От автора

В отрасли космического ракетостроения я оказался случайно. Впрочем, именно случай определяет большинство событий нашей жизни, хотя зачастую нам кажется, что мы сами выбираем жизненный путь.


С детских лет я мечтал о небе. Трудно сказать, когда и откуда это пришло. Скорее всего, из раннего детства, когда наша семья долго жила в лагере немецких военнопленных в Харькове. Там работали мои родители. Там же за полгода до окончания войны в теплой землянке, где размещалась поликлиника лагеря, родился я.
В лагере я был единственным ребенком – любимцем пленных немцев. Уже лет с пяти мне позволяли самостоятельно перемещаться по всей территории лагеря, включая зону. В том ограниченном мирке, казавшемся таким огромным, я чувствовал себя комфортно в любом месте. Сторожевые вышки, ряды колючей проволоки, солдаты охраны и колонны пленных немцев, – все это навсегда врезалось в память.
Немцы всегда улыбались, весело шутили, но никогда не насмехались и не обманывали меня, даже в шутку, как наши солдаты. Многих пленных я знал не только в лицо, но и по фамилии, а то и по имени. Было у меня и свое немецкое имя – Пуппи (Куколка). Оно мне не нравилось, но моим друзьям-немцам так было привычней.
– Пуппи! Ком цу мир, – приглашал подойти кто-нибудь из солдат, едва входил в любое из помещений, где находились пленные, – Битэ, – подавал он кусочек сахара или самодельную игрушку.
– Филен данк, – благодарил за подарок.
А из другого конца помещения уже неслось очередное призывное: “Пуппи!” Кто-нибудь из сидящих на табуретках, сажал к себе на колени, и мы слушали импровизированный музыкальный номер, исполняемый на одной, а то и сразу на нескольких губных гармошках. А иногда солдаты, надев вместо пилоток смешные шляпки с перышками, пели необычные песни. Слушая удивительные переливы их голосов, смеялся от восторга. Лишь через несколько лет, уже вне лагеря, узнал, что слушал тирольские песни.
Мне нравились мои немецкие друзья, а особенно переводчик – гер Бехтлов. Он единственный понимал меня, когда в разговоре, не задумываясь, смешивал русские и немецкие слова. Он тут же повторял мою фразу, но по-немецки, без русских слов, или наоборот.
– Варум? – часто спрашивал его, и он терпеливо отвечал на вопросы маленького “почемучки”. Именно гер Бехтлов несколько лет нашей дружбы открывал мне окружающий мир, заодно прививая азы немецкой культуры.
– Ауфштейн! Штиль гештанден! – командовал унтер-офицер и все, включая меня, вскакивали и вытягивались в струнку, держа руки на бедрах. Входил немецкий офицер. Офицеры – такие же пленные, как и рядовые, но немецкий порядок есть порядок. Я это понимал и принимал, как должное.
Мне нравился немецкий порядок. Мне нравились немецкие офицеры – строгие и недоступные. С ними нельзя заговорить первым, можно лишь отвечать на вопросы. Они не разговаривали со мной, как рядовые солдаты, зато часто одобрительно похлопывали по плечу. В моей памяти они остались строгими людьми в красивой форме.
Но больше всех нравились летчики Люфтваффе. Их форменная одежда была самой красивой. К тому же только они угощали необычным лакомством – шоколадом. Иногда предлагали сперва полетать, и когда соглашался, высоко подбрасывали меня и ловили у самого пола. Захватывало дух, было страшно, но я не плакал, а наоборот – громко смеялся от необычных ощущений. Летчики тоже смеялись и говорили, что буду русским летчиком. Что такое быть летчиком, я не знал и, как обычно, засыпал вопросами гера Бехтлова.
– Если станешь летчиком, будешь, как они – сильным, ловким, в красивой форме, – отвечал он, – А главное, будешь летать в небе, как Ангел.


