Сокол у портала -6. Э. Питерс

Элизабет Питерс.


                СОКОЛ У ПОРТАЛА

ГЛАВА 6


Опыт показывает, что местный чиновник ещё не достиг ни той стадии интеллектуального развития, которая позволила бы ему принимать правильные решения, ни надлежащей степени морального мужества, чтобы противостоять последствиям этих решений.
 

ИЗ КОЛЛЕКЦИИ ПИСЕМ В:
Хорошо, что ты так часто пишешь, дорогая Лия, поскольку я подозреваю, что тебе больше хотелось бы заниматься кое-чем другим. Я люблю читать твои письма; счастье сияет в каждом слове, каждой фразе и каждом повторении имени Давида. (Знаешь, ты его довольно часто упоминаешь!)
Но это счастье вводит тебя в заблуждение, дорогая, когда ты утверждаешь, что обнаружила – как ты выразилась? – расцвет новых интересов и привязанностей у меня. Влюблённые всегда хотят, чтобы все остальные тоже были влюблены! Иногда мне хочется действительно быть способной испытывать такое чувство к кому-то – влюбиться по уши, без оглядки, безумно, страстно! В прошлом бывали случаи, когда я думала, что начинаю уступать – сама помнишь: сэр Эдвард, и Ален К., и ещё пара джентльменов  – но чувства умерли в зародыше, (продолжаю твои садоводческие метафоры). Ты утверждаешь, что всё происходит непредсказуемо и неконтролируемо, поэтому я полагаю, что ничего не могу сделать, чтобы избежать этих событий или поощрять их. И остаётся только надеяться, что я не влюблюсь, утратив контроль, в кого-нибудь вроде месье Масперо или повара Махмуда. У него уже есть две жены. (У Махмуда, а не у месье Масперо.)
Что касается моих нынешних поклонников, как ты их называешь, позволь мне выразиться без околичностей. Джек Рейнольдс заметил, не слишком тонко – тонкость не присуща Джеку – что он сделает мне предложение, если увидит поощрение с моей стороны. Он напоминает мне огромную неуклюжую собаку, которая хочет подружиться с кошкой, но не знает, чего хочет сама кошка. Будет ли она царапаться или мурлыкать, когда он гладит её большой неуклюжей лапой? По крайней мере, я знаю, что Джек – не охотник за удачей. Он и его сестра достаточно обеспечены. Их дед изготовил некий эзотерический, но важный компонент того, что американцы называют «комбинезоном» (183). Во всяком случае, я умудрилась пробить несколько дыр в его убеждённости в мужском превосходстве. На днях он сказал мне, что я милое дитя (!).
Они с Джеффом Годвином вряд ли дружат – такие же разные по характеру, как и внешне. Нет, Джефф совсем не изнеженный! Ты познакомилась с ним в прошлом году, хотя, кажется, не очень близко. Наверняка тебя не сбили с толку его тонкие черты лица, худощавое телосложение и то, что он любит животных и цветы? В последнее время у него появился довольно неприятный кашель, но он настаивает на том, что всё в порядке, и работает ещё усерднее после того, как я выразила своё беспокойство. На днях на раскопе обрушилась стена, и он первым оказался на месте, отбрасывая камни и копая руками, чтобы освободить одного из мужчин, временно похороненного под завалами.
Спешу добавить, что пострадавший не пострадал, если не считать шишек и синяков. Знаешь, такое случается постоянно. Я упомянула это только для того, чтобы доказать, что ты ошибалась насчёт Джеффа. Я совсем не влюблена, но он мне нравится, и мне его немного жаль. Не то чтобы он жалуется. Это Джек сказал мне, что семья Джеффа крайне недоброжелательна к нему. Они все охотятся и выуживают сквайров (184), а он – лебедь в семье уродливых уток (185), единственный, кому небезразличны чтение, поэзия и искусство.
Мод по-прежнему досаждает. Рамзес обычно способен самостоятельно справляться с подобными докучливыми субъектами – я бы побоялась спросить, как – вернее, когда я спрашиваю, он говорит мне, чтобы я занималась собственными делами! Если говорить о некоторых других, мне кажется, дело в основном в его внешности и в этой неопределённой ауре… как бы её назвать? Соблазнительность? На него приятно смотреть, если кто-то восхищается худощавым смуглым мужчиной – и ты, безусловно, тоже восхищаешься, поскольку это и типаж Давида.
Но с Мод ситуация явно выходит за рамки. Когда он в комнате, её глаза следят за ним, точь-в-точь как собака наблюдает за своим хозяином – и именно так он обращается с ней: мягко, ласково, и с лёгким раздражением, когда она ему мешает. Не думаю, что Рамзес когда-нибудь влюбится по уши. Возможно, у некоторых просто отсутствуют такие способности.
Мне не следовало беспокоить тебя из-за этого происшествия с Перси. Похоже на то, что ты берёшь на себя часть вины, но в том, что ты рассказала мне правдивую историю, не было бы никакого вреда, если бы я не проболталась единственному человеку во Вселенной, которому, по мнению Рамзеса, ни при каких обстоятельствах ничего не следовало знать! Мне очень стыдно за себя, но не думаю, что был нанесён реальный ущерб, так ведь? В конце концов, что может сделать Перси, чтобы навредить Рамзесу?
 
Я серьёзно переговорила с Эмерсоном о том, чтобы найти для Рамзеса мастабу. Он ответил: вопрос не в том, чтобы найти её, клятые камни в этом клятом месте валяются повсюду. Когда я хотела продолжить эту тему, он сообщил мне, что Рамзес сможет копать мастабы, сколько его душе угодно, как только мы закончим составлять надлежащий план местности.
– Это – прежде всего, Пибоди! Проблема с большинством раскопщиков...
Королевские пирамиды, как правило, окружены гробницами частных лиц, которые (очевидно) полагали, что близость к останкам короля поможет им выжить в загробном мире.
Гробницы-мастабы состояли из двух частей: надстройки из сырцового кирпича в форме скамьи-мастабы, давшей им название — прямоугольные с покатыми сторонами; и субструктуры, глубоко погружённые в подстилающую скалу, где и находились фактические захоронения. Некоторые большие мастабы вокруг пирамид Гизы красиво украшены и исписаны иероглифами. Мистер Рейснер, конечно, оставил их себе. Я не обвиняю его, а просто констатирую факт.
Вокруг нашей пирамиды были кладбища личных гробниц (186). Мистер Рейснер раскопал несколько из них в прошлом году и обнаружил, что их время варьировалось от грубых могильных ям самой ранней династии до столь же бедных захоронений, случившихся две тысячи лет спустя. Поэтому он оставил их нам. Конечно, он имел полное право это сделать.
Рейснер не публиковал отчёты об этих гробницах, поэтому результаты его (довольно беглых) раскопок пришлось получить (путём подробного и беспощадного допроса) у Джека и Джеффри.
Оба молодых человека мирились с издевательствами Эмерсона по двум причинам. Во-первых, потому что никто не смеет не соглашаться с Эмерсоном. Физически, профессионально и вокально он доминирует в любой группе. Во-вторых, потому что я различными способами старалась сделать общение как можно более приятным, прерывая лекции Эмерсона шутками и побуждая говорить других.
Последнее столкновение произошло однажды вечером в нашем очаровательном дворике. Я разослала приглашения, как будто предстояло обычное светское мероприятие, но Джек и Джеффри, должно быть, знали, что их ждёт. И всё равно пришли. Присутствие Нефрет, улыбающейся и безмолвно сочувствующей, несомненно, имело значение. Рамзес тоже присутствовал. И не был ни молчаливым, ни сочувствующим. Я также пригласила Мод, так как предполагала, что она придёт вне зависимости от того, пригласят ли её или нет.
Единственным гостем был Карл фон Борк. Он слонялся без дела, как одна из бездомных собак, которых Нефрет прикармливала. Я не могла его отвернуть; он был старым другом, и я знала, что он скучает по Мэри и детям. Он всегда приносил мне маленькие подарки с базара в деревне Гиза – то изящно изогнутый горшок, то серебряный браслет, то лоскуток яркой вышивки.
В тот вечер обычная болтливость, казалось, покинула его. И, безусловно, ему было бы трудно сказать хоть слово, так как Эмерсон немедленно начал расспрашивать Джека и Джеффри.
От Джеффри толку оказалось больше, чем от Джека, который периодически пытался отразить критику Эмерсона в адрес Рейснера, а остальное время сентиментально глазел на Нефрет.
