Черная полоса

Александр Гарцев
Черная полоса
Повесть



Свердловск, июнь 1990 года. Московский тракт. 14:35.

---

ГЛАВА 1. «ДЕМБЕЛЬСКИЙ АККОРД»

Автобус ЛиАЗ-677 мнётся на ухабах, как уставшая лошадь. Лёша Зорин прижимается лбом к холодному стеклу — за ним плывут панельные девятиэтажки, облепленные объявлениями «КООПЕРАТИВ “ЗАРЯ” ПРИНИМАЕТ СТЕКЛОТАРУ», очереди у универсама «Свердловский», чёрные «Волги» с шашечками такси. Пахнет в салоне бензином, дешёвым одеколоном и тревогой.

На коленях — вещмешок. Там аккуратно сложена форма, две медали «За отличие в воинской службе» и список планов, который он писал в казарме под Челябинском, когда соседи храпели, а над койкой горела лампа «летучая мышь».

Список на обрывке из блокнота «Военторга»:

1. Увидеть Наташу. Сразу.
2. Устроиться на нормальную работу. Чтобы не стыдно.
3. Купить мотоцикл. «Иж» или «Минск».
4. Жить как люди.

Лёша проводит пальцем по строчкам. Под ногтями — чёрная каёмка земли из окопов. Отмылась не до конца.

За окном — транспарант через всю дорогу: «ПЕРЕСТРОЙКА: ВРЕМЯ ВЫБИРАТЬ!» Красные буквы облупились, ветер треплет край полотнища.

— Молодой человек, вы выходите? — голос старухи с авоськой, полной свёклы.

— А? Да. Наверное.

Лёша встаёт. Ноги затекли — от Челябинска до Свердловска шесть часов, автобус битком, стоял у задней двери. Поправляет ремень — армейская привычка. Куртка гражданская, новая, купленная в военторге перед увольнением, сидит мешковато. На плечах ещё не обносилась.

Автобус останавливается у остановки «Парк Культуры». Лёша выходит. В лицо — уральский ветер, пахнущий гарью и тополиным пухом. Июнь. Солнце висит низко даже в три часа дня.

Он идёт пешком. Через сквер к улице Панфиловцев. Мимо киоска «Союзпечать» — на стенде газеты: «Уральский рабочий» с портретом Ельцина, «Вечёрка» с заголовком «Сахар — по талонам», «Правда» с тяжёлой шапкой о пленуме.

Лёша останавливается. Покупает «Уральский рабочий». Ещё пачку «Примы» — отцу.

В голове — тишина. Такая странная, без приказов, без подъёма, без «отбой — подъём». Он не знает, что с ней делать.

Дом. Хрущёвка на Вторчермете.

Подъезд пахнет кошками и жареной картошкой. Лифта нет — Лёша на третий этаж пешком. Стучит в дверь кодовым — три коротких, два длинных, как учил отец когда-то.

Дверь открывает мать.

Галина Фёдоровна в переднике в цветочек, руки в муке. Смотрит на него — и лицо у неё сначала расплывается в улыбку, а потом складывается в плач.

— Сыночек... горемычный ты мой...

Она обнимает его, пахнет ванилью и хозяйственным мылом. Лёша замирает. Не умеет обниматься в ответ — в армии не учили.

— Здравствуй, мам.

— Проходи, проходи, я пирожков напекла, с капустой, с яйцом, ты же голодный с дороги...

Он проходит в комнату.

Отец сидит за столом. Иван Степанович в растёгнутой клетчатой рубашке, щетина серая, глаза красные. Перед ним — пустые бутылки из-под портвейна «777» (три штуки) и раскрытая газета «Вечерний Свердловск» за вчерашний день. Лёша видит заголовок: «Заводы: сокращения продолжаются».

— Здорово, батя, — Лёша ставит вещмешок.

Отец поднимает голову. Молчит. Потом:

— Дембельнулся?

— Ага.

— Ну и молодец.

Отец тянется к бутылке. Наливает в гранёный стакан. Не предлагает сыну — себе.

— Салат будешь? — мать суетится у холодильника «Зил». — Оливье сделала, правда, без горошка, горошка нигде нет...

— Буду, мам.

Лёша садится. Смотрит на отца. Тот выглядит старым. Раньше — кремень, бригадир литейщиков, его боялись и уважали. Сейчас — сдутый шар.

— Ты чего не на работе? — осторожно спрашивает Лёша.

— Нет работы, — отец не смотрит на него. Пьёт. — Сократили. Как собак.

— Иван! — мать шипит из кухни. — При ребёнке!

— Какой он ребёнок? — отец поднимает голову. Глаза злые и мокрые. — Девятнадцать лет. Армию отслужил. Мужик. Скажи, мужик?

— Мужик, — тихо говорит Лёша.

— Вот и не лезь. А работа... Найду. Или не найду. Какая разница. Всё одно — собаки.