Мы покинули лагерь, когда мне исполнилось шесть лет, то есть когда как личность вполне сформировался. И теперь не только внешностью и знанием языка, но и характером походил на немецкого ребенка. Все последующие годы я сам и окружающие с трудом ломали этот характер.
В лагере мы жили в каком-то искусственном мире, созданном за колючей проволокой. Совсем не так было вне лагеря. Я повсюду видел следы страшной войны. Город все еще лежал в руинах. А надписи на домах “Мин нет” сохранились даже когда пошел в первый класс.
Но я не видел ничего другого и вид разрушенного города казался привычным – нормальным. Он не удивлял и не поражал. Но только вне лагеря впервые увидел людей, обездоленных войной. По улицам катались на тележках инвалиды без ног. Часто встречались люди на костылях, или без рук. Это было непривычно и страшно. Я боялся этих людей.
Повсюду длинные очереди, особенно за продовольствием. На каждом углу нищие, просящие подаяние. Иногда их нестройные колонны куда-то вели милиционеры с револьверами наизготовку. Ничего подобного не видел в лагере военнопленных –  там было всё и для всех.
Вне лагеря у меня, наконец, появились друзья и подруги. И самые первые – это Людочка Кучеренко и Вовка Бегун. Людочке едва исполнилось пять лет, а Вовка – мой ровесник. Нам не было и семи. А через год мы с ним пошли в первый класс, где растолкав всех, сели за первую парту.
Во втором классе всех моих школьных друзей перевели в бывшую женскую школу. А наш “мужской” коллектив разбавили группой девочек. Начиналась эпоха смешанного обучения. В итоге вместо Вовки Бегуна за мою парту сел Женька Иоффе. Не сразу, но мы подружились.
Однажды Женя пригласил в гости. Он жил в военном городке ХВАИВУ (так тогда сокращенно называлось авиационное училище, где работал его отец). Оказалось, Владимир Владимирович, отец Жени, – генерал-лейтенант авиации и второй человек в этом учебном заведении. С Женей мы дружили почти три года, пока его отца ни перевели в Москву. В военном городке ХВАИВУ я впервые увидел курсантов в летной форме и воочию представил свое будущее.
Семья Жени жила в обычном многоквартирном доме, но в особом, так называемом “генеральском” подъезде. Вскоре я уже знал в лицо всех жильцов подъезда, да и они меня тоже. “Сближению” способствовали периодические коллективные вылазки “на подхоз” – подсобное хозяйство училища. В выходные дни колонна генеральских “Побед” и полковничьих “ГАЗиков” доставляла высокие семейства за город, где были лес, пруд и большая поляна, на которой тут же разбивали палаточный лагерь. Мы с Женей и другими детьми, среди которых были и наши одноклассники, играли в детские игры, купались в пруду, загорали. А взрослые устраивали импровизированное коллективное застолье, расстелив скатерти прямо на траве. Там впервые узнал вкус сыра, колбасы и даже красной и черной икры.


Вскоре у нас с Женей появился наставник – их сосед по лестничной клетке. У соседа-генерала не было детей, а потому мы с Женей стали своими в его маленькой семье. Украшением генеральской квартиры была шикарная библиотека, которую семья собирала всю жизнь. И, конечно же, я стал самым активным ее читателем. Я пользовался этой библиотекой еще несколько лет уже после того, как Женя уехал из Харькова. Постепенно перечитал все, что так или иначе было связано с авиацией.
Однажды, ориентировочно в начале пятьдесят шестого года, мы с Женей узнали настоящую тайну. Мы впервые услышали подробный рассказ о ракетно-ядерном щите страны. Сообщая нам, детям, несомненно секретную информацию, генерал пытался убедить, что занимавшая наши умы военная авиация обречена, и вместе с приоритетом, вскоре потеряет свой былой блеск и привлекательность.
Потому что будущее за автоматизированными комплексами, скрытно расположенными повсюду. Там будет совсем мало людей и много умной техники. Управляемые из подземных бункеров беспилотные ракеты в любой момент смогут быстро доставить атомные бомбы к целям, расположенным за тысячи километров. Аналогичные ракеты мгновенно уничтожат любые группы самолетов противника еще на подлёте. Никаких воздушных боев не будет, а самолеты непременно будут сбиты.
Мы впервые не поверили нашему наставнику. Нам так нравилась военная авиация. Именно военная, потому что гражданская уже казалась нам, юным поклонникам покорителей неба, обыденной, лишенной романтики. А ракеты воспринимались как что-то неодушевленное, архаичное, типа сигнальных ракет, снарядов “катюш”, или же наоборот – как нечто из области научной фантастики, типа межпланетных кораблей будущего.
В тот день генерал был чем-то огорчен, иначе, мне кажется, вряд ли затеял с нами тот странный разговор. Именно его состояние и заставило нас усомниться в достоверности рассказа.
– Фантазер, –  не сговариваясь, заключили мы с Женей и не стали ничего уточнять у его отца, тем более, генерал просил строго хранить доверенную тайну. Повторных бесед на эту тему не было. А потому мы по-прежнему “бредили” авиацией.