– Я действительно сожалел, что мы не смогли сделать больше в районе к западу от пирамиды, – произнёс Джеффри тихим, учтивым голосом. – Все гробницы принадлежали ранней династии, и некоторые из них не подверглись разграблению. Одна, в которой нашлись симпатичные кусочки слоновой кости и украшения из сердолика, принадлежала женщине. Рядом с ней лежали крошечные кости новорождённого ребёнка. Именно такие находки оживляют прошлое.
– Хм-мм, – отмахнулся Эмерсон от этой сентиментальности. – Так вы предлагаете продолжить с того кладбища на западе?
– Это, конечно, полностью зависит от вас, сэр.
– Нет, это зависит от Рамзеса, – возразил Эмерсон. – Миссис Эмерсон постоянно попрекала меня по поводу внутренней части пирамиды, и мне, вероятно, придётся потратить некоторое время на этот проект, пока…
– Ну знаешь, Эмерсон! – воскликнула я. – Как ты смеешь обвинить меня в придирках? Я никогда не ворчу. Я просто указала, что нам надлежит копать до самого дна шахты, чтобы выяснить, есть ли вход в нижний проход.
– Я так не думаю, – заявил Джек Рейнольдс с улыбкой превосходства. – Шахта не может быть намного глубже.
– Пока что, – мягко уточнил Эмерсон, – мы спустились ещё на пять метров, не дойдя до коренных пород.
– Что? А... Ладно. Э-э… вы что-нибудь нашли?
– Обломки и кусочки, – ответил Эмерсон. – Обломки и кусочки.
Фактически, всё, что мы нашли – обломки вездесущей глиняной посуды, обрывки плетёных изделий и обрезки дерева, но зловещий тон Эмерсона и загадочный взгляд предвещали нечто гораздо более интересное. Пробудив любопытство гостей, он сменил тему.
– На данный момент я оставляю кладбища Рамзесу. Полагаю, он планирует начать с территории к северу. А теперь уже поздно. – Эмерсон встал и вытряхнул пепел из трубки. – Всем пора домой.
Двое молодых людей вскочили на ноги, как солдаты, получившие приказ. Мод последовала их примеру, надувшись. Нефрет переглянулась с Рамзесом, прочистила горло и расправила плечи.
– Нет нужды расходиться так скоро. Мы просто удалимся на отдых… э-э… пойдём в нашу гостиную, и тогда не будем беспокоить вас, профессор.
– Что? Где? Ох... – Эмерсон обменялся взглядами со мной, закашлялся и зашаркал ногами. – Ну да.
Карл был единственным, кто отклонил предложение. Он был на несколько лет старше остальных, и думаю, что он почувствовал свой возраст, потому что даже его усы поникли, когда он склонился над моей рукой и рукой Нефрет в своей официальной немецкой манере. Мы пожелали друг другу спокойной ночи, и я увела Эмерсона.
– Когда это произошло? – спросил он.
– Гостиная? Послушай, Эмерсон, как тебе известно, мы договорились, что Рамзес и Нефрет имеют право на бо;льшую независимость.
– Да, но…
– Нефрет недавно спросила, нельзя ли им обзавестись собственным уголком, где они могли бы принимать своих друзей. Она сама его обставила, и очень привлекательно.
– Конечно. Но...
– На  дворе двадцатый век, Эмерсон. Старомодные представления об обязательном наличии компаньонок ушли в прошлое, и это тоже хорошо. Ты, безусловно, доверяешь Нефрет, и уверен, что она всегда будет вести себя, как леди.
– Разумеется! Но...
– У нас нет власти над ней, кроме любви, мой дорогой. Или над Рамзесом, если уж на то пошло. Иногда, чтобы удержать под контролем энергичное молодое существо, необходимо немного ослабить поводья.
Нахмуренные брови Эмерсона разгладились.
– Пибоди, иногда ты мелешь самую адскую чушь.
– Твоё решение дать Рамзесу собственную красивую мастабу – это то же самое, Эмерсон. Мы хотим, чтобы он был счастлив и доволен, и больше не уезжал в Санкт-Петербург, Кейптаун или Лхасу.
– Зачем ему уезжать... А... Я всё равно хочу, чтобы кладбище было раскопано, Пибоди, но ты права; мы действительно хотим, чтобы сын был счастлив с нами. Однако у меня есть предчувствие, что для его удовольствия потребуется нечто большее, чем просто хорошая мастаба.


На следующий день дети приступили к работе на северном кладбище. С ними были Дауд и несколько других наших обученных людей, а Эмерсон нанял тридцать неквалифицированных рабочих и приобрёл такое же количество корзин. По словам Джека, в феврале прошлого года их группа раскопала здесь большую мастабу. Теперь от неё не осталось и следа; дрейфующий песок снова заполнил лощину. Если бы я раньше так часто не видела ту же самую картину, то не поверила бы, как быстро слабые усилия человека истребляются рукой природы. Меня немного удивил тот факт, что мистер Рейснер не продолжил раскопки в этом районе, поскольку в его мастабе обнаружили фрагменты красивых сосудов из твёрдого камня с выгравированным именем доселе неизвестного царя. Однако сама мастаба была ничтожна по сравнению с элегантно украшенными гробницами, которые Рейснер обнаружил в Гизе. Нельзя было ожидать, что он отдаст другому раскопщику что-то подобное.
Сначала я направилась в маленькое убежище, которое приказала устроить поблизости. Я всегда размещаю коврик, несколько стульев, стол и другие скромные удобства в тенистом месте, и тогда мы можем уединиться там, чтобы подкрепиться и время от времени отдыхать. Излишние неудобства не только глупы, но и неэффективны. Обычно мне удавалось найти пустую гробницу или пещеру, но здесь местность была настолько плоской, что приходилось довольствоваться навесом из брезента. Сняв куртку и поставив зонтик, я закатала рукава до локтя и расстегнула воротник. Внутри пирамид всегда тепло.
Отправившись на поиски Эмерсона, я нашла его вместе с Рамзесом и Нефрет. Все трое склонили головы над планом.
– Так вот, – говорил Эмерсон, тыча в бумагу черенком своей трубки. – Убедись, что ты...
– Эмерсон! –  громко позвала я.
Эмерсон подпрыгнул, уронил трубку и выругался.
– Что ты хочешь? –  рявкнул он.
– Тебя. Ты сказал, что сегодня я могу войти внутрь. Если ты не захочешь сопровождать меня, я возьму Селима, но я подумала, что будет справедливо сообщить тебе, что я собираюсь…
– О, проклятие, – проскрипел Эмерсон. – Я иду. Я только хотел…
Я повернулась и пошла прочь. Селим, наблюдавший с ухмылкой, шагал в ногу со мной. Мы не прошли и двух ярдов, как нас догнал Эмерсон. Он вытирал пыль со своей трубки подолом рубашки.
– Пибоди, – начал он громовым голосом.
– Оставь Рамзеса в покое, Эмерсон.
– Я только хотел...
– Он сможет выполнить эту работу?
– Чёрт возьми, я сам обучал его!
– Тогда позволь ему работать самостоятельно.
Мы молча шли бок о бок. Затем Эмерсон сказал:
– Упоминал ли я недавно, что ты – свет моей жизни и радость моего существования?
– Упоминала ли я раньше, что ты – самый замечательный человек из моих знакомых?
Эмерсон усмехнулся.
– Обсудим эти утверждения позже, дорогая. В настоящее время я могу лучше всего продемонстрировать свою привязанность, сопроводив тебя в твою пирамиду.
Однако, добравшись до шахты, мы столкнулись с неожиданной и зловещей преградой.
Наши люди вручную поднимали заполненные корзины, что становилось всё более трудоёмкой задачей по мере того, как шахта углублялась, пока Селим не применил свои инженерные таланты для создания более эффективного устройства. Каркас из прочных балок поддерживал группу шкивов и ролик, на который можно было наматывать верёвку с помощью рукоятки. К концу верёвки был прикреплён открытый сверху ящик, служивший контейнером для наполненных корзин или для людей. Ножной рычаг приводил в действие какой-то механизм, который предотвращал слишком резкое разматывание троса. Селим объяснил бы мне всё – действительно, мне было трудно удержать его от объяснений. Я заверила его в полном доверии и готовности положиться на слово, что устройство абсолютно безопасно.
Но механизма больше не было. Эмерсон от души выругался, опустился на колени на краю пропасти и посмотрел вниз. Затем вверх. И произнёс очередное, ещё более выразительное, ругательство.
– Проклятие! ;;Убирайтесь отсюда все. Возвращаемся.
– Что случилось? – спросила я. Но думала, что знаю, и ответ Эмерсона подтвердил мои подозрения.