Он стучит стаканом по столу. Встаёт, шатаясь, идёт на кухню. Лёша слышит, как открывается дверца тумбочки — там отец держит заначку.

Мать заходит в комнату. Вытирает руки о передник.

— Ты не смотри, сынок, — шепчет. — Он устал. Он хороший. Просто... время такое.

— Какое время, мам?

— А такое, — она садится рядом, гладит его по руке. — Раньше всё понятно было. Завод — работа. Дом — семья. А теперь... Громов этот, начальник цеха, говорит: «рынок», «эффективность». Слов не понимаю. А люди — без зарплаты. Отец твой тридцать лет отдал, а ему — «спасибо, до свидания».

Лёша молчит. Внутри — пустота. Он ждал праздника. Армия кончилась. Он шёл домой, как в сказку.

А здесь — бутылки, газета с чёрными заголовками и мать, у которой под глазами синие круги.

— Я завтра на завод устроюсь, — говорит он. — Дядя Виктор обещал.

Мать смотрит на него с жалостью и любовью.

— Устроишься, сынок. Ты у меня молодец. Только... — она замолкает.

— Что?

— Наташа твоя... Ты звонил ей?

Лёша замирает.

— Не успел ещё.

— Ты позвони, — мать говорит слишком быстро. — Только... она, сынок... она теперь с другим. Сергей, из гаражистов. Сын начальника базы. Машина у него, квартира...

Лёша не дышит.

— Они через три недели свадьбу играют, — мать смотрит в пол. — Я думала, ты знаешь.

В комнате тихо. Слышно, как на кухне отец наливает ещё.

— Спасибо, мам, — Лёша встаёт. — Я пойду пройдусь. Ноги размять.

— А пирожки? — она хватает его за руку.

— Потом.

Он выходит. Закрывает дверь. Спускается по лестнице. На площадке второго этажа останавливается. Прислоняется лбом к холодной стене.

В голове — пусто. Потом одна мысль:

«Наверное, она ждала. Но я же не писал ей два года. Только открытки. “Привет, как дела”. Что она должна была думать?»

Он идёт дальше.

Улица Панфиловцев. Вечер.

Солнце садится за трубы завода. Небо — ржавое. Лёша идёт быстро. Не знает куда. Ноги сами несут к ДК «Россия» — там они гуляли с Наташей, там был кинотеатр, там он провожал её до подъезда и в первый раз поцеловал — в щёку, как дурак.

Подходит к афишной тумбе.

Белый лист. Типографский шрифт.

ТОРЖЕСТВЕННАЯ РЕГИСТРАЦИЯ БРАКА
Ковалёва Наталья Петровна
и
Шабуров Сергей Викторович
15 июня 1990 года в 14:00
ДК «Россия», малый зал

Лёша читает три раза.

Фамилия жениха — не его.

Он стоит. Ветер треплет его выгоревшие волосы. Из открытых окон ДК доносится музыка — Алла Пугачёва поёт «Миллион алых роз».

Он улыбается.

Улыбка выходит кривой.

— Наверное, ошибся, — говорит он вслух. Голос тихий, как шёпот. — Однофамилица какая-нибудь.

Он поворачивается и идёт прочь.

Руки в карманах куртки. В правом — обрывок со списком планов.

1. Увидеть Наташу. Сразу.

Он комкает бумагу. Не выбрасывает. Просто сжимает в кулаке.

Внутри — холод. Не тот холод, когда страшно. Тот, когда понимаешь: сказка кончилась, не начавшись.

Автобусы гремят по улице. В динамике у ларька «Союзпечать» говорит Левитан — старую запись. Завтра будет новый день. Послезавтра — другой. А сегодня Лёша стоит посреди города, который стал чужим за два года.

Он не знает главного: это только начало чёрной полосы.

Впереди — запой, подворотни, бомжи, потеря всего. И обновление, до которого нужно дойти по самому дну.

Но сейчас он просто стоит.

И слушает, как внутри него что-то ломается. Не звонко. Не больно. А так — сухо, как перегоревший предохранитель.

Щёлк.

И тишина.

ГЛАВА 2. «ОБЕЩАНИЯ И ОЧЕРЕДИ»

Свердловск, Вторчермет. Раннее утро 4 июня 1990 года. Серое небо висит над трубами завода, как свинцовая крышка. В воздухе — мелкая морось, не дождь даже, а взвесь, которая оседает на листьях тополей масляной плёнкой. Часы у ДК «Россия» показывают 7:15. Город ещё не проснулся, но очереди уже дышат в спины друг другу.

---

Лёша не спал.

Он лежал на своей узкой кровати, застеленной армейским одеялом (мать не перестилала — знала, что сыну привычнее), и смотрел в потолок. На обоях — жёлтые пятна от старых протечек. Тикают ходики с кукушкой. Кукушка сломалась ещё в восемьдесят седьмом, но мать не выкинула — «память».

