Круг из четырёх историй

По утрам в саду Бириджара пахло семью разными сортами жасмина, и этот запах был первым, который Ила-Нава различал просыпаясь. Принц, воспитанный при дворе, привык считать свой мир завершённым. Придворным музыкантам велели играть только мажор — уши Ила-Навы должны были знать лишь то, что восхваляет полдень.
Но над садом пролетела птица с чёрным пером и белой каёмкой на краю крыла, и служанка, подававшая принцу напиток из миндаля, сказала, что такой рисунок обозначает число сорок. Цифры смутили юношу: значит, есть счёт, значит, есть предел. Он велел поймать птицу, однако ловчие вернулись ни с чем. Ветер, показалось ему, шепнул: «Ненайденное сильней найденного». Впервые слово «смерть» возникло у него не как досадная непристойность, а как загадка.

Стольник Мег-Дара, хитрый и вкрадчивый, договорился с возничим: придворные запреты надо обходить, иначе тоска рано или поздно прорежет мрамор. Надежда была проста: выманить принца за западные ворота на конные игры. Мир покажет себя лишь частью торжественного великолепия, а остальное останется по ту сторону его взора.
Колесница пронеслась мимо цветущих полей. Принц уже хотел поблагодарить наставника за красоту, как у обочины дороги показалась фигура, сутулость которой перечеркивала все законы пластики. Лицо — словно высохшее дерево. Жилы на руках туго обтягивали кости, палка дрожала в ладонях.
Ила-Нава спросил, зачем человек изуродовал так свой облик. Возничий, смутившись, ответил, что уродство вызвано возрастом и всякий, кто дышит, к нему неуклонно идёт. Принц прикусил губу: выходит, прежняя симметрия временная, словно нарисована белком на скорлупе, пока яйцо не сварилось. Колесница помчалась обратно, но мысли двигались медленней и вернулись в спальню только к рассвету.

Через неделю он настоял на новом выезде — теперь к восточным воротам стены, где ежегодно проходила ярмарка. Зелья, шумиха, балаган — всё казалось далёким от дворцовой чистоты, и тем заманчивей.
В толпе показался человек, с которого словно содрали кожу. Лоб горел, глаза остекленели, губы что-то бормотали. Лекарь, вызванный в спешке, сказал «лихорадка». Слово ударило, как кнут: жар скрыт внутри нашей плоти, и мы — котлы, неплотно накрытые кожей.
Принц коснулся собственной шеи: был ли там этакий узелок? Лекарь, почтительно склонив голову, сказал бесполезную фразу о молодости как гарантии. Однако Ила-Нава уже понял, что гарантий нет, есть лишь отложенные сроки.

Третий выезд случился без свидетелей. Ночь стояла душная. Принц оседлал коня и, одетый не по чину, пересёк северную границу владений. Там начинались заброшенные копи. В тусклом свете факелов несколько человек несли длинный свёрток на досках. Всё в этой картине было медленным. Принц догнал процессию и увидел лицо того, кого переносили: ни морщин, ни жара, ни дыхания. Нос застыл навечно. Черты вылеплены воском. Это была неподвижность, не обещающая движению никакого возврата.
Несущий сзади юноша, лишённый одного пальца, прошептал, будто извиняясь: «Он прожил свой срок». Словосочетание оказалось страшнее всего услышанного.

Четвёртая встреча — утренняя заря на южном берегу реки. Тростник поднимался из воды, словно пытался стать лестницей. На камне сидел человек в одежде без застёжек. Глаза его блестели: ни жалобы, ни ликования. Река несла обрывки водорослей. Принц сказал незнакомцу: «Я видел увядание, горячку, оцепенение. Что покажешь ты?»
Тот улыбнулся устами: «Я — никто из них. Я — перекрёсток, где все они сходятся и расходятся. Сядь рядом, и всё случится само».
Ила-Нава сел. Вода замочила подошвы. В этот момент все предыдущие встречи наложились друг на друга, как прозрачные ткани: хрупкость молодости, угар болезни, застывшее ничто, и всё же — покой.

Так разрушился замысел его отца, тщательно выстроенный вокруг отрицания границ. Принц не бежал; он просто перестал приказывать себе возвращаться. Дворцовая роскошь сделалась приснившимся гарден-павильоном. Он пошёл по дороге, по которой прошли те, кого назвали временными.
В горах на Северо-Востоке стоял монастырь. Там переписывали литании, строки которых пытались схватить самую суть перемен. Старый настоятель носил имя Шад-Мран, означавшее «знающий цену ударам сердца». Он встретил юношу без вопросов, словно тот вернулся, а не пришёл.
Ила-Нава принял обет молчания на сорок дней — тот самый срок, который обозначало перо птицы. В молчании нет дыр, но есть свечения.