– Камнепад, – выдохнул Эмерсон, таща меня по наклонному переходу. – Не понимаю, как, чёрт возьми, это могло случиться; когда я на днях осматривал верхнюю часть шахты, насыпь выглядела достаточно стабильной. Никто не спустится туда снова, пока я не буду убеждён, что опасность миновала.
Когда я вспоминаю тот день, меня охватывает дрожь. Голова Эмерсона находилась в футе от нижнего уровня камней. Если бы хоть один упал, то...
Мы вернулись на поверхность и удалились в тенистое убежище, где я смочила ткань и убрала самые большие залежи пыли с лица и рук. Омовение Эмерсона было более быстрым и всеобъемлющим: сняв рубашку, он вылил кувшин с водой себе на голову и плечи и энергично встряхнулся.
– Так лучше, – заметил он. – А теперь, Пибоди, я оставлю тебя писать заметки, пока они ещё свежи в твоей памяти.
– Куда ты? Не выходи на солнце без шляпы. И рубашки.
– Слишком тепло, – поспешно ретировался Эмерсон.
Мои увещевания были чисто формальными. Я знала, что он не обратит на них внимания. Удержать шляпу на голове Эмерсона – задача, не поддающаяся даже моим силам, и мне ни разу не удавалось избавить его от привычки снимать одежду во время работы. Обычный человек давно пострадал бы от солнечного удара, теплового истощения и солнечных ожогов, но Эмерсон – не обычный человек. После недели в Египте он загорел до ровного красивого коричневого оттенка, и, похоже, в жизни не испытывал ни малейших неудобств от жары.
Что касается того, куда он идёт – я знала ответ, и поэтому, закончив прибираться, пошла вслед за ним.
На Рамзесе тоже не было ни шляпы, ни рубашки. Они с Эмерсоном стояли на краю траншеи, глядя вниз. Яма достигала примерно двух футов в ширину и четырёх в глубину, а на дне трудилась Нефрет. Я не видела, что ещё там было, так как дно траншеи скрывалось под скорчившимся телом девушки. Меня немного успокаивал тот факт, что на ней был пробковый шлем.
– Какой красивый аккуратный глубокий ров, – сказала я. – Э-э… Нефрет должна там находиться?
– Ей показалось, что она видела череп, – ответил Рамзес. – Ты знаешь, как она относится к костям. Однако твоя точка зрения принята к сведению, матушка. Нефрет, там нет места для работы. Поднимайся, мы расширим траншею.
Нефрет выпрямилась. В одной руке она держала кисть, и теперь я различила характерную округлую форму, наполовину утопленную в земле у ног девушки. Траншея оказалась глубже, чем я думала; макушка Нефрет была на дюйм или около того ниже верхнего уровня. Она подняла руки.
– Ты прав.
Рамзес наклонился, схватил её за руки чуть выше локтей, упёрся ногами и поднял на твёрдую землю.
Эмерсон присел на корточки и посмотрел на край траншеи.
– Тёсаный камень, – пробормотал он. – Сколько…
– Чуть более трёх метров. Я, конечно, сделаю точные замеры, как только мы всё очистим. Пока мы обнаружили три из четырёх углов, и я решил сделать пробную траншею на этой стороне, чтобы…
– Не нужно объяснять, – прервал Эмерсон, разгибаясь. – Просто убедись, что ты... Э-э, хм-мм, да, Пибоди. Пора завтракать, а?
К концу дня стало очевидно, что Рамзес наткнулся на кое-что весьма интересное. Гробница была значительного размера, и это указывало на то, что она принадлежала важному человеку. Использование тёсаного камня для отделки наружных стен было ещё одним показателем статуса владельца. Однако кровельные камни поддерживались внутренними стенами из сырцового кирпича и деревянными балками, которые обрушились, в результате чего потолок упал на пол в виде нагромождения блоков. Среди упавших камней и песчаных заносов обнаружилось несколько каменных сосудов, некоторые из них разбились. Короче говоря, внутри мастабы царил беспорядок, и Рамзес приступил к расчистке гробницы в утверждённом стиле, разделив территорию на секции и раскопав каждую сверху вниз, прежде чем перейти к следующей.
Я позволила Эмерсону один раз взглянуть – поскольку мне и самой было любопытно – прежде чем мы отправились домой.
– Я вижу, ты подпёр эту стену, – заметил он с преувеличенным безразличием.
– Да, сэр. Вы всегда говорите мне, что я не должен рисковать.
Особенно в том, что касается Нефрет, подумала я. Рядом со стеной лежали разбросанные кости, которые теперь обнажились, а также несколько грубых горшков и обломков бусин. Нижние части костей и артефактов всё ещё были погружены в матрицу затвердевшей грязи, и Нефрет пыталась сделать последнюю фотографию этого скверного ансамбля. Селим, стоявший на стене, держал отражатель из полированной жести, с помощью которого направлял косые лучи солнечного света в траншею.
Эмерсон с тревогой взглянул на распорки. Они выглядели эффективными – одна доска по диагонали поперёк сомнительного участка, её подпирал небольшой, но прочный куском дерева, заострённый конец которого глубоко вбили в землю.
– Достаточно, Нефрет, – сказал он. – Э… ты согласен, Рамзес?
– Да, сэр, – ответил Рамзес совершенно без выражения.
Я пригласила Карла на вечер поужинать с нами. Эмерсон высказал обычные возражения; он всегда принципиально возражал против компании, хотя на самом деле обожает профессиональные дискуссии и не позволяет присутствию гостей ни в малейшей степени сбить его с толку. Он был воплощением доброты по отношению к Карлу, уговорил его выпить виски с содовой, а затем резко заметил:
– Что-то вы скверно выглядите, фон Борк. Опять совесть нечиста, да?
– Эмерсон! –  вмешалась я.
У Карла дёрнулись усы. Возможно, он пытался улыбнуться.
– Я хорошо профессора знаю, фрау Эмерсон. Но прав он, на самом деле; совесть беспокоит меня, что пришлось оставить мою Мэри und die lieben Kinder (187) одних так надолго. Сегодняшнее письмо сообщило мне, что meine kleine Maria (188) заболела…
– Полагаю, не более, чем детская простуда, – беспечально заметила я.
– Так Мэри в письме сказала. Она не хотела, чтобы я беспокоился. – Карл вздохнул. – Как бы я хотел, чтобы они здесь были, со мной, где нет снега или холодных дождей. Но университет помещения не предоставляет нам, и моя комната в деревне не годится. Тем, кто работает на герра Рейснера, повезло такой удобный дом иметь.
Постоянная экспедиционная квартира мистера Рейснера, названная Гарвардским лагерем – в честь одного из учреждений, поддерживавших его работу – была образцом в своём роде, но я очень сомневалась, что «герр Рейснер»  принял бы жену подчинённого и четырёх маленьких детей.
Двор стал нашим любимым местом, и мы уединились там для кофепития после ужина. Вскоре раздался взрыв собачьего лая.
– Посетители, – довольно промурлыкала Нефрет. – Вот видите, насколько полезным стал Нармер.
– Он перестал лаять на скорпионов и пауков, – признал Рамзес. – Но продолжает выть на других собак, кошек, птиц…
– Кто там ещё? – потребовал ответа Эмерсон. – Пибоди, ты кого-то пригласила? Черт побери, у нас полно работы.
– Вероятно, это Джефф, – холодно отрезала Нефрет. – Он предложил помочь мне проявить фотографии сегодня вечером. Вам никто не помешает, профессор, дорогой.
– Хм-мм, – промычал Эмерсон.
Да, это были Джеффри, Джек и Мод. Она была одета «с иголочки», как вульгарно выразилась Нефрет – платье с очень низким вырезом, юбка настолько узкая, что девушка едва могла передвигаться, и причёска кольцом, из центра которой взмывало вверх белое перо цапли, словно сигнальный флаг. Их привычка заглядывать без приглашения начинала надоедать, так что я не обвиняла Эмерсона в том, что он злился и рычал. Мод объяснила, что они не собирались беспокоить нас (как будто они этого ещё не сделали), а зашли только для того, чтобы проводить Джеффа и спросить, не хочет ли Рамзес поехать с ними в Каир, на вечеринку в гостинице «Семирамида» и потанцевать там.
Рамзес несколько секунд колебался, прежде чем покачать головой.
– В другой раз, может быть. Как видите, я не одет должным образом и не хотел бы задерживать вас.
Он, конечно, переоделся после того, как мы вернулись с раскопок, но, поскольку его отец отказывается одеваться к обеду, я не могла требовать того же самого от Рамзеса. Рубашка без воротника и фланелевые брюки без швов явно не подходили для стильного отеля.
– У тебя есть работа, – твёрдо заявил Эмерсон.