В три часа ночи он вставал пить воду. На кухне горел ночник. Отец спал на раскладушке — храпел, перегаром тянуло даже из коридора. Лёша постоял, посмотрел на него. Хотел поправить одеяло. Не поправил.

В пять утра запели птицы за окном. В шесть — затарахтел первый трамвай. В семь — мать зашуршала на кухне.

— Сынок, ты встал?

— Да, мам.

— Завтракать будешь?

— Позже.

Он лежал. В руке — обрывок списка. Разгладил, снова измял. Потом сел.

На стене напротив кровати — фотография. Он и Наташа. Парк культуры, лето восемьдесят седьмого. Ей шестнадцать, ему семнадцать. Она в белом платье, он — в клетчатой рубашке, которую мать купила на рынке. Смеются. Она смотрит на него так, будто он — главный человек на земле.

Лёша смотрит на фотографию пять минут. Потом встаёт и выходит из комнаты.

— Мам, можно позвонить?

— Возьми трубку, сынок. Только у нас лимит, ты помнишь...

Он идёт в прихожую. Телефон — чёрный, дисковый, на тумбочке. Рядом — блокнот с номерами. Лёша находит: «Ковалёвы — 34-27-89».

Набирает. Диск крутится с механическим треском.

Длинные гудки.

Раз. Два. Три. Четыре.

— Алло? — голос тёти Зины, матери Наташи.

— Здравствуйте, это Лёша Зорин. Наташу можно?

Пауза. Слышно, как на заднем плане работает телевизор — утренняя программа «120 минут».

— Лёшенька, здравствуй, — голос тёти Зины становится чужим, слишком вежливым. — А Наташи нет дома. Она... она на работе. В райисполкоме. Ты знаешь, она теперь работает.

— А когда она будет?

— Не знаю, милый. У неё сейчас подготовка к свадьбе, — слово «свадьба» тётя Зина говорит быстро, как будто хочет выплюнуть. — Ты же знаешь, да? Она выходит замуж через три недели.

Лёша зажимает трубку плечом. Пальцы свободной руки гладят стену — шершавую, с пузырями краски.

— Да, знаю.

— Ты не обижайся, Лёшенька. Она ждала тебя. Год ждала. А потом... ну, жизнь. Сергей хороший человек, при должности...

— Я не обижаюсь, — говорит Лёша. — Спасибо. До свидания.

Он вешает трубку.

Стоит. Потом идёт на кухню.

Мать смотрит на него — глазами, полными жалости.

— Сынок...

— Всё нормально, мам. — Он садится за стол. Берёт кружку с чаем. — Я есть хочу.

Мать несёт пирожки. Лёша ест молча. Жуёт и чувствует только мучное на языке. Вкуса нет.

Отец выходит из комнаты. Немытый, в той же клетчатой рубашке. Садится напротив. Смотрит, как сын жуёт.

— К Наташке хотел позвонить? — голос хриплый, с утра.

— Ага.

— Не надо. — Отец берёт со стола сигарету, но не закуривает — крутит в пальцах. — Не позорься. Не бегай за ней. Уважение потеряешь.

— Какое уважение, бать? — Лёша поднимает глаза. Тёмные круги после бессонной ночи. — У меня его уже нет.

Отец молчит. Потом кивает:

— Твоя правда. Дембель — это не победа. Это начало новой войны. За место под солнцем.

Он закуривает прямо на кухне. Мать машет руками, но не ругается — привыкла.

Лёша доедает. Моет кружку. Надевает куртку.

— Ты куда? — мать.

— В собес. Надо талоны на сахар получить. И на мыло. Мам, у нас мыло есть?

— Нет, сынок. Закончилось в мае. Теперь по талонам. Две штуки на человека в месяц.

— Вот и схожу.

Он выходит.

Улица. 9:30 утра.

Морось не кончилась. Трамвайные рельсы блестят. Лужи — масляные, с радужными разводами. Лёша идёт к остановке. Мимо пятиэтажки, мимо гаражей, мимо голубятни, где старик Федя кормит птиц.

В голове — пустота. И одна фраза, которую сказал отец: «Не бегай за ней».

А он и не бежит. Он вообще не знает, куда идти.

Собес. Улица Фрунзе. 10:15.

Очередь. Конечно, очередь.

Люди стоят на крыльце, под козырьком. Бабки в платках, мужики в телогрейках, молодая мать с ребёнком на руках. Ребёнок плачет. Мать трясёт его и смотрит в одну точку.

Лёша встаёт в конец.

— Талонов не дают, — говорит ему мужик в ватнике. — Сказали — приём с одиннадцати. А мы с восьми стоим.

— Понятно, — говорит Лёша.

Он стоит. Смотрит на серое небо. Думает о Наташе. Пытается представить её с другим. Не получается. В голове — только старая картинка: она смеётся, волосы разлетаются, говорит: «Лёшка, ты дурак, но я тебя люблю».

Любила ли?

Или просто сказала?