Как-то раз, когда уже учился в шестом классе, мне поручили навестить нашего заболевшего одноклассника – Володю Ткачева. У него я впервые увидел кордовую модель самолета. Особенно поразил миниатюрный моторчик, который работал как настоящий авиационный двигатель. С легкой руки Володи Ткачева я на много лет стал активным членом кружка авиамоделистов при харьковском Дворце пионеров. В кружке научился не только проектировать и собирать достаточно сложные модели, но и управлять ими в полете. Одно время полностью захватили “пилотажки” и модели воздушного боя. Но со временем увлекся изготовлением летающих моделей-копий. Мое увлечение сохранялось долгие годы, а высшим достижением стала копия американского самолета F-102, которую сделал из тонкого дюраля по заводской технологии. Но это случилось, когда учился в Харьковском авиационном институте и работал на авиационном заводе.


Когда умчат тебя составы
За сотни верст в далекий край,
Не забывай родной заставы,
Своих друзей, своих подруг не забывай.


Не забывай, что после вьюги
С весной опять приходит май.
Не забывай своей подруги,
Своей весны, своей любви не забывай.


Эту песню я услышал во сне. Я проснулся, когда уже отзвучали ее последние аккорды. Мелодия, а особенно слова песни показались необыкновенно выразительными. Непостижимым образом они затронули какие-то особо чувствительные струны души девятилетнего ребенка, каким тогда был.
Несколько минут лежал и тихо плакал от избытка переполнявших меня чувств. “Я никогда тебя не забуду, Людочка”, – мысленно повторял одну и ту же фразу, заливаясь слезами. Возможно, то была песня-предчувствие моей судьбы. Не знаю, но мелодию и слова запомнил с того самого единственного исполнения. За полвека мне так и не удалось услышать песню. А память сохранила лишь эти два куплета. Я не искал песню. Зачем? Она до сих пор живет в моей душе – такой, какой помню.
А в то утро, когда она прозвучала из репродуктора, до нашей с Людочкой первой весны оставалось более семи лет, то есть ровно столько, сколько тогда было моей подружке, с которой дружил уже больше двух лет.
С того самого дня к Людочке я относился с особой симпатией, как ни к какой другой девочке. А через много лет девятнадцатилетняя девушка призналась, что она это знала, причем именно с семилетнего возраста. И ей нравилось мое отношение к ней.


Летом шестидесятого года впервые увидел землю с высоты. И я не был пассажиром. Целыми днями на допотопном “кукурузнике” мы распыляли химикаты над колхозными полями. По командам летчика включал и выключал распылитель. Мы взлетали и садились для дозаправки с десяток раз и летали на высоте “бреющего” полета. Восторгу моему не было предела.
А осенью моя подружка поразила тем, что стала чемпионкой города среди школьников по художественной гимнастике. Именно тогда осознал, что она необыкновенно привлекательна и может нравиться другим ребятам. В тот день окончательно понял, что люблю Людочку, и мне предстоит нелегкая борьба за ее признание. И тогда решил удивить ее так же, как она удивила меня. Через месяц меня приняли в аэроклуб на курсы подготовки планеристов. Людочка была в восторге.
Весна шестьдесят первого года стала нашей с Людочкой первой весной. Мы объяснились без слов, и все дни, оставшиеся до моего отъезда в Крым, мы были так счастливы, как никогда больше потом.
Крымское лето подарило мне крылья. За три месяца ежедневных полетов освоил столько, что был отмечен инструктором, который пригласил меня на командные сборы лучших планеристов страны. В то лето я видел небо и землю такими, какими не видел больше никогда.