– Постоянная работа и отсутствие развлечений делают Рамзеса скучным парнем, – весело хихикнул Джек.
– Если бы это было так, – пробормотала я. Это, казалось бы, загадочное заявление, вызвало озадаченный взгляд Джека и слабую улыбку у моего сына.
В результате Рейнольдсы уехали без Рамзеса. Нефрет и Джеффри вместе с Рамзесом отправились в тёмную комнату, а Эмерсон и Карл устроились поудобнее и, закурив трубки, принялись обсуждать мастабы Четвёртой династии. Почему Эмерсон решил выбрать эту тему, я не знала; наша мастаба, очевидно, была сооружена намного раньше и гораздо менее интересна, чем прекрасные гробницы, найденные немцами и американцами в Гизе. Я оставила их наедине, потому что в тот вечер мной овладело странное беспокойство. Расхаживая взад и вперёд по арочным колоннадам, окружавшим двор, я слышала, как Эмерсон пригласил Карла прийти на следующий день и взглянуть на нашу мастабу таким тоном, как будто он действительно нашёл что-то стоящее. Карл, конечно, согласился. Одинокий бедняга, он бы принял приглашение даже на виселицу, если бы мог оказаться вместе с нами.
Проходя мимо двери тёмной комнаты, я наткнулась на какую-то вещь, которая оказалась Гором. Он лежал или сидел на корточках на пороге и дулся – очевидно, потому, что его не впустили внутрь.


Когда на следующее утро я спустилась завтракать, Нефрет передала мне, что Джеффри спрашивал, может ли он осмотреть нашу мастабу.
– Значит, двое, – кивнула я. – Эмерсон пригласил Карла. А мистер и мисс Рейнольдс тоже будут? Я скажу Фатиме, чтобы она собрала дополнительную еду и, возможно, бутылку вина.
Эмерсон поднял глаза от своей тарелки.
– Дорогая Пибоди, ты почему-то в саркастичном настроении. Что с тобой случилось?
– Я плохо спала. 
– Да? –  Эмерсон потянулся за мармеладом.
– Я лежала без сна несколько часов. И рада, что не побеспокоила тебя.
Эмерсон отодвинул банку с мармеладом, что-то пробормотал и поспешно покинул комнату. Возможно, это было самое мудрое, что он мог сделать, но в результате я осталась без объекта для моего (по общему признанию, необоснованного) раздражения. Я посмотрела на Рамзеса. Он вскочил, тоже что-то пробормотал и так стремительно покинул комнату, что споткнулся о Гора. Они обругали друг друга, и Гор, хромая, пополз к Нефрет за сочувствием.
– Он не ранен, – заметила я. – Я думаю, что он сознательно попадается под ноги другим, чтобы жаловаться.
Нефрет подпёрла подбородок руками и серьёзно посмотрела на меня.
– Мне жаль, что ты плохо спала. Одно из твоих знаменитых предчувствий?
– Нет, – призналась я. – И никакого кошмара, как те, которые снились тебе.
Мне снился Абдулла, и уже не в первый раз. И всегда в одном и том же месте. На восходе солнца мы стояли на вершине скал в Дейр-эль-Бахри, по дороге в Долину Царей. С годами мы с Абдуллой приобрели привычку останавливаться здесь после того, как поднимались по крутой тропе, чтобы перевести дух и насладиться видом, который он любил, я думаю, не меньше, чем я. Ра-Харахте, Сокол Утра (189), взмыл над восточными скалами и разлил свет своих крыльев по рекам, полям и песчаным пустошам, а также по чертам лица человека, стоявшего рядом со мной.
Когда мы впервые встретились, борода Абдуллы уже была седой. Во сне же волосы и борода были чёрными без тени седины, лицо – без морщин, высокое тело – прямым и полным жизни. Сны несут в себе внутреннюю логику: я не удивилась, увидев его таким, каким никогда раньше не видела, и лишь обрадовалась возможности снова быть с ним.
– Свадьба была очень красивой, – сказала я таким тоном, как будто сообщала эту новость другу, которого давно не видела. – Нам жаль, что тебя там не было.
– Откуда ты знаешь, что меня там не было? –  Чёрные глаза Абдуллы блеснули, как и всегда, когда он дразнил меня. Затем он стал серьёзным. – Это хорошо для них, Ситт; но впереди ждёт бурная вода.
– Что ты знаешь о бурных водах, Абдулла, если никогда не плавал в океане?
– Разве ваша вера не учит, что прошедшие Портал знают всё? Во всяком случае, мне ведомы штормы, и я видел, как небо темнеет над вашим путём.
– Я бы хотела, чтобы ты не был настолько чертовски книжным, Абдулла. Если ты хочешь предупредить меня об опасности, мог бы выразиться более конкретно. – Он покачал головой, улыбнувшись, и я продолжила: – По крайней мере, можешь сказать мне, благополучно ли мы минуем опасность, которая нам угрожает.
– Ты когда-нибудь встречала шторм, который не смогла бы выдержать, Ситт? Но тебе понадобится вся твоя храбрость, чтобы противостоять грядущему.
И затем я проснулась от его прощальных слов, эхом разнёсшихся во тьме:
– Ma’as salama. Allah yibarek f’iki. (190)
Я не собиралась повторять этот разговор Нефрет. Она бы сочла меня безнадёжно причудливой и суеверной. Но сон достаточно меня встревожил, чтобы я не сомкнула глаз всю оставшуюся ночь, и напомнил мне о долге перед дорогим старым другом.
– Я пребывала бы в более счастливом настроении, если бы мы продвинулись в расследовании подделок, – призналась я. – Кажется, мы никуда не движемся.
– Возможно, что-то выйдет в результате нашего военного совета. Когда прибудут Вандергельты?
– Завтра.
– Если только клятая лодка не сядет на мель, – вмешался голос из соседней комнаты. – Почему Вандергельт не может сесть на поезд, как разумный человек, вместо того, чтобы цепляться за свою проклятую дахабию?
– Потому, что он сам выбирает, чем передвигаться.
– Хм-мм, – промычал голос.
Мне не очень хотелось ещё одно варёное яйцо, но я расколола его и начала чистить.
– У Рамзеса появились какие-нибудь новости от мистера Вардани?
– Нет. –  Встретив мой скептический взгляд, Нефрет твёрдо добавила: – Он сказал бы мне… нам.
– Надеюсь, он больше не шляется где попало по ночам. Мне это не нравится, слишком опасно.
– И мне это тоже не нравится. Он обещал мне, что не будет. Тётя Амелия, ты готова идти? Ты наверняка уже достаточно долго мучила профессора.
Снаружи слышались топот и ругань Эмерсона.
–  Не стоит позволять мужчине слишком самоуверенно относиться к своему авторитету, – объяснила я.
– Понятно. – На щеках Нефрет появились ямочки.
Прибыв на место, мы обнаружили, что Джеффри уже там, и разговаривает с Селимом и Даудом.
– Практикую свой арабский, – объяснил он, пожимая руки всем. – Дауд рассказывал мне о ваших подвигах, профессор. Вы определённо прожили интересную жизнь!
Эмерсон подозрительно посмотрел на отвернувшегося Дауда.
– Не верьте ни единому его слову. Дауд, перестань лгать обо мне и приступай к работе. Где Карл? Где рабочие? Проклятье, это путешествие туда и обратно занимает слишком много времени. Палатки. Вот что нам нужно – несколько палаток. Селим…
– Эмерсон, помолчи минутку, – перебила я.
– Герр фон Борк пошёл посмотреть на мастабу, – сообщил Джеффри.
Рамзес повернулся на пятках и пустился бежать. Нефрет засмеялась.
– Он боится, что кто-то прикоснётся к его драгоценному мусору без его разрешения. Вы идёте, Джефф? 
Он взял её за руку. В этом не было необходимости, но Нефрет разрешила и даже, как мне показалось, склонилась к нему, пока они шли.
 – Хм-мм, – промычала я. – Я думаю...
 – Я тоже, – кивнул Эмерсон. – Я думал, что он у меня здесь. Я мог бы поклясться, что он был в этой записной книжке.
 Он вывалил содержимое своего рюкзака на стол и, как обычно, принялся беспорядочно рыться в бумагах. Я спросила, что ему нужно, обнаружила, что искомый предмет застрял между страницами его записной книжки, и собиралась прочитать небольшую лекцию о порядке и методах, когда услышала женский крик и сильный грохот; оба звука – с северной стороны пирамиды.
 Эмерсон находился в десяти футах от гробницы и рванулся туда на полной скорости – эхо крушения даже не успело затихнуть. Я последовала за ним так быстро, как могла, дрожа от страха. Нефрет не имела привычки кричать по пустякам.