Он не знает. Армия отучила его понимать людей. Там всё просто: приказ — выполнить, враг — уничтожить, свои — не предадут. А здесь?

Здесь тётя Зина говорит «хороший человек, при должности». И это, наверное, важнее, чем два года писем и обещаний.

— Эй, парень! — мужик в ватнике трогает его за плечо. — Ты живой?

— А? Да. Живой.

— Отошёл. Я уж думал, ты в обморок. Молодые сейчас — хиляки.

Лёша кивает. Прячет руки в карманы. В правом — всё тот же обрывок списка. Он вытаскивает его, смотрит:

2. Устроиться на нормальную работу.

Хоть это не отменила никакая Наташа.

Он сжимает бумагу. Кладёт обратно.

Очередь ползёт. В одиннадцать открывают дверь. Люди напирают. Лёшу зажимают между бабкой с хозяйственной сумкой и молодым парнем с серьгой в ухе.

— Талоны на сахар, на мыло, на спички, — объявляет тётенька в окошке. — Паспорт и справка с места жительства.

У Лёши есть паспорт. Справки нет.

— А без справки? — спрашивает он.

— Без справки — в конец очереди. Идите, молодой человек, не задерживайте.

Он выходит. Снова на крыльцо. Снова под дождь.

И тут — голос:

— Лёха! Зорин! Ты?

Он оборачивается.

Сергей «Сява» Морозов. Друг детства. В кожаной куртке, драных джинсах, с красными глазами. Улыбается — но улыбка кривая, нервная.

— Здорово, — Лёша хлопает его по плечу. — Ты какими судьбами?

— Да вот, — Сява показывает талон на сахар. — Отовариваюсь. Блин, Лёха, ты вернулся! А я думал, ты спился в армии.

— Я не пью.

— Ну и зря. — Сява оглядывается по сторонам. — Слушай, у меня кооператив. «Запчасть» называется. Детали на иномарки. Пойдёшь? Деньги платят. Не как на заводе.

Лёша смотрит на него. Сяве двадцать, но выглядит на тридцать — мешки под глазами, нервный тик.

— А что с глазами?

— А... — Сява машет рукой. — Гараж сгорел. В марте. «Иж» мой — всмятку. Соседи говорят — поджог. А кто — хрен знает. Менты не ищут.

Он достаёт пачку «Явы», закуривает. Руки дрожат.

— Так что, пойдёшь?

— Не знаю. Дядя Виктор на завод зовёт.

— На завод? — Сява смеётся. — Ты чё, с дуба рухнул? Там зарплату три месяца не платят. Отец твой вон — сократили. Мать — в столовой за копейки горбатится. А ты туда же.

— А куда?

Сява смотрит на него. В глазах — усталость, злость и какая-то детская обида.

— Не знаю, Лёха. Я сам не знаю. Мы все не знаем. — Он затягивается. — Раньше понятно было: школа — армия — завод. А теперь? Рынок, кооперативы, эти... челноки. Бабки на рынке по пять тысяч в месяц зарабатывают. А мы — дураки. Вкалываем. И ничего.

Лёша молчит.

— Ладно, — Сява бросает сигарету в лужу. — Пойду я. Талон отоваривать. Если надумаешь — приходи. «Запчасть», улица Токарей, три. Скажешь — от Сявы.

Он уходит. Быстро, сутулясь. Лёша смотрит ему вслед.

Думает:

«Мир не тот. Совсем не тот. Раньше я знал, кто я. Солдат. Потом — рабочий. А теперь?»

Он садится на скамейку у собеса. Достаёт список. Смотрит на пункт 4: «Жить как люди».

Карандашом, дрожащей рукой, дописывает:

5. Понять, как.

И тут же зачёркивает.

Бесполезно.

Вечер. Дом. 19:45.

Лёша возвращается с пустыми руками. Талоны не дали. Вместо этого он купил бутылку портвейна «777» — такую же, как у отца.

Мать смотрит на бутылку.

— Сынок... ты же не пил никогда...

— Сегодня буду, мам.

Он садится за стол. Напротив — отец. Тот молча пододвигает стакан.

— Правильно, сын. Первая любовь — она как обмотка: намотал, а потом оказалось — короткое замыкание.

Лёша наливает. Пьёт. Горло жжёт. Глаза не мокрые — сухие.

Отец стучит стаканом по столу:

— За дембель.

— За дембель, — шепчет Лёша.

Пьют молча. Мать плачет на кухне.

А за окном — морось превращается в дождь. Настоящий уральский ливень. Он стучит по подоконнику, по крышам гаражей, по ржавым трубам завода.

Город не плачет. Просто моет улицы.

Лёша наливает второй.

В голове — список. Пункт первый. Вычеркнут.

Остальные — пока нет.