Но, с осени началась черная полоса моей жизни. Без объяснения причины, моя любимая Людочка порвала наши отношения на долгих пять с половиной лет. А через месяц узнал, что не прошел медкомиссию военного училища летчиков. Вдобавок меня тут же отстранили от полетов и отчислили из аэроклуба. Я потерял подругу и любимую. Я потерял свою заветную мечту о небе. Я разом потерял все, чем жил в юности.
Долгие годы душа разрывалась от боли. И эту душевную боль я доверял лишь моим стихам и никому больше. Никто, даже друзья, не знали о том, что творилось в моей душе. А внешне был бодр, даже весел и хорошо учился, почти не прилагая усилий.
Учебу на первом курсе авиационного института мне, как и многим студентам технических вузов, пришлось совмещать с работой на заводе. С непривычки было тяжело, зато отвлекало от тяжких дум. А на втором курсе, когда нагрузка спала, и осталась лишь учеба, беда навалилась с удвоенной силой. В институте мне было неинтересно всегда, а в состоянии депрессии – невыносимо тоскливо. Я перестал посещать занятия, не стал сдавать весеннюю сессию второго курса, и был отчислен.
Под давлением родителей согласился с их решением и вместо срочной службы в армии угодил в военное училище. Бывшее ХВАИВУ уже изменило профиль обучения и готовило офицеров для ракетных войск стратегического назначения. Теперь оно называлось “высшее командно-инженерное училище” – ХВКИУ. От авиации сохранилась лишь летная форма его преподавателей и слушателей.
Так в круг моих интересов вошла ракетная техника. Я готовился стать военным инженером-ракетчиком. И на первые три года учебы моим домом стала казарма.


Лето шестьдесят шестого года стало поворотным в моей судьбе. Черная полоса продолжительностью в пять лет стала прошлым. В Бердянске, где отдыхал в семье Саши Бондаря, с которым дружил все пять лет учебы в училище, познакомился с удивительной девушкой – Валей Кузнецовой. Валя-Валентина, как ее звал тогда, вернула меня к жизни, вселила уверенность в себе, подорванную годами самоотречения. Она была инициатором нашего бурного романа. Те трое суток в городе у моря запомнились нам обоим на всю жизнь.
Увы, внезапно мы потеряли друг друга на целых три года. А когда встретились, она была замужем за Сашей. Именно тогда я потерял его как друга.
Осенью того же шестьдесят шестого года случайно встретил подругу Людочки. В непростом разговоре узнал, что это она расстроила наши с Людочкой отношения, оклеветав меня перед любимой. От нее же узнал главное – все пять лет нашей разлуки Людочка не забывала первую весну. У нее много друзей, но она до сих пор одинока.
Три года Людочка избегала любых контактов со мной, еще два года мы не виделись вовсе. Но стоило ей прочесть мои стихи, которые передал через подругу, сразу поняла, как ошибалась все эти годы.
И едва мы глянули в глаза друг друга, любые слова стали лишними. К нам вновь вернулось счастье взаимной любви.
Но, это уже было горькое счастье. Людочка знала, что безнадежно больна, а потому вопреки чувствам, не хотела развивать наши отношения. Она была готова подавить свои чувства ради моего мнимого счастья. Но я любил мою Людочку так сильно, что не мог поверить в неизбежное и был готов на все, чтобы его предотвратить. Моя бесконечная любовь придавала нам силы. Я развил такую бурную деятельность, что Людочка поверила, что может быть спасена. Мы впервые объяснились, не скрывая чувств и сомнений, и решили соединить наши судьбы, какие бы испытания не готовила нам жизнь. Мы объявили о помолвке, и моя любимая Людочка стала моей невестой. С того дня она стремительно пошла на поправку.
Но, чудес не бывает. И полгода счастья окончились вместе с внезапной смертью любимой. Моя душа умерла вместе с Людочкой. Утешало лишь, что она ушла, не разочарованная жизнью. Мир опустел без моей Людочки. Стало неинтересно жить. Ведь, чего бы я не достиг, об этом никогда не узнает моя любимая.
Но однажды вспомнил, что, прощаясь со мной, она взяла обещание “учиться всему и всегда”. И тогда с головой погрузился в учебу, на время подавив все чувства.
Моя дипломная работа была признана лучшей. Но меня не оставили в училище. Не направили и в строевую часть Вместе с Сашей Бондарем нас распределили в испытательную часть научно-исследовательского полигона, известного под именем “космодром Байконур”.
К месту назначения ехали втроем – Валя с Сашей и я. Для нас с Валей эта поездка оказалась непростой. Мы встретились с ней через три года безвестности и, выяснили, наконец, кем и как были разрушены наши отношения. Я не принял ее неразумного предложения отстать от поезда и вернуться домой. Валя все еще нравилась мне, но в глубине души понимал, что любить ее так, как любил Людочку, уже не смогу никогда.