Появившись на месте происшествия, я увидела, что причину катастрофы установить несложно. Деревянные опоры соскользнули, сломались или сдвинулись с места, и стена – груда камней и грязи – обрушилась на человека, неподвижно лежавшего лицом вниз на полу траншеи. Человек, как я сразу поняла, был Рамзесом. Джеффри опустился на колени рядом с ним, отшвыривая землю руками. Нефрет извивалась в объятиях Дауда, который испустил порывистый вздох облегчения, увидев Эмерсона.
 – Эффенди приказал мне не пускать её туда, – пояснил он.
 – Совершенно верно, – подтвердил Эмерсон. – Здесь и на одного места не хватает. Держи её, Дауд. Убирайтесь отсюда, Годвин.
 И подчеркнул приказ, схватив Джеффри за куртку и вышвырнув его из траншеи. Аккуратно спустившись, муж начал откапывать Рамзеса с силой и умением, на которые был способен только он сам. Бо;льшая часть обломков скрывала ноги и поясницу Рамзеса. На этот раз на сыне был пробковый шлем, и я заметила, что его голова покоится на скрещённых руках, так что вполне возможно, что нос и рот не забиты песком. Однако он, похоже, был без сознания. Эмерсон в тревоге провёл руками по всем конечностям, прежде чем осторожно перевернуть сына на спину.
 Пробковый шлем Рамзеса тут же упал. Ремешок не был застёгнут. Лицо оказалось лишь слегка испачкано кровью, и не таким бледным, как у отца, и я видела, что он дышит свободно, но Эмерсон, похоже, потерял голову; он подсунул руки под колени и плечи Рамзеса, и я не сомневаюсь, что его почти сверхъестественной силы, усиленной родительским беспокойством, было бы достаточно, чтобы вытащить парня из завала, если бы дуэт наших с Нефрет криков не остановил его.
– Не перемещай его! –  так можно выразить суть наших замечаний.
Глаза Рамзеса открылись. Он взглянул на отца, а затем повернул голову, чтобы осмотреть окрестности.
– Чёрт возьми, отец! –  ахнул он. – Ты разбил этот горшок! Это был идеальный образец бежево-синей посуды Восемнадцатой династии!
– Невозможно, – замотал головой Эмерсон. – Откуда ему тут взяться?
– Захоронение встроено. Я бы ориентировочно датировал его…
– Прекрати! –  Лицо Нефрет было багровым. – Рамзес, проклятый дурак, что-нибудь сломано? Профессор, не позволяйте ему сидеть! Тётя Амелия…
– Успокойся, дорогая,–  сказала я, наблюдая, как Рамзес — при содействии отца — медленно, но неуклонно выпрямляется. – И не ругайся. Похоже, серьёзных повреждений нет.
И их действительно не обнаружили. После того, как мы удалились в убежище, Рамзес без всякой доброжелательности подчинился вниманию Нефрет. Рубашка была испорчена, даже если бы девушка не настояла на том, чтобы разрезать её. Нефрет с ножницами причиняла не меньшие разрушения, чем с ножом. В конце концов она признала (неохотно, как мне показалось), что единственные травмы – царапины, ссадины и синяки. Рамзес отрицал, что это произошло благодаря удаче или Господней милости; он утверждал, что увидел, как опора сдвинулась, и сразу же принял положение, обеспечивающее максимальную защиту наиболее уязвимых участков тела. Он казался таким самодовольным, что у меня не хватило духу винить Нефрет за то, что она случайно пролила ему на лоб полбутылки спирта.
Рамзес был полон решимости вернуться к своей мастабе, и я представить не могла, как ему помешать. Он снизошёл до глотка бренди из фляжки, которую я всегда ношу с собой, и, обнажённый до пояса, удалился, стараясь не хромать. Кивок Эмерсона отправил Дауда и Селима рысью вслед за ним. Я надеялась, что они смогут помешать ему выкинуть какую-нибудь глупость.
– Я помогу ему, ладно? –  Джеффри, сидевший на коврике, поднялся на ноги.
– Я рада видеть, что вы в перчатках, – ответила я. – Мне никогда не удавалось уговорить Рамзеса и Эмерсона носить их, и в результате мужчины стирают пальцы и царапают костяшки. – Перчатки действительно обеспечивали некоторую защиту, но в случае Джеффри я подозревала, что они – безобидная капля тщеславия. У него были тонкие аристократические руки, а ногти — всегда тщательно ухожены. – Мы в долгу перед вами, Джеффри, за ваши сообразительность и быстрые действия.
– Боюсь, от меня было мало толку.
– И я бесполезен совершенно был, – тяжело вздохнул Карл. Он рухнул на коврик, подперев голову руками. – Ach, Gott (191), это ужасно видеть было. Я уверялся, что он будет раздавлен с головы до ног. Я ничего сделать не мог. Это так быстро случилось...
Эмерсон вынул трубку и закурил. Он утверждал, что эта скверная привычка успокаивает нервы, и, возможно, так оно и было. Только я заметила, каких усилий ему стоило сидеть и спокойно говорить.
– Вы видели, что произошло? – спросил он.
Карл развёл руками.
– Это так быстро случилось! Он спустился на глиняную посуду посмотреть, а затем мисс Нефрет кричала… Я не видел.
– Хм-мм, – буркнул Эмерсон. – Что ж, моя дорогая Пибоди, с твоего разрешения, я рассчитываю оставить пирамиду на другой день. Я просто… э-э… посмотрю, смогу ли помочь Рамзесу.
– Конечно, дорогой, – сочувственно ответила я. – Как скажешь.
Карл извинился; он сообщил, что слишком потрясён, чтобы дальше работать, и рысью пустился прочь на нанятом им осле. Остальные трудились до полудня, а затем отправились домой. Джеффри с Нефрет ехали впереди, и когда Рамзес захотел присоединиться к ним, Эмерсон позвал его.
Мы шагали бок о бок. Со своим обычным тактом я молчала, гадая, кто из них заговорит первым.
Это случилось одновременно.
– Отец, я...
– Рамзес, ты...
Они прервались, избегая смотреть друг на друга, и я отрезала:
– Хватит! Ты первый, Эмерсон.
– Это не твоя вина, – прохрипел Эмерсон.
– Я собирался сказать то же самое, сэр.
– О, действительно?
– Я не пытаюсь отрицать, что главная ответственность лежит на мне. Это всегда было вашим принципом, сэр, и я придерживаюсь того же мнения. Однако… –  Его голос повысился. – Будь я проклят, если знаю, что сделал не так!
– Тогда что пошло не так? – спросил Эмерсон.
– Да что угодно! Лёгкое землетрясение, внезапное оседание почвы прямо под опорой, неосторожное движение со стороны кого-то из рабочих... Я не заметил ничего особенного. Я спустился, потому что Нефрет твёрдо решила добраться до своих чудовищных костей, а я хотел быть абсолютно уверен...
– Я понимаю, – кивнул Эмерсон. – Молодец. Хм-мм.
– Я не пытаюсь извиниться, – настаивал Рамзес. – Но мы должны учитывать возможность того, что это не было случайностью.
– Особенно, – погладил подбородок Эмерсон, – вспомнив, что это вторая авария за один день.
– Ты имеешь в виду, что камень упал в шахту? – тут же отозвался Рамзес. – Это скорее укрепило бы теорию о том, что причиной стали незначительные подземные толчки. Так бывает.
– Да, – произнёс Эмерсон. – Но разве не странно, что они произошли только здесь?



Семья Вандергельтов приехала вовремя. Телеграмма, отправленная из Мейдума, где они пришвартовались накануне вечером, предупредила нас о предстоящем утреннем прибытии, поэтому мы уже были готовы их приветствовать. Эмерсон, конечно, дал Сайрусу время, едва достаточное для того, чтобы съесть ланч, и тут же сообщил ему, что они должны посетить место раскопок, и Кэтрин добродушно согласилась составить мужчинам компанию, утверждая, что не будет возражать против разминки после десятидневного безделья на судне.
– Кого ещё вы ждёте? – спросила Кэтрин, когда мы пересекали плато.
– Говарда Картера – единственного, кто сейчас здесь. До этого он искал в Дельте (192) новое место для лорда Карнарвона. На Рождество мы пригласили довольно много людей. Думаю, вы знакомы с большинством из них.
– Без сомнения. Сайрус исключительно гостеприимен, он с удовольствием распахивает двери перед всеми археологами, посещающими Луксор. Приедут ли Петри? Мы слышали, что он оказался в больнице. Надеюсь, не случилось ничего серьёзного?