ГЛАВА 3. «ИЗДАЛЕКА»

Свердловск, улица Панфиловцев. Раннее утро 5 июня 1990 года. Небо затянуто низкими облаками — такими, что кажется: до них можно дотянуться рукой. Солнце не пробивается. Город просыпается под аккомпанемент трамвайных звонков и хруста пустых бутылок, которые дворники сметают в совки. В воздухе — запах мокрого асфальта и бензина от утреннего автобуса. Тополиный пух лежит в лужах, как первый снег, который не растает.

---

Лёша проснулся от того, что голова была чужой.

Она лежала на подушке отдельно от тела — тяжёлая, гудящая, наполненная ватой. Он открыл глаза — потолок плыл. Жёлтые пятна от протечек двигались, как живые.

Вчерашний портвейн давал о себе знать мерзким привкусом во рту и дрожью в пальцах.

Он сел. Комната качнулась. На тумбочке — стакан воды, ломтик хлеба и записка матери: «Сынок, я на работу. Позавтракай. Люблю тебя. М.»

Лёша выпил воду. Хлеб не тронул.

Он встал, подошёл к окну. Дёрнул занавеску — в лицо ударил серый свет. Внизу, у подъезда, бабка с палкой гоняла голубей. Мальчишки лет десяти играли в ножички на асфальте.

За гаражами — трубы завода. Оттуда тянуло гарью. Обычное утро в Вторчермете.

Лёша оделся. Всё та же куртка, та же рубашка, которую он надел вчера. В зеркале в прихожей — чужое лицо. Худое, с тёмными кругами. Волосы стоят дыбом. Глаза — пустые.

— Красавец, — сказал он своему отражению. Голос сел после вчерашнего.

Он вышел.

Улица. 8:30 утра.

Ноги понесли его к дому Ковалёвых. Сам не понимая зачем. Просто шёл.

Пятиэтажка на улице Панфиловцев, подъезд №3. На втором этаже — балкон с цветами. Герань. Её поливала Наташина мать. Лёша стоял у подъезда, смотрел на балкон.

Занавески белые, новые. Видно, готовятся к свадьбе.

Из открытого окна — голос Аллы Пугачёвой. Та же песня: «Миллион алых роз». Как вчера у ДК.

Лёша стоял. Прохожие обходили его — молодой парень, уставившийся на балкон, никому не был нужен.

«Можно подняться. Постучать. Сказать: “Наташа, я вернулся. Я тебя люблю. Давай всё отменим”».

Он сделал шаг к подъезду.

Остановился.

Вспомнил отца: «Не позорься».

Вспомнил тётю Зину: «Хороший человек, при должности».

Вспомнил, как сам не писал ей два года. Только открытки. «Привет, как дела». «У нас тут учения». «Скоро увидимся».

Два года. Она ждала. Говорят, ждала. А он? Он воевал с учебными целями и думал, что любовь — это как приказ: раз отдал, значит, исполнено.

Он повернулся и пошёл прочь.

Не к дому. К заводу.

Проходная «Уралсельмаша». 9:15.

Троллейбус №7 довёз до остановки «Заводоуправление». Лёша вышел — и в нос ударил запах. Тот самый, который он помнил с детства: смесь горячего металла, мазута, окалины и пота.

Над цехами — дым. Не чёрный, а белесый, пар. Завод дышал.

У проходной — очередь. Люди в спецовках, с сумками, с термосами. Курят, переговариваются.

Лёша подошёл к турникету. Охранник — дядька с красным носом и бляхой «ВОХР» — поднял голову:

— Ты куда, парень?

— Мне бы дядю Виктора найти. Зорина Виктора Павловича. Он электрик.

— А ты кто?

— Племянник. С армии вернулся.

Охранник покрутил ус. Потом кивнул:

— Жди у проходной. Сейчас смена идёт. Увидишь.

Лёша отошёл к стене. Прислонился спиной к бетону. Смотрел, как рабочие заходят в проходную. Лица — уставшие, серые. Кто-то улыбается, кто-то идёт с опущенной головой.

За десять минут он увидел, как два мужика в спецовках начали спорить у турникета:

— Говорю тебе, Громов сказал — сокращение.

— Врёшь.

— Сам увидишь. Литейку закрывают наполовину.

— Да пошёл ты...

Они скрылись за проходной. Лёша проводил их взглядом.

«И здесь то же самое. Везде — одно».

— Лёшка.

Голос за спиной.

Он обернулся.

Дядя Виктор. Высокий, сутулый, в промасленной куртке. Шрам над бровью — белесый, старый. В зубах — «Беломор». Он смотрел на племянника без улыбки. Но глаза — тёплые.

— Привет, дядь Вить.

— Привет, дембель. — Виктор выпустил дым в сторону. — Надолго?

— Насовсем.

— Это вряд ли. Но давай пока. — Он повернулся к проходной. — Пошли. Пропуск тебе сделаем. Только сразу скажу: зарплаты нет. Работа есть. Денег нет.

— А я не за деньгами, — сказал Лёша.

Виктор остановился. Посмотрел на него — долго, внимательно.

— А за чем?