Меня распределили в часть, которая вела летные испытания ракеты Н1. В то время это была самая мощная космическая ракета-носитель страны – аналог американской ракеты “Сатурн 5”, обеспечившей высадку астронавтов на Луну. К сожалению, С.П. Королев не успел довести этот проект до этапа летных испытаний, а без него работа шла трудно, если не сказать больше – безнадежно плохо.
Часть уже провела два аварийных пуска. Вторая запущенная ракета взорвалась прямо на стартовом сооружении. И “правый старт” потом восстанавливали несколько лет.
Меня назначили начальником бортового расчета стартовой команды и поселили в гостинице части прямо на площадке, что в четырех километрах от стартового комплекса. На левом старте, который не пострадал при взрыве, уже стоял макет ракеты. Уже через месяц меня допустили к самостоятельной работе. Как губка впитывал все, что узнавал в процессе круглосуточной посменной работы, и через два месяца уже ничем не отличался от моих сменщиков. Но, глубокой осенью макет вернули в МИК для доработок.
Мне удалось удержаться в составе технической элиты – отныне я вел все занятия по специальной подготовке.
Напряженная работа не давала расслабиться, но в номере гостиницы, где оставался наедине с собой, на меня тяжким грузом наваливалась тоска одиночества.
Зиму почти не заметил – она пролетела в тщетной суете бесконечных нарядов и в пьяном угаре однообразных вечеров и выходных дней.
А на излёте зимы у меня появилось свое дело. Мне поручили создать спецкласс с тренажерами для подготовки боевого расчета. В той работе я почувствовал себя главным конструктором. В сжатые сроки пришлось разобраться с алгоритмом работы бортовых и наземных систем и создать имитаторы этих систем. Это творчество увлекло настолько, что отдавал ему все свое время и душу. И всё получилось. Системы и агрегаты работали, как часы.
– Так бы настоящие функционировали. Ракета давно бы летала, – заявил командир части полковник Ширшов, председатель конкурсной комиссии.
В конкурсе к 100-летию со дня рождения В.И. Ленина мы заняли первое место. Меня, как победителя конкурса, наградили правительственной наградой.


А потом произошли события, которые радикально изменили мое представление о работе и, соответственно, мое к ней отношение. Мы уже с месяц работали с макетом на старте, когда узнал, что наш спецкласс полностью уничтожен. Оказалось, накануне прибытия следственной комиссии командование полигона решило скрыть следы воровства, которое велось с размахом. Списанным имуществом части, якобы уничтоженным при взрыве ракеты на правом старте, нагло торговали. В Куйбышеве был изобличены некий начальник цеха и его подельники. А потому командование приказало срочно закопать в степи все, что сохранилось от оборудования стартовой площадки и припрятано для продажи. Никто не стал разбираться в происхождении деталей электроники, и нашу самодельную аппаратуру спецкласса сломали и выбросили заодно. Я был морально раздавлен.