– Хирургическая операция была необходима, но выздоровление проходит благополучно. Однако миссис Петри поняла, что он не сможет выдержать званый вечер, и, конечно, даже и не думала о развлечениях, когда муж болеет. Какие новости из Луксора?
Мы с удовольствием посплетничали об общих друзьях, когда Рамзес, запоздало вспомнив свои манеры (или, возможно, последовав указанию отца), вернулся, чтобы сопровождать нас. Я сообщила ему, что мы не нуждаемся в сопровождении, но он не ушёл, и нам пришлось сменить тему. Подмигивание Кэтрин уверило меня, что она закончит рассказ о мистере Дэвисе и герцогине попозже.
Когда мы догнали остальных, Эмерсон спорил с Сайрусом о возрасте пирамиды.
– Рейснер упоминал об этом в прошлом году, когда задержался в Луксоре по пути на юг, – настаивал Сайрус. – Говорил, что это Вторая династия.
– Чушь, – отмахивался Эмерсон. – Слишком рано. Вы знакомы с планом Ступенчатой ;;пирамиды? (193) Начало Третьей династии, верно? А эта явно более поздняя. Конечно, она разваливается, но такое халтурное строительство объясняется тем, что этот царь, кем бы он ни был, правил не так долго, как Зосер. Идёмте со мной, и я вам покажу...
– Нет, Эмерсон! – твёрдо прервала я. – Сайрус не одет для такой экспедиции.
Безупречно одетый в один из белых льняных костюмов, сшитых по особому заказу, Сайрус погладил свою бородку (194) и улыбнулся.
– Спасибо, Амелия. Думаю, я отложу это удовольствие. В отличие от некоторых, я не схожу с ума от пирамид, знаете ли. Как насчёт личных гробниц? Иногда именно там можно найти интересные предметы.
– Неужели вы никогда не избавитесь от дилетантской одержимости интересными предметами? – добродушно спросил Эмерсон (то есть «добродушно» в понимании Эмерсона). – Единственные предметы, которые меня волнуют – те, которые позволят идентифицировать строителя этой пирамиды. Если вам нужны личные гробницы, приходите взглянуть на Западное кладбище. Пока что могилы маленькие и бедные, но я твёрдо намерен произвести полную расчистку местности, в отличие от некоторых других раскопщиков, которые...
Они ушли вперёд, не отходя друг от друга ни на шаг, Эмерсон продолжал читать лекцию, а Нефрет бежала рядом. Спросив, хотим ли мы, чтобы он остался с нами (на что последовало решительно отрицание), Рамзес последовал за остальными.
Глядя на высокую прямую фигуру сына, я вздохнула.
– Что-то вас беспокоит, – заметила Кэтрин с интуитивной дружеской симпатией. – Что-то, связанное с Рамзесом?
– Я не волнуюсь. Вовсе нет. Но я действительно хочу, чтобы он успокоился. Кажется, он никак не может решить, чем хочет заняться.
– Моя дорогая Амелия! Для молодого человека его возраста он уже добился весьма многого. Начальная египетская грамматика, тома о фиванских храмах…
– В том-то и беда, Кэтрин. Он слишком много работал и не заботился о себе должным образом.
– Разве вы не противоречите себе? –  улыбнулась Кэтрин. – Вы просто хотите, чтобы он остался дома, и тогда вы окружили бы его заботой.
– Я никогда не относилась к мамашам, сходящим с ума от любви, Кэтрин, и вам это известно. Правда в том, что Эмерсон очень по нему скучал.
– Эмерсон?
– И, конечно, Нефрет.
– Конечно.
– Ладно, не обращайте внимания. Аллах решит, как сказал бы наш милый Абдулла. Не желаете ли вы войти внутрь пирамиды?
– Ни сегодня, ни в другой день. – Весёлая и нежная улыбка сменилась серьёзным выражением лица. – И Сайрус тоже, если я смогу ему помешать. С тех пор, как вы уехали, он места себе не находит от скуки и беспокойства. Луксор без вас – совсем не тот. Я считаю, что Сайрус даже оставил бы свой любимый «Замок» и попросил бы разрешение на раскопки в районе Каира лишь для того, чтобы быть рядом с вами. Мне тоже было бы приятно, но я не хочу, чтобы Сайрус лазил по пирамидам. Разве вы не можете найти для него хорошую безопасную группу гробниц?
Я взяла протянутую ею руку и слегка сжала её, так как была очень тронута этим признанием в любви, но не могла не улыбнуться из-за наивности Кэтрин. Она многое узнала об египтологии с тех пор, как вышла замуж за Сайруса, но больше всего её  волновало, как это повлияет на мужа.
– Моя дорогая Кэтрин, ничто не доставило бы мне большего удовольствия, чем то, что вы с Сайрусом снова стали бы нашими соседями. Если бы у меня имелась возможность выполнить вашу просьбу – но нынче у нас нет абсолютно никакого влияния на месье Масперо; сами видите, что мой дорогой Эмерсон вынужден довольствоваться незначительными кладбищами и недостроенными пирамидами. Однако Сайрус в лучших отношениях с месье Масперо, чем мы. Возможно, небольшая доза разумной лести... О каких гробницах вы говорили?
– Мне совершенно безразлично, дорогая Амелия, пока в гробницах, о которых идёт речь, нет глубоких шахт и разрушающихся туннелей. – Она наклонилась ближе и понизила голос: – Сайрус скорее умрёт, чем признает это, но он уже не так молод, как когда-то.
– Никто из нас, – вздохнула я. – Даже Рамзес и Нефрет.
– Глупое клише, согласны? Но вы понимаете, что я имею в виду. Я не в силах разделять ваш энтузиазм по поводу глубоких тёмных коридоров, заполненных гуано летучих мышей и гниющими мумиями.
– Ну, о вкусах не спорят, – с улыбкой отозвалась я. – И это очень хорошо, Кэтрин, иначе мы передрались бы, как коты Килкенни (195), из-за одного и того же.
Ужин в тот вечер прошёл очень весело. Сайрус принёс несколько бутылок шампанского и требовал поднимать бокалы за каждого и за всех. Его последний тост носил характер объявления:
– За вас, ребята, за наших лучших друзей, за семью, ставшую нам родной. Мы так сильно без вас скучали, что решили отказаться от дома в Луксоре и переехать в Каир – не так ли, Кэтрин? Я собираюсь увидеться с месье Масперо после Рождества и попросить у него фирман на следующий сезон.
Наши возгласы удивления и радости заставили Сайруса сиять. Затем он начал расспрашивать Эмерсона о возможных местах.
Я вступала в беседу от случая к случаю, так как была озабочена предстоящим военным советом. Мы решили провести его в тот же вечер; Говард должен был прибыть на следующий день, а послезавтра наступало Рождество. И, по моему мнению, лучше всего было бы как можно быстрее покончить с неприятными делами. По крайней мере, некоторые из них явно будут неприятными. Мы попросили Дауда и Селима присоединиться к нам после ужина, и я, шагая во двор, освещённый фонарями, пыталась придумать, как лучше всего провести совет.
Главное – держать дискуссию под жёстким контролем и не позволять ей переходить в бессмысленные проявления эмоций. Я была абсолютно уверена, что Эмерсон не справится с этим. Он думает, что рассудителен и несентиментален, но ошибается.
Существовал только один человек, в отношении которого я могла рассчитывать, что он воздержится от эмоциональных проявлений, поэтому я отвела его в сторону, пока остальные рассаживались по креслам:
– Рамзес, я считаю, что наилучший способ – сообщить нашим друзьям, как мы узнали о подделках и что предприняли для расследования этого дела. Изложи это, как будто ты рассказываешь историю или, возможно, составляешь заявление в полицию…
– Ты хочешь, чтобы это сделал я? – спросил Рамзес, его выразительные чёрные брови сошлись вместе.
Я восприняла это как выражение удивления, а не отказа.
– Да, а почему бы и нет? Ты более или менее преодолел свою юношескую склонность к многословию. Будь краток, излагай факты. Включи все относящиеся к делу детали, но ничего лишнего. Избегай выражать своё мнение. Заверь наших друзей, что мы ни на минуту не сомневались в честности Давида, но не зацикливайся слишком долго на теплоте наших чувств и силе нашей приверженности … – Я прервалась на полуслове и внимательно посмотрела на него. Там, где мы находились, было довольно темно. Я встала на цыпочки, чтобы отчётливее рассмотреть его лицо. – Ты случайно не скрипишь зубами, Рамзес?
– Нет, матушка.
– Твои губы так сильно сжаты, что это похоже на твоё обычное проявление раздражения.