В двадцать седьмую ночь молчания принц увидел сон. Земля была коричневатой, как засохший пергамент, река — чернила, а по небесным сводам ползали яркие цифры, словно кто-то считал до бесконечности и устал. Из песка поднялся старик, но кожа его обновилась, стала гладкой; затем тот, кто мучился лихорадкой, двинулся к источнику и вышел из воды здоровым; умерший в копях рассмеялся, ощущая дыхание; наконец, безымянный на камне раскрыл ладони, и в них светилось зерно. Все четверо смотрели на Ила-Наву, словно ждали, пока он досчитает.
Проснувшись, юноша понял: герои видений — возможно, он сам, растянутый вглубь времени. Или, напротив, кто-то ещё, использующий его как маску.

Обет истёк. Настоятель говорил с ним в келье, где каждое слово становилось весомым, как гиря. Шад-Мран поведал, что у скитальцев есть предание о художнике, который написал картину, а затем вошёл в неё навсегда. Картина осталась в мастерской, но краски ожили и начали двигаться. Принц догадался, что он сейчас стоит на холсте и ждет, пока кисть допишет последний штрих.
Он спросил, можно ли выйти за рамку. Настоятель усмехнулся: «Выйти — то же самое, что войти. Разница лишь в том, куда смотришь».

На исходе весны над монастырём кружили серые журавли. Ила-Нава наблюдал, как они образуют три круга, как будто обводят что-то невидимое. Он подумал о колесе, о вращении, в котором нет центра, а лишь множество мгновенных осей.
Вернувшись в келью, он взял восковую дощечку и нарисовал круг. Потом второй, чуть меньше первого, а потом третий. Между окружностями остались узкие коридоры. Он провёл линию, соединяя коридоры спиралью. Получился путь, где начало совпадает с концом, а путешествующий всегда идёт от молодости к старости, от жара к остыванию, от неподвижности к новой точке, затем — снова к молодости, но на другом витке.
Принц стёр рисунок рукавом: всякая форма чужда тому, что он хотел ухватить. Но жест упорствовал в сознании, и спираль стала бродить у него внутри, как дрожжи, рождающие тихий огонь.

Через год Ила-Нава спустился в долину. Его волосы поседели внезапно, как бывает с теми, кто много видел в короткий срок. Он шёл от селения к селению, неся пустой мешок — тяжёлый только тем, что пуст. Люди пытались положить в него то зерно, то травы, он благодарил и выкладывал дары у первого безымянного креста, встреченного на пути.
Некоторые принимали его за нищего, другие — за помешанного, третьи — за пророка. Никто не мог решить, от чего у него на лице одновременно сокрушение и тихая радость. Сам он не объяснял.

Последняя сцена произошла на перекрёстке караванных дорог, где царил базар. Между рядами лежал мальчик: жар жёг его грудь. Принц коснулся лба ребёнка — и вдруг среди столпотворения увидел прежние фигуры: дряхлость, болезнь, неподвижность, отрешённость.
Тогда Ила-Нава поднял ребёнка на руки и пошёл к источнику за городскими воротами. Вода оказалась ледяной, как будто впитала все зимы мира. Он смочил виски мальчика и прошептал: «Каждый из нас — четыре истории сразу».
Мальчик открыл глаза. В них показался испуг, затем любопытство, потом — покой. Принц понял, что передает эстафету. Он опустил руки.

На закате того дня его нашли сидящим у дерева. Лицо — спокойнее спящих, кожа — ни тёплая, ни холодная. В мешке по-прежнему пусто. Караванщики расходились с чувством, что свидетелями судьбы стал каждый, но объяснить нечего.
Придворный летописец, прибывший позднее, записал: «Принц растворился в неизвестности». Однако вечером же прибыл монах Шад-Мран. Он прикоснулся к плечу покойного и тихо сказал: «Я видел столицу твоего отца: мрамор почернел, жасмин выродился. Если у смерти есть облик, он бесконечно похож на живых, только взгляд у него свободнее».
Затем он сел рядом и замолчал, пока не вышла луна. Говорят, в тот миг птица с чёрным пером и белой каёмкой описала над ними полный круг и скрылась в небе, где нет счёта кругам.