По рекомендации командира части взял отпуск. В отпуске и сразу после него долго и мучительно размышлял о будущем. Было очевидно, что спецкласс – это самое большое мое техническое достижение. Другой такой случай, вряд ли представится. Вывод очевиден. Армия – основное препятствие на пути к моей цели. И я сделал решительный шаг – подал рапорт об увольнении. С того момента началась моя многолетняя борьба с бездушной бюрократической машиной государства. Куда только не направлял свои просьбы и жалобы – главкому ракетных войск, министру обороны, главе государства, – стандартный ответ с отказом получал от одного и того же виртуального лейтенанта Макарова. И ничего не происходило.


Все лето и осень прошли в бесконечных работах с макетом. А зимой вновь вереницей потянулись тоскливые вечера и выходные дни.
И лишь с приходом весны часть зашевелилась. Начались всевозможные смотры и проверки. Но я так и не дождался их завершения – меня направили в МИК для приемки летного изделия. Вскоре ракету вывезли на старт, но вместо подготовки к пуску начались ее доработки прямо на стартовом сооружении. Для меня это мало чем отличалось от привычных работ с макетом. Через полтора месяца таких работ мы уже забыли, для чего в конечном итоге вывезли ракету. Казалось, что ее, как и макет, вскоре снимут и увезут в МИК.
Но, доработки все же провели, и начались контрольные проверки систем ракеты. Шли недели, а проверки упорно “не шли”. “Управленцы” тихо сходили с ума от бесчисленных отказов аппаратуры. Но, всему приходит конец.
Началась подготовка к пуску. За двенадцать минут до пуска мы с коллегой последними покинули стартовую площадку.
Увы. И этот пуск оказался аварийным. Ракета ушла со старта, но через несколько секунд полета развалилась. Зрелище аварийного пуска потрясало. Но это была картина гибели того, что многим из нас уже представлялось живым существом, с которым за время работы сроднились и которому сочувствовали. А потому в тот день у многих ракетчиков на душе было муторно, как после похорон.


В июне семьдесят первого года я женился, что еще больше осложнило мне жизнь. К счастью, жена разделяла мои устремления, иначе с мыслями об увольнении из армии пришлось бы расстаться.
К удивлению, естественные изменения в личной жизни были восприняты моими родителями “в штыки”. Им не понравился мой выбор. Но, они не одобряли и моей дружбы с Людочкой, которая была для меня всем. Мне кажется, родителям не подошла бы никакая моя невеста. Но, Татьяна уже стала моей женой и ждала нашего ребенка. Тем не менее, наш отпуск был превращен ими в ад. Неожиданно “масла в огонь подлила” Валя, которая появилась в Харькове, когда огонь уже затухал. Теперь же он разгорелся с новой силой. В этот раз Валя предложила мне сбежать с ней в Бердянск, куда она направлялась.
После отпуска выяснилось, что квартиру в Ленинске мы сможем получить только в порядке общей очереди. А пока нам разрешили поселиться в гостинице части, но в платном “элитном” номере. В декабре проводил Таню в аэропорт. Она улетела домой в Москву, а я снова остался один
Одиночество скрасил новый сослуживец Саша Дудеев, с которым постепенно сблизился, интуитивно ощущая родство душ.
В январе семьдесят второго года родилась дочь Светлана, а в марте я впервые увидел наше сокровище. Жить с ребенком на площадке, в гостинице части запрещено. Но в предоставлении квартиры в Ленинске нам окончательно отказали. И я с новой энергией продолжил борьбу за увольнение из армии.
По команде сверху, ко мне, наконец, проявили интерес спецслужбы и политорганы. Меня вызывали в свои кабинеты странные люди и информировали, какие кары меня ждут, если буду настаивать на своей законной просьбе об увольнении.