– Я не злюсь, матушка. Скорее наоборот. Но, – завершил он, глядя поверх моей головы, – вот Дауд и Селим. Скажи мне, когда ты хочешь, чтобы я начал.
– Я дам тебе сигнал, – пообещала я.
Дауд, Бо Браммелл (196) в семье, облачился по этому случаю в шёлковые одежды и невероятный тюрбан. Селим выглядел очень красиво в менее экстравагантной, но элегантной одежде. Фатима подала кофе, а Эмерсон предложил всем бренди. Я была среди тех, кто принял последний напиток, и Сайрус вопросительно взглянул на меня.
– Ну так, ребята, – произнёс он своим любезным американским протяжным тоном (197). – Сдаётся мне, что-то стряслось. Вот мы тут расселись в круг, как на заседании совета директоров, и Амелия потягивает бренди вместо виски с содовой, и Эмерсон чуть не наполовину сжевал свою трубку, и мисс Нефрет дрожит, как птица, когда кошка приближается к гнезду. А Селим и Дауд знают, что творится, или тоже в неведении?
– Ненадолго, – ответила я. – И вы тоже. Вы правы, Сайрус. Нам есть что сообщить вам – всем вам. Я прошу, чтобы вы – включая Селима и Дауда – сдерживали любые выражения удивления, беспокойства или возмущения, пока не услышите всю историю, чтобы не тратить попусту время на комментарии…
Рамзес прочистил горло.
– Да, – кивнула я. – Продолжай, Рамзес.
Он изложил случившееся довольно неплохо, начиная с визита мистера Ренфрю со скарабеем и его обвинений в адрес Давида. Единственной реакцией Селима стал резкий вздох. Честный лоб Дауда нахмурился, и Нефрет уселась на пуф рядом с креслом Дауда, положив свою ладонь на его руку.
Никто и звука не произнёс, пока Рамзес не завершил повествование объявлением о безрезультатности наших визитов к каирским торговцам.
 – Но мы найдём этого человека, – добавил он, встретившись с мрачным взглядом Селима.
– Совершенно верно, – бодро согласилась я.
Сайрус уронил свою большую руку на колено.
– Просто как гром среди ясного неба, без всяких сомнений! А я-то всё размышлял, как завести об этом разговор!
– Проклятие, – мягко процедил Эмерсон. – Вы купили одну из подделок, Вандергельт? Почему ни словом не обмолвились?
– Я не знал, что это подделка, – возразил Сайрус. – Проклятье, Эмерсон, я до сих пор сомневаюсь! Больше всего меня сводило с ума происхождение – должен уточнить, предполагаемое происхождение. На редкость странно, что Давид по частям продавал коллекцию Абдуллы торговцам вместо того, чтобы напрямую предложить друзьям вроде… ну, вроде меня. Он не только получил бы лучшую цену, но и оказал бы мне услугу.
– И это не вызвало у вас подозрений? – не унимался Эмерсон. – Знаете, Вандергельт, такой стреляный воробей, как вы, должен был разбираться лучше.
– Ну, может быть, и так. – Сайрус достал одну из своих любимых сигарок (198). Он довольно долго пытался её зажечь, и, тщетно ожидая от него объяснений, Эмерсон оскалил зубы в безрадостной улыбке.
– Вы видите, с чем мы столкнулись, – заметил он, обращаясь к комнате в целом. – Вандергельт хорошо знает нас; он знал и уважал Абдуллу. Но даже он был готов поверить в эту апокрифическую коллекцию.
– Я бы не стал думать об Абдулле хуже, если бы он пошёл на такое, – защищаясь, тут же возразил Сайрус. – Сто чертей, Эмерсон, я восхищаюсь вашими принципами, но они абсолютно нереалистичны. И я понимаю, почему Давид мог решить избавиться от предметов, не сказав вам. Вы бы окрестили его Каином.
Селим впервые открыл рот и произнёс ровным и острым, как лезвие ножа, голосом:
 – У моего досточтимого отца не было коллекции древностей.
– Ты уверен? – спросил Сайрус. Глаза молодого человека вспыхнули, и Сайрус примирительно поднял руку. – Я не сомневаюсь в твоих словах, Селим, я просто пытаюсь во всём разобраться.
– Абдулла был человеком чести и моим другом, – отрезал Эмерсон. – Я бы не стал винить его за то, что делают большинство мужчин, как египтян, так и англичан. Но не верю, что он пошёл бы на это за моей спиной.
– Безусловно, – кивнул Селим. – Но в этой истории нет смысла, Отец Проклятий. Ты говоришь, что предметы – подделки. Если это так — а ты никогда не ошибаешься в подобных вещах — то под угрозой честь не моего отца, а Давида. Собирать древности – не преступление. Продавать подделки – преступление. Окажется ли Давид в тюрьме, если его вина будет доказана?
Дауд испуганно вскрикнул. Сложности, очевидные для быстрого разума Селима, сбили с толку нашего друга-простака, но последнее предложение он понял.
Нефрет сжала его руку.
– Он невиновен, Дауд, и мы докажем это. И здесь нам нужна твоя помощь. Подделки идеальны, даже лучше, чем те, что были изготовлены бывшим хозяином Давида, Абд эль-Хамедом. Ты слышал о ком-нибудь подобном?
Дауд покачал головой. Простота не означает глупости. Мозг Дауда был таким же, как и у других, просто соображал медленнее, чем некоторые.
– Я не знаю такого человека. А ты, Селим?
– Не в Гурнахе. – Селим бодрился изо всех сил. Как и отец, он был хорошо знаком с торговцами древностями в своей родной деревне. – Но Египет большой. Асуан, Бени Хассан – в любой деревне может появиться такой гений. Лучше, чем Абд эль-Хамед, говорите? В это трудно поверить.
– Можешь посмотреть сам, – предложил Рамзес. – Как я уже упоминал, мы купили несколько штук. Я принесу их, хорошо, отец?
Эмерсон кивнул.
– Вряд ли вы взяли с собой своё приобретение, Вандергельт. Что это за предмет?
– Он у меня с собой. По необходимости; купил в Берлине, и не поверил международной почте, что та способна доставить посылку домой в целости и сохранности.
Они с Рамзесом ушли. Атмосфера изменилась; в воздухе витало скорее чувство облегчения, которое следует после ожесточённого семейного спора (состояние, с которым я слишком близко знакома). Как хорошо все собравшиеся восприняли новости! Меня переполняло освежающее чувство обновленного оптимизма. С помощью таких решительных союзников и дорогих друзей дело, считайте, практически раскрыто!
Нефрет, гордившаяся своим умением заваривать густой тёмный турецкий кофе, поставила котелок на огонь; Селим откинулся на спинку кресла и закурил сигарету; Дауд вопросительно глядел на меня.
Вскоре вернулся Рамзес с ящиком, в котором мы хранили артефакты. Эмерсон пододвинул маленький столик и придвинул лампу поближе. Он развернул предметы и передал их один за другим Селиму, который внимательно их осмотрел, прежде чем передать Дауду.
– Ты прав, Отец Проклятий, – согласился Селим. – Они не хуже любых подделок, которые мне встречались. В надписях ошибки нет?
– Нет, – промолвил Рамзес. – Но…–  Он замолчал, когда Сайрус вернулся к столу.
– Мне потребовалось время, чтобы найти, – объяснил он. – Можно взглянуть?
Он осмотрел предметы не менее внимательно, чем Селим.
– Хорошо, сдаюсь, – буркнул он наконец. – Что с ними не так?
– Ничего, – ответил Рамзес. Он выстроил фигурки на столе: двух скарабеев и небольшую статуэтку мужчины в причудливой облегающей одежде и странной маленькой тюбетейке. – Нам достались лишь остатки. Лучшие изделия были раскуплены, как только  появились на рынке, что, как мы можем определить, произошло в конце весны прошлого года. Скарабеи — как и тот, который украли у нас — сделаны из фаянса. Иными словами, отлиты из материала, который легко раздобыть. Не требуется большого художественного таланта, чтобы сделать слепок с известного изделия и изменить некоторые детали, что повысило бы его историческую ценность.
– Что ты хочешь сказать, Рамзес? –  спросила я.
– Именно такой артефакт мог создать человек, осведомлённый в истории и иероглифах, но не обладающий каким-либо необычайным художественным талантом. И то же самое относится к статуэтке. Она вырезана из алебастра (199), относительно мягкого камня, а простота одежды и шапочки позволяют изготовить Птаха легче, чем любого другого бога. Заметьте, что лицо и руки у него поцарапаны и изношены, а скипетр в ладонях у божества отломан.
