор посмотрел на нее и улыбнулся. Она была права. Иногда нужно просто прислушаться, чтобы услышать что-то важное.

Он прислушался к тихому шелесту радио. Странное чувство — будто звуки доносятся из параллельной Вселенной. Или даже… с того света? Мелодия была едва различима, как шепот призраков. Он представил, что невидимые духи оберегают этот уют, хранят тепло этого дома. Раньше были домовые, а теперь какие? Радийные? Радиовые? Радиоволновые? Пусть будут радиодухи. Он усмехнулся своим мыслям. Но ведь правда — это радио как будто живое. Оно дышит, шепчет, поет. Охраняет покой этой квартиры, этих старых вещей, этих воспоминаний. И сейчас, глядя на Веру, которая колдовала над чайником, Рэйзор подумал, что, может быть, эти духи эфира привели его сюда неслучайно. Может быть, они знали что-то, чего не знал он сам.

Он невольно представил Веру в одном этом пальто, которое он только что принес, но тут же отогнал от себя эту мысль: не время. Они сели пить чай. Вера разливала его по старинным чашкам с золотым ободком — наверное, тоже от бабушки. Свет из окна падал на ее лицо, и Рэйзор залюбовался тем, как она щурится, как убирает длинную шелковистую прядь темных волос за ухо, как осторожно держит горячую чашку. В такие моменты время будто останавливается. Только тихий шепот радио, запах выпечки и она — такая настоящая, такая живая. И ему вдруг захотелось остановить это мгновение, сохранить его навсегда.

«Интересно», — подумал он, — «слышат ли сейчас радиодухи, как громко стучит мое сердце?»

В этот момент Рэйзор вдруг понял, для чего существует искусство фотографии. Не для эфемерных «друзей» и подписчиков из интернета, и не для школьных альбомов. А для того, чтобы запечатлеть вот такие секунды — когда свет падает именно так, когда человек не позирует, а просто существует, когда время замирает.

Он достал телефон и сделал снимок: Вера, склонившаяся над чашкой, пар, поднимающийся над чаем, это вечное радио, мерцающее в углу кадра.

— Что ты делаешь? — спросила она, заметив вспышку. — Ловлю момент, — ответил он честно. — Знаешь, я только сейчас понял, зачем люди начали фотографировать. Чтобы сохранить вот такие мгновения. Когда все настоящее.

Вера улыбнулась и чуть покраснела. А радио, словно соглашаясь, заиграло что-то особенно нежное и теплое. Втихаря, словно боясь, что Вера заметит, Рэйзор сделал селфи на фоне радио, пока Вера выходила из кухни.

После чая он решил помочь Вере вымыть посуду. Она сначала отнекивалась, но потом сдалась. Они стояли у раковины плечом к плечу и молча мыли тарелки и чашки. Вода журчала, посуда позвякивала, а радио продолжало тихонько напевать. И от всего этого Рэйзор почувствовал какое-то странное умиротворение: будто он дома, будто он всегда здесь был.

Закончив с посудой, они вернулись в комнату. Вера предложила послушать радио, лежа на кровати.

— Там сейчас какую-то интересную передачу обещают, — сказала она, делая громче.

Они устроились на кровати, укрывшись пледом. Вера положила голову Рэйзору на плечо, и он почувствовал ее тепло. Радио заиграло какую-то старую мелодию, они замерли, слушая. В этот момент все было хорошо и просто. Просто слушать радио. Просто чувствовать друг друга.

Он нежно провел рукой по волосам Веры, медленно спускаясь к ее шее, чувствуя, что она вздрагивает от его прикосновений. Он начал легонько целовать ее шею, плечи, ключицы. Вера прикрыла глаза и тихонько вздохнула. Его руки скользнули под ее одежду, лаская. Он чувствовал тепло ее кожи, ее нежное дыхание. Вера повернулась к нему лицом и посмотрела в глаза. В них было столько нежности, столько желания. Рэйзор наклонился и поцеловал ее. Этот поцелуй был долгим, страстным, полным любви. Он чувствовал — ее тело отвечает на его ласки. Как она прижимается к нему все ближе и ближе. В этот момент радио, словно почувствовав настроение, заиграло что-то особенно чувственное и эротичное.

Рэйзор оторвался от поцелуя и посмотрел на Веру. На ней было старинное ситцевое платье в мелкий цветочек. То ли из винтажного магазина, то ли от бабушки — неважно. Ему вдруг стало забавно и трогательно одновременно. Хипстерша и гот. Солнце и луна. Бабушкин ситец и пост-панк. Этот контраст был в них всегда. И именно он делал их такими интересными друг для друга.

— Красивое платье, — сказал он, улыбаясь. — Спасибо, — ответила Вера, немного смутившись. — Это от бабушки. — Я угадал, — он улыбнулся. — Тебе идет. И снова поцеловал ее. В этот раз — еще нежнее, еще глубже. Будто говоря: «Ты прекрасна. Такая нежная и уютная с этими бабушкиными платьями и любовью к радио».