В разгар лета, оставив Светлану с бабушкой, в очередную командировку приехала Таня. Она оказалась рядом со мной вовремя. Потому что моя бесконечная депрессия постепенно развивалась в болезнь. Но едва вышел из этого состояния, Таня сообщила, что больше не сможет оставаться так долго без дочери. Она прервала командировку и уехала домой.
А накануне отъезда Тани мы навестили Сашу Дудеева. Он находился в психиатрическом отделении госпиталя, куда его определило командование полигона после ряда дисциплинарных взысканий. Саша сказал, что его, скорее всего, комиссуют по болезни, которой у него разумеется нет. И это, похоже, это единственный способ уволить из армии офицера.
Уже в отпуске, размышляя над словами Саши, придумал способ, как обойти непотопляемого лейтенанта Макарова. Из отпуска вернулся с надеждой.


А в части ждала новость – начало работ с очередным летным изделием. Работы по приемке ракеты уже шли полным ходом. Теперь в нашей команде самым опытным начальником расчета был я. Время в напряженной суете полетело незаметно.
Отшумели пыльные бури осени, похолодало, а ракета все еще была на старте. Проблемы все те же – низкая надежность электроники. И снова со старта уезжал последним. Когда мы с Петей Ивановым добрались в район эвакуации боевого расчета, ракета уже была в полете. Визуально полет прошел нормально. Народ ликовал. И лишь по дороге на старт узнали, что и этот пуск оказался неудачным. Обломки ракеты упали в трехстах пятидесяти километрах от старта.
Наступил очередной период бездействия части. А я с нетерпением ждал реакции на письмо Тани на имя Л.И. Брежнева. Увы. Никаких сведений из ЦК КПСС ей больше не поступало. Случайно узнал, что на запрос ЦК наше командование ответило, что я давно переменил решение, а моя жена просто не в курсе. Я ликовал. Это тот шанс, который нельзя упустить. Если командование поймет, что обман может раскрыться, оно постарается избавиться от меня способом, которым избавилось от Дудеева.
Время шло, а никакой реакции не было. Постепенно снова впал в состояние депрессии. Мучили ночные кошмары, которые не давали отдыха в период между бесконечными круглосуточными дежурствами. Мои нервы были на пределе. Почти месяц спал по два-три часа в сутки. Но, в этот раз рядом со мной не было никого – ни жены, ни друзей. И в пустые вечера и бессонные ночи я умирал от тоски.
И вот стало известно, что на полигон прибыла комиссия ЦК КПСС. Никто не знал цели ее визита. Но, в период работы комиссии командование уже не смогло проигнорировать мой очередной рапорт об увольнении – он был зарегистрирован.
Меня снова попытались пугать всевозможными карами, но быстро поняли, что бесполезно. В итоге я, как и Дудеев, оказался в палате психиатрического отделения госпиталя.


Через два месяца меня комиссовали. В день, когда выписали из госпиталя, мир улыбался мне яркими красками весны. Но прошел месяц томительного ожидания перемен, а ничего не менялось. Я изнывал от неприкаянности и чувствовал, что еще месяц, и мне снова потребуется помощь психиатров. А приказа об увольнении все не было и не было.
И мне нестерпимо захотелось попасть на место падения ракеты – туда, где находилась почти вся наша команда. Захотелось проститься с товарищами по службе и еще – со своей молодостью, которая, я это чувствовал, уходила от меня вместе с армейской службой.
Это путешествие в центр пустыни едва не стоило жизни. Волей случая, поисковый отряд, с которым отправился за обломками ракеты, заблудился. Вертолетчики нашли нас на третьи сутки, когда мы, высушенные беспощадным солнцем пустыни, уже умирали от обезвоживания.
Я сбежал из госпиталя, куда нас доставили вертолетами, и с трудом добрался на свою площадку. На следующий день мне сообщили, что приказ подписан. Я уволен из армии. Я добился цели, к которой стремился более трех лет, а радости, как ни странно, не было. Те три дня в пустыне что-то во мне надломили.