— Не знаю. За смыслом.

Дядя усмехнулся. Сплюнул сквозь зубы.

— На заводе смысла нет. Есть ток. Есть схема. Есть люди, которые держатся. А смысл — это ты сам придумаешь. Или не придумаешь.

Он зашёл в проходную. Лёша — за ним.

Цех. 10:00.

Первый раз после армии Лёша услышал шум производства. Не тот учебный, на стрельбищах, а настоящий — низкочастотный гул трансформаторов, звон рельсов, сирены кранов.

Они шли по главному коридору. Слева — литейка. Оттуда — жар, как из печки. Справа — механический. Стук прессов, визг резцов.

Лёша вертел головой. Дядя Виктор шёл быстро, не оглядываясь.

— У нас участок — распределительные щиты, силовые кабели, автоматика. — Виктор говорил на ходу, не оборачиваясь. — Делаем всё: от лампочки в сортире до подстанции. Будешь помогать. Сначала — учеником. Потом — посмотрим.

— А как же разряд?

— А разряд — это когда ток поймёшь. Не буквы в книжке, а как он живёт. В кабеле, в трансформаторе, в человеке.

Виктор остановился у железной двери с табличкой «Электроцех. Посторонним вход воспрещён». Отпер ключом.

Внутри — запах озона, горячего текстолита и машинного масла. Щиты — чёрные, с рядами автоматов, рубильников, пакетников. Лампы ДРЛ гудят на потолке.

Лёша выдохнул.

Здесь было правильно. Всё по схеме. Всё на своих местах. Ток идёт по проводам. Автоматы защищают от перегрузки. Рубильники — включают и выключают.

— Нравится? — спросил Виктор.

— Да, — честно сказал Лёша.

— Запомни это чувство. Через месяц оно пройдёт. — Дядя бросил окурок в банку с песком. — Ладно. Сегодня — знакомство. Завтра — работа. А сейчас иди домой. Отдыхай. Завтра в восемь у проходной. Не опаздывать.

Лёша кивнул. Повернулся, чтобы уйти.

— Стой, — Виктор окликнул. — Ты чего такой? Как будто похороны вчера были.

Лёша помолчал.

— Наташа замуж выходит.

— А-а-а, — протянул дядя. — Понятно. — Он достал новую папиросу, прикурил от зажигалки «Зиппо». — Слушай, Лёшка. Я тебе как электрик скажу. В жизни, как в схеме: если контакт плохой — искрит. Если искрит — будет пожар. Лучше разомкнуть цепь, чем гореть. Понял?

— Понял.

— Не понял. Но поймёшь. Иди.

Лёша вышел.

Вечер. Набережная Исети. 20:30.

Он не пошёл домой. Бродил по городу. Вышел к набережной. Исеть — чёрная, масляная, в ней отражаются огни моста.

На скамейке — влюблённая пара. Обнимаются. Девушка смеётся. Парень что-то шепчет ей на ухо.

Лёша отвернулся.

Пошёл дальше. К ДК «Россия».

Снова афиша. Те же буквы. Та же дата. 15 июня.

Он смотрел на неё пять минут. Потом аккуратно, как будто боялся повредить, оторвал уголок. Маленький клочок бумаги с буквой «К» — первая буква её фамилии.

Положил в карман. Рядом со списком.

Дома, в своей комнате, при свете настольной лампы, он достал список. Дописал новый пункт:

6. Не ходить мимо её дома.

И сразу зачеркнул.

Потому что знал — завтра опять пойдёт.

Ночь. 23:50.

Лёша лежал в темноте. Не спал. Слушал, как отец храпит на кухне. Мать возится на кухне — моет посуду, тихо, чтобы не разбудить.

Он думал о завтрашнем дне. О заводе. О щитах и кабелях. О дяде Викторе, который сказал: «Лучше разомкнуть цепь, чем гореть».

«А если я уже горю?» — подумал Лёша.

Ответа не было.

За окном — тишина. Только редкие машины. И где-то далеко — собачий лай.

Город спал. Завод не спал. Ток шёл по проводам. А Лёша лежал и чувствовал, как внутри него что-то тлеет. Не искрит. Не горит. Тлеет.

И он не знал — это начало пожара или конец.


ГЛАВА 4.

Свердловск, Вторчермет. Утро 6 июня 1990 года. Солнце пытается пробиться сквозь тучи, но у него не получается — небо остаётся молочным, тяжёлым, как простыня перед стиркой. Ветер стих. Тополя замерли. Даже собаки не лают. Город затаился в предчувствии грозы, которая так и не придёт. Тишина давит на уши. В такой день хочется лежать и смотреть в потолок. Лёша так и делает.

---

Он не пошёл на завод.

Вместо будильника его разбудила тошнота. Резкая, подкатившая к горлу, как только он открыл глаза. Лёша вскочил, пробежал в туалет, его вырвало — жёлчью, потому что есть было нечего.