Он вдруг выпалил:

— Знаешь, а мне бы сейчас хотелось посмотреть на него… отдельно от тебя.

Он тут же застеснялся своего дурацкого намёка. Звучало глупо и немного пошло. Но Вера вдруг улыбнулась.

— Правда? — спросила она, кокетливо приподняв бровь. — А мне казалось, тебе нравится, как оно на мне сидит.

— Нравится, — признался Рэйзор. — Но сейчас… хочется увидеть больше.

Он затаил дыхание, ожидая ее реакции. Вера немного помолчала, а потом медленно, соблазнительно провела руками по подолу платья.

— Что ж, — сказала она, — раз тебе так хочется… И начала медленно расстегивать пуговицы на своем старинном ситцевом платье.

Они смотрели, отражаясь в глазах друг друга. Стеснение уходило, уступая место откровенности и близости. Заниматься любовью при свете дня — это казалось чем-то новым, необычным. Но вместо страха и смущения их охватывало какое-то странное чувство — будто они стали еще ближе, еще откровеннее друг с другом. В этом был какой-то символизм. Они все больше открывались друг другу, и весь мир вокруг, казалось, подчеркивал это.

Платье соскользнуло с её плеч, и Рэйзор замер. На Вере было простое хлопковое белье с мелкими ромашками. Никаких кружев или провокационных вырезов — только нежный хлопок и милый принт. Он невольно улыбнулся — другие девушки обычно старались впечатлить его чёрным кружевом или откровенными комплектами, а она? Она просто была собой. Такой уютной, такой настоящей. И это заводило его больше любого белья из секс-шопа.

В этой простоте было что-то невероятно интимное. Будто она доверяла ему настолько, что не боялась показаться обычной, домашней. Его сердце сжалось от нежности, когда он заметил, как мило и трогательно смотрелись эти ромашки на фоне её светлой кожи. Вера слегка покраснела под его внимательным взглядом, и это было настолько очаровательно, что у него перехватило дыхание.

— Знаешь, — прошептал он, проводя пальцами по краю её белья, — ты самая красивая именно такая. Настоящая.

Солнечный свет, льющийся из окна, старинное радио, тихонько напевающее мелодию, уютная комната, наполненная историей. Все говорило о том, что они нашли любовь. Их тела переплелись в танце любви — нежном, страстном, чувственном. И в этот момент они были прекраснее друг для друга, чем когда-либо.

Рэйзор нежно провел рукой по спине Веры, чувствуя тепло ее кожи. Она ответила ему легким вздохом, прижимаясь ближе. Их движения были медленными, чувственными, наполненными нежностью и страстью. Они целовались, ласкались, наслаждаясь каждым мгновением близости. В этот момент они забыли обо всем на свете. О работе, о проблемах, о прошлом. Остались только они — два любящих человека, слившихся в одно целое. Их дыхание участилось, сердца забились быстрее. Они замерли, наслаждаясь каждой секундой этого невероятного чувства. Потом медленно отстранились друг от друга, обессиленные и счастливые.

Они лежали, обнявшись, слушая, как тихонько играет радио. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. Они были вместе. Они были счастливы. И в эти минуты им больше ничего не было нужно.

09 — Закольцовка, или Бонус-трек

Ночь обволакивала город своим темным покрывалом, усыпанным мерцающими звездами. Вера, как ночной эльф, тихонько проскользнула в квартиру Рэйзора, неся с собой запах летней свежести и авантюры.

— Собирайся, — прошептала она, — я знаю одно место… там только звезды будут смотреть на нас.

Рэйзор, привыкший к полумраку своего жилища, вопросительно приподнял бровь.

— Куда это мы? — спросил он, накидывая свой неизменный черный плащ.

— Купаться, — загадочно улыбнулась Вера.

Рэйзор усмехнулся. Купаться? Ночью? В его черном прикиде? Это звучало абсурдно. Но что-то в глазах Веры говорило о том, что эта ночь будет особенной.

Они ехали по ночной дороге, слушая тихий шепот ветра и далекие звуки города. Вера вела машину уверенно, словно знала каждый поворот. Рэйзор молча смотрел в окно, погруженный в свои мысли. Он не понимал, что его ждет, но чувствовал, что эта поездка выведет его за границы привычного. Наконец, они свернули на проселочную дорогу, и машина, подпрыгивая на кочках, поползла к реке. Вера остановилась у небольшого песчаного пляжа, освещенного лишь лунным светом.

— Приехали, — сказала она, выключая фары.

Рэйзор вышел из машины и огляделся. Ночь была тихой и безмятежной. Только река, словно живая, шептала что-то свое, древнее и таинственное. Вера вытащила из багажника плед и корзинку с едой.