И вот за два дня из раскаленного ада среднеазиатской пустыни я переместился в зеленый рай умеренно теплого московского лета.


Я по ветру пущу
Пыль растоптанных дней,
Как на крыльях, домой
Полечу налегке.
Напоенные счастьем
Свободы моей,
Песни новых стихов
Зазвучат по весне.
Нежной зеленью встретят
Родные края –
Я давно уж забыл
Цвет зеленых полей –
Там, в цветущих садах,
Под журчанье ручья
Встречу утро грядущих
Бесхитростных дней.


Всего год назад, сочиняя эти строки, именно так представлял себе мгновение освобождения из добровольного рабства. Но все прошло как-то буднично, не столь романтично, как в стихах. И лишь когда взял на руки и обнял мою маленькую доченьку, сердцем ощутил, что в моей жизни действительно произошли радикальные перемены. Правда, пока все перемены шли лишь в одну сторону – я стремительно “обнулялся”.
И вот он пресловутый ноль достигнут. Из документов, удостоверяющих личность, у меня на руках лишь предписание – прибыть в военкомат города Харькова. Весь пакет документов направлен туда, а не в Москву, где живет моя семья. Все мое имущество в чемодане. Другого у меня нет. Нет у меня и денег – всё, что полагается, мне должны выдать, когда оформлю “гражданские” документы в Харькове. Неясен и вопрос с пропиской. Ведь дома меня ждут, как гостя, а не в качестве лица, претендующего на жилплощадь. А без паспорта с пропиской меня не примут даже на простую работу. И с какой пропиской? С харьковской в Москве не устроиться..
С этого с “ноля” теперь начнется моя новая жизнь. Хотя, какая она новая? У меня хоть и маленькая, но семья. Совсем недавно, во время краткосрочного отпуска, я перевез ее на новую квартиру на окраине Москвы. Эту квартиру получила теща – на себя, дочь и внучку.


Но, за два дня в Москве я все же кое-что сделал, чтобы, наконец, сдвинуться с нулевой точки. Прежде всего, мы с Таней съездили в Подлипки, где мне удалось разыскать людей, с которыми работал на полигоне, и договориться о работе в центральном конструкторском бюро экспериментального машиностроения – ЦКБЭМ.
Посетил институт радиоэлектроники и автоматики – МИРЭА, в котором предполагал получить дополнительное образование.


В родном городе ждали перемены. Родители получили квартиру в отдаленном районе города, мне незнакомом, чужом. Так что мое возвращение домой оказалось мнимым. Впрочем, отныне мой дом должен быть там, где живет моя семья.
В военкомате “обрадовали” тем, что документы придут не ранее, чем через месяц.
Весь второй день в родном городе  провел на кладбище у могилы моей любимой Людочки. Я рассказал ей обо всем, что со мной случилось. Я разговаривал с ней так, словно она была рядом и живой. Проговорив сам с собой целый день, внезапно реально ощутил перед собой страшную бездну, которая навсегда разлучила меня с любимой.


Над могилой твоею цветы
Выткали яркий узор.
А я знаю, что это ты,
Смерти наперекор.
Это дыханье твое
В прозрачных алмазах-росинках,
Это твоя красота
В утренней свежести листьев.
Для меня ты – мгновенье и вечность.
Мгновенье наших встреч
И вечность разлуки навсегда.


Этим стихотворением я завершил мой первый роман, озаглавленный “Odnoklassniki.ru. Неотправленные ПИСЬМА другу” и посвященный светлой памяти Людочки Кучеренко.
В том романе я рассказал о наших детстве и юности, о первой любви, которая стала для нас обоих большой любовью на всю жизнь. Там подробно рассказал обо всем, что здесь, в предисловии, изложил конспективно.
А сейчас перед Вами роман о моей “гражданской” жизни в удивительной стране под названием СССР на излете ее существования.
                Анатолий Зарецкий