Он стоял на коленях перед унитазом, держась за холодный фаянс, и смотрел, как стекает по белому кафелю горькая жидкость. Потом вытер рот рукавом. Встал. Увидел себя в зеркале.

Бледный. Глаза красные. На щеке — след от подушки, полосатая.

— Доброе утро, — сказал он себе. Голос прозвучал как чужой.

Он умылся. Долго, до скрипа. Тёр лицо ладонями, будто хотел снять с него старую кожу.

На кухне — пусто. Мать ушла на работу рано, в шесть утра. Отец спал на раскладушке, укрывшись старым одеялом. Рядом — пустая бутылка из-под портвейна.

Лёша постоял, посмотрел на отца. Тот всхрапнул, перевернулся на бок. Лицо — серое, небритое, губы пересохшие.

«Я таким стану?» — подумал Лёша.

И сразу отогнал мысль.

Он вернулся в свою комнату. Лёг на кровать. Взял с тумбочки список. Развернул.

Пункт 2: «Устроиться на нормальную работу».

Сегодня он должен был выйти в цех. В восемь утра. Сейчас — половина восьмого.

«Я успею», — подумал он.

Не встал.

Тело не слушалось. Как будто кто-то придавил его к кровати невидимой плитой. Лёша знал это чувство — в армии такое бывало после ночных дежурств. Но тогда был приказ. А сейчас?

Сейчас не было ни приказа, ни командира, ни даже сержанта, который пнёт и скажет: «Зорин, подъём!»

Он лежал.

Потом сел. Потом снова лёг.

В голове завелись голоса. Не галлюцинации — хуже. Собственные мысли, которые спорили друг с другом.

«Надо встать. Дядя Виктор ждёт».

«А зачем? Зарплаты всё равно нет».

«Не в деньгах дело».

«А в чём? В том, чтобы как отец — тридцать лет, а потом “спасибо, до свидания”?»

«Ты же хотел жить как люди».

«А кто такие “люди”? Те, кто в очередях стоит? Те, кто с талонами? Те, у кого жених с машиной?»

Лёша закрыл глаза. Зажал уши ладонями. Но голоса были внутри.

Он пролежал так час. Может, два. Время потеряло форму.

Встал, когда услышал, как хлопнула дверь — отец ушёл. Куда — неизвестно. Может, искать работу. Может, в магазин.

Лёша оделся. Вышел.

Двор. 10:30.

Скамейка у подъезда. Лёша сел, достал сигареты. Закурил — хотя не курил в армии. Дым попал не в то горло, он закашлялся. Но докурил до конца.

Мимо прошла старуха с авоськой.

— Молодой человек, нечего тут сидеть. Бездельников развелось.

Лёша не ответил.

Он смотрел на качели. Ржавые, с оторванной цепью. На них они с Наташей качались, когда им было по двенадцать. Она кричала: «Выше, Лёшка, выше!» — а он боялся, что она упадёт.

«Где она сейчас?»

Он знал где. На работе. В райисполкоме. Печатает бумажки. А вечером пойдёт с Сергеем выбирать обручальные кольца.

Лёша закурил вторую.

Пальцы дрожали. Не от холода — от напряжения. Внутри всё сжалось в комок. Где-то в груди, под рёбрами, жил страх. Непонятный, безликий. Не страх смерти — страх завтрашнего дня.

«Что я буду делать? Куда идти? Зачем просыпаться?»

Он не знал ответов.

Остановка. 11:45.

Лёша сел в трамвай. Не знал, куда едет. Просто зашёл в первый вагон.

Трамвай был старый, дребезжащий. В салоне — бабки с сумками, студент с учебником, женщина с ребёнком. Все — свои, чужие, никакие.

Лёша смотрел в окно. Мимо плыли улицы. Универсам «Свердловский» — очередь у входа. Киоск «Союзпечать» — газета «Уральский рабочий» с заголовком: «Кооперативы: помощь или спекуляция?». Рынок — толпы, челноки с сумками.

Он вышел на остановке «Площадь 1905 года». Не потому, что хотел — просто трамвай дальше не шёл.

Площадь. Памятник Ленину. Голуби. Дети с мороженым.

Лёша постоял, посмотрел на вождь. Тот указывал рукой куда-то вдаль. Может, в светлое будущее. Может, просто в сторону обкома.

— Дай закурить, парень.

Голос — сиплый, надорванный.

Лёша обернулся.

Мужик лет пятидесяти, в телогрейке, с грязными руками. Лицо опухшее, глаза мутные. Пахло от него перегаром и немытым телом.

— Дай, не жалко, — повторил мужик.

Лёша протянул пачку. Мужик взял две — быстро, ловко.

— Спасибо, сынок. — Он уже уходил, но остановился. — Ты чего такой? Потерял чего?

— Да так, — сказал Лёша.

— Девку? — мужик усмехнулся. — Э, молодой, девок много. А жисть одна. Не парься.