– Хм-мм, – промычала я. – Сайрус, вы похожи на кота, проглотившего канарейку. Что нам предстоит увидеть?
– Я восхищаюсь твоими рассуждениями, молодой человек, и мне очень не хотелось бы обрушивать тебя с небес на землю, – произнёс Сайрус. – Но считаю, что тебе лучше взглянуть на это.
Он осторожно развернул вату, скрывавшую предмет. На первый взгляд в нём не было ничего особенно впечатляющего – небольшая, бугристая сидящая фигура, вырезанная из коричневатой субстанции. Но не успела я приглядеться, как Эмерсон грубо выхватил артефакт из руки Сайруса.
– Ад и проклятие! – рявкнул он и вручил фигурку не мне, как я с полным основанием ожидала, а Рамзесу.
– Дайте посмотреть! –  Нефрет, менее озабоченная своим достоинством, нежели я, подошла к Рамзесу сзади и прислонилась к нему, чтобы заглянуть через его плечо. – Я не понимаю, – пробормотала она с озадаченным взглядом. – Что в ней такого примечательного?
– Не желаешь ли взглянуть, матушка? – спросил Рамзес. Он очень осторожно снял маленькую ручку, лежавшую на его плече, и наклонился вперёд.
– Торговец заявил, что это из коллекции Абдуллы? – спросил Эмерсон.
– Ага, –  ухмыльнулся Сайрус.
– Слоновая кость, – сказал Рамзес. – Это изображение короля в Белой Короне (200) и в плотно облегающей мантии, которую он надевает во время определённых церемоний.
– Насколько она стара? – заинтригованно поинтересовалась я. – Или, вернее, какую давность можно предположить?
– Никаких сомнений, – ответил Рамзес. – На основании – строчка иероглифов. Никаких картушей – в то время их не использовали – только королевский титул и имя. Гор Нетчерхет (201).
– Зосер, – кивнул Сайрус. – Третья династия, строитель Ступенчатой пирамиды. Известна только одна его статуя (202). Ну, Эмерсон, друг мой?
Эмерсон потянулся за трубкой.
– Вандергельт, приношу свои извинения. Меня это тоже заинтересовало. Детали костюма и техники, даже иероглифы, полностью соответствуют тому периоду. Как мошенник состарил слоновую кость, я не знаю; вероятно, пропустил её через верблюда. Сколько вы за неё отдали?
– Меньше настоящей стоимости, если она подлинная, и слишком много, если нет. – Улыбка Сайруса исчезла. – Я не хочу никого обвинять во лжи, но позвольте мне задать один вопрос. Кто-нибудь говорил с Давидом об этом деле?
– Нет. –  Рамзес взял на себя смелость ответить. –  Вероятно, нам следовало сделать это, но до свадьбы оставалось меньше недели…
– Возможно, это была ошибка, но совершённая из добрых намерений, – пробормотала Кэтрин.
Я решил вмешаться, раз уж мы отклонились.
– Вы всё ещё сомневаетесь, Сайрус. Взгляните на случившееся с другой стороны. Человек, который продал эти предметы, не был Давидом – а это означает, что он выбрал Давида как козла отпущения – а это, в свою очередь, означает, что он фальсификатор и преступник. Логика неумолима.
– А-а,–  протянул Сайрус.
– И это, – авторитетно заявил Эмерсон, – означает, что ваш король из слоновой кости – подделка. Пищеварительный тракт верблюда…
– Да, конечно, – перебил Сайрус. – И тем не менее, друзья мои, я собираюсь как следует позаботиться об этом малыше, пока вы, наконец, не поговорите с Давидом.

ПРИМЕЧАНИЯ.

  183.   Эзотерический – тайный, скрытый, посвящённый в тайны какого-либо общества или учения, открытого только избранным. Первые комбинезоны (из денима) выпустила американская компания «Леви Штраус» в 1870-х годах.
    184.  Сквайр — сокращённая форма английского титула эсквайр (см. примечание 2), в данном случае – родовитый богач. Нефрет написала эту фразу с нарочитым американским акцентом.
    185.  Ироническая отсылка к сказке «Гадкий утёнок».
    186.  Личные гробницы — частные гробницы в Древнем Египте, которые принадлежали не фараонам, а представителям знати, чиновникам, ремесленникам и другим лицам высокого статуса. Они играли ключевую роль в древнеегипетской погребальной культуре и архитектуре. 
    187.  Und die lieben Kinder – и любимых детей (нем.).
    188.  Meine kleine Maria – моя маленькая Мария (нем.).
    189.  Ра-Хорахте (Ра-Харахте, Ре-Харахте, устар. Ра-Горахти) — синкретическое божество Солнца в древнеегипетской мифологии. Это смешение образов богов Ра и Гор-ахти (Хора).  Изображение: как правило, в виде стоящего или сидящего мужчины с красноватым цветом кожи и головой сокола, над которой видны солнечный диск и священный знак урея. На некоторых изображениях он предстаёт с головой барана и солнечным диском над ней (храм мёртвых фараона Сети I в Абидосе), либо с львиной, кошачьей или соколиной головой с бараньими рогами или солнечным диском. Напоминаю, что транскрипция автором имён древнеегипетских богов и царей отличается от традиционной русскоязычной.
    190.  «Ma’as salama» — арабская фраза, означающая «до свидания» или «прощание».   Также может означать «иди с миром». «Allah yibarek f’iki» - «Да благословит тебя Аллах» (арабск.)
    191.  Ach, Gott – О Господи (нем.).
    192.  Дельта Нила — одна из самых больших речных дельт в мире, протянувшаяся по побережью Средиземного моря на 240 км от Александрии на западе до Порт-Саида на востоке. Образовалась на месте морской бухты, постепенно заполнившейся речными наносами, и имеет форму цветка лотоса.
    193.  Ступенчатая пирамида Джосера — древнейшее из сохранившихся в мире крупных каменных зданий, расположенное в некрополе Саккара в Египте. Это первая в истории египетская пирамида, построенная во времена III династии около 2650 года до н. э.
    194.  У Сайруса длинная «козлиная» бородка, нечто вроде эспаньолки. Такая же бородка у символа Америки Дядюшки Сэма.
    195.  Коты Килкенни (Kilkenny cats) — легендарная пара кошек из города или графства Килкенни в Ирландии, которые, согласно преданию, сражались друг с другом с такой яростью, что в конце битвы от них остались только хвосты. В некоторых версиях истории предполагается, что кошки буквально «съели» друг друга. Самая ранняя зафиксированная версия истории датирована июнем 1807 года и включена в сборник шуток и юмористических произведений. Со временем легенда обрастала новыми деталями и распространялась в разных уголках Ирландии и мира. В XIX веке выражение «сражаться как коты Килкенни» (fight like Kilkenny cats) означало «вступать во взаиморазрушающую борьбу», «драться не на жизнь, а на смерть». Также термин мог обозначать свирепого бойца или сварливого человека.
Русскоязычному читателю известен вольный перевод одного из стихотворений о килкеннийских котах, сделанный С. Я. Маршаком (без упоминания названия графства):
«Жили-были два кота —
Восемь лапок, два хвоста.
Подрались между собой
Серые коты.
Поднялись у них трубой
Серые хвосты.
Бились днём и ночью.
Прочь летели клочья,
И остались от котов
Только кончики хвостов.
Видите ли, братцы,
Как опасно драться!»
    196.  Джордж Бра;йан Бра;ммелл (Бруммел, Бруммелл) (1778 – 1840 гг.) — английский светский лев, законодатель моды в эпоху Регентства (1811 – 1820 гг.). За своё щегольство получил у современников прозвище «Красавчик Браммелл» или «Бо Браммелл» (фр. Beau Brummell)
    197.  Речь идёт об особенностях говора жителей южных штатов: удлинении гласных звуков, а также исключение звука R и общая тенденция к «сглаживанию» звонких и резких звуков; протяжное, несколько гнусавое произношение.
    198.  Сайрус курит длинные тонкие сигарки-черутти (черутки), скрученные из цельного табачного листа.
    199.  Алебастр - это мягкий минерал или порода, часто используемая для резьбы и обрабатываемая для получения гипсового порошка. Археологи и камнеобрабатывающая промышленность используют это слово иначе, чем геологи.
    200.  Хеджет — белая коническая корона, которую носили фараоны Верхнего Египта. 
    201.  Гор Нетчерхет – один из титулов фараона Зосера (Джосера), означает «божественный в теле».
    202.  Судя по всему, анахронизм: раскрашенная известняковая статуя Джосера обнаружена в 1924–1925 годах. Сейчас она находится в Египетском музее в Каире. Напоминаю, что действие романа происходит в 1911 году.