— Ну что, раздеваемся и в воду? — спросила она, сбрасывая с себя легкое летнее платье. Рэйзор замер. Раздеваться? Здесь? При лунном свете? Это было слишком… откровенно.

— Вера, я… не уверен, — пробормотал он, сжимая в руках свой черный плащ. Вера подошла к нему и нежно взяла его за руку.

— Не бойся, — прошептала она. — Здесь никого нет. Только мы и звезды. Она сняла с него плащ и отбросила его в сторону. Потом начала медленно расстегивать пуговицы на его черной рубашке.

Рэйзор закрыл глаза, чувствуя, что ее прикосновения обжигают его кожу. Он знал, что должен остановиться, но не мог. Что-то в этой ночи, в этой реке, в этой женщине заставляло его отбросить все сомнения и просто довериться своим чувствам.

— Знаешь, — прошептала Вера, — а ведь можно и без купальника. Вода теплая, а вокруг ни души.

Рэйзор почувствовал, как его сердце пропустило удар. Он смотрел на Веру, стоящую в лунном свете в одном нижнем белье, и не мог отвести глаз. Она была прекрасна — такая смелая, такая естественная.

— Я никогда… — начал он, но Вера приложила палец к его губам.

— И я никогда, — улыбнулась она. — Но разве не в этом прелесть? Делать что-то впервые, вместе?

Она медленно сняла оставшуюся одежду и побежала к воде. Рэйзор услышал всплеск и её счастливый смех.

— Иди ко мне! — позвала она. — Вода божественная!
Рэйзор стоял на берегу, все еще в своих черных джинсах, и чувствовал, как внутри него борются страх и желание. Страх быть уязвимым, открытым, и желание разделить с ней этот момент абсолютной свободы.

— Ты уверена? — спросил он, делая шаг к воде.

— Я никогда не была так уверена, — ответила она, и в её голосе звучала такая искренность, что все сомнения вдруг показались глупыми и ненужными.

Рэйзор поднял глаза к небу. Луна, огромная и серебристая, словно специально выбрала эту ночь, чтобы показать свою красоту во всей полноте. Её свет играл на поверхности воды, создавая причудливый танец бликов и теней. Звезды рассыпались по черному бархату неба, как блестки на любимом плаще Рэйзора. Он медленно разделся, чувствуя, как прохладный ночной воздух ласкает кожу. Вода приняла его в свои объятия — теплая, нежная, обволакивающая. Вера подплыла ближе, и капли воды на её коже заблестели в лунном свете, превращая её в богиню Венеру, вышедшую из вод. — Смотри, — прошептала она, указывая на небо. — Падающая звезда!

Рэйзор проследил за её взглядом и не смог сдержать улыбку.

— Это самолет, милая.

— Да? — Вера прищурилась. — А, точно. Мигает красным… Ну и пусть! — она рассмеялась, обрызгав его водой. — Давай представим, что это была звезда. Загадаем желание?

В этот момент время словно остановилось. Были только они двое, река, отражающая звезды (и пролетающие самолеты), и бесконечное небо над головой. Вера подплыла еще ближе, обвила руками его шею.

Капли воды стекали по её лицу, блестя как маленькие звезды.

— Знаешь, — прошептал Рэйзор, глядя в её глаза, в которых отражался лунный свет, — мне кажется, мое желание уже сбылось.

Они целовались под луной, чувствуя, как их тела сливаются в одно целое. Вода нежно ласкала их кожу, а звезды, настоящие и воображаемые, тихонько наблюдали за ними с высоты. В эту ночь Рэйзор понял, что черные одежды — это всего лишь маска, за которой скрывается ранимая и любящая душа. И только Вера смогла разглядеть эту душу и принять её такой, какая она есть. Он даже подумал, что стоит раскопать свои яркие костюмы, которые давно пылились в шкафу. Они вышли из воды, держась за руки, и укутались в теплый плед. Вера прижалась к Рэйзору, чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете.

— Спасибо, — прошептала она. — За эту ночь, за эти звезды… и за этот самолет. Рэйзор обнял её крепче.

— Спасибо тебе, — ответил он. — За то, что ты есть.

И они сидели так, обнявшись, слушая тихий шепот реки и чувствуя, как их любовь становится всё сильнее с каждой минутой.

Аутро

Река течёт дальше. Звёзды продолжают гореть над головой. А наши герои остаются. С музыкой, которая звучит по-новому. С этой ночью, которая стала частью их истории — тихой, нежной, настоящей. Иногда счастье не в том, чтобы забыть тьму. А в том, чтобы найти того, с кем в этой тьме не страшно.

Приложение (бонус-треки)

Как большинство книг, в которых герои — творческие личности, «Верный поклонник» и «Люди без поколения» просто обязаны иметь приложение со стихами и иллюстрациями. Вот оно: https://stihi.ru/avtor/ilzita (Раздел - "Песни Рэйзора")