Он ушёл, шаркая стоптанными ботинками.

Лёша смотрел ему вслед. Думал: «Я такой же через двадцать лет?»

И снова отогнал мысль.

ДК «Россия». 13:20.

Ноги принесли его сюда. Снова.

Он стоял у афиши. Той самой. 15 июня. Через девять дней.

Лёша смотрел на буквы, и буквы расплывались. Он потёр глаза — нет, не плакал. Просто устал.

Из открытого окна ДК доносилась музыка. Репетиция оркестра. Играли марш Мендельсона. Тот самый, под которым венчаются.

Лёша закрыл глаза.

Представил: Наташа в белом платье. Фата. Цветы. И другой — Сергей, которого он никогда не видел, но ненавидел всей душой.

«А если бы я вернулся на год раньше?»

«А если бы писал ей каждую неделю?»

«А если бы не уходил в армию?»

Сотня «если». Ни одного ответа.

Он открыл глаза. Достал из кармана клочок бумаги — тот самый, с буквой «К», который оторвал вчера. Понюхал. Бумага пахла типографской краской. Ничем Наташиным.

Он хотел её выбросить. Рука не поднялась.

Положил обратно.

Вечер. Квартира Зориных. 19:00.

Мать пришла с работы. Увидела сына на кухне — он сидел за столом, пил чай с баранками.

— Ты на завод-то ходил? — спросила она, снимая пальто.

— Нет, — сказал Лёша. — Не пошёл.

— А дядя Виктор звонил. Спрашивал, где ты.

Лёша молчал.

— Сынок, — мать села рядом, взяла его за руку. Рука у неё была тёплая, шершавая — вся в мозолях от столовской работы. — Ты скажи мне. Ты из-за Наташи?

— Не знаю, мам. Наверное.

— Горемычный ты мой, — она погладила его по голове. — Пройдёт. Всё проходит.

— А если не проходит?

Мать не ответила. Только вздохнула и пошла на кухню — греть ужин.

Отец пришёл в восемь. Трезвый. Это было странно.

Он сел напротив Лёши, положил на стол смятый конверт.

— Вот. Заявление. В кооператив. Меня берут разнорабочим. Платят — копейки, но хоть что-то.

— Поздравляю, бать, — сказал Лёша.

Отец кивнул. Посмотрел на сына.

— А ты чего? Скис?

— Нормально всё.

— Врёшь, — отец покачал головой. — Я тебя знаю. Ты когда врёшь — у тебя левое плечо выше правого. Смотри.

Лёша посмотрел на свои плечи. Действительно — левое выше.

Он опустил плечо. Сказал:

— Я завтра пойду на завод. Обязательно.

— Ну-ну, — отец встал. — Верю. Пойду, лягу. Устал.

Он ушёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся храп.

Лёша сидел один. Пил чай. Баранка крошилась в пальцах.

Он думал о дяде Викторе. О том, что подвёл его. О том, что не пришёл в первый же день.

«Какой из меня рабочий?»

«Какой из меня человек?»

«Кто я вообще?»

Вопросы висели в воздухе, как те тучи, которые не могли пролиться дождём.

Ночь. 23:00.

Лёша не ложился. Сидел у окна в своей комнате. Смотрел на двор. Фонарь мигал — контакт плохой.

Он вспомнил слова дяди: «Если контакт плохой — искрит. Если искрит — будет пожар».

«А я искрю?»

Он поднёс руку к лампе. Включил. Выключил. Включил.

Свет мигал.

Как и он сам.

Лёша достал список. Посмотрел на пункт 6 — зачёркнутый: «Не ходить мимо её дома».

Он взял ручку. Написал новый пункт:

7. Завтра пойти на завод. Обязательно. Иначе я пропал.

Потом подумал и добавил:

8. Не пить. Никогда. Ни за что.

Он посмотрел на два новых пункта. Понял, что оба нарушит. И не сегодня — завтра.

Но сейчас ему стало легче. Бумага терпит всё. Даже обещания, которые не сдержишь.

Он лёг. Закрыл глаза.

Перед сном подумал о Наташе. Представил её лицо — чёткое, с чёлкими скулами и подведёнными глазами.

«Ты счастлива?» — мысленно спросил он.

Она не ответила. Она была только картинкой. А картинки не разговаривают.

Лёша уснул. И ему приснился цех. Горели лампы. Ток шёл по проводам. А он стоял у щита и не мог найти рубильник, который всё это выключит.

ГЛАВА 5. «СХЕМА»

Свердловск, территория завода «Уралсельмаш». Раннее утро 7 июня 1990 года. Небо наконец-то прорвало — с ночи шёл мелкий, нудный дождь, который к утру превратился в туман. Белая пелена стелеться над цехами, скрывает трубы, делает очертания зданий призрачными. Воздух — влажный, тяжёлый, пахнет окалиной и мокрым бетоном. Под ногами — лужи с масляными разводами. В такую погоду не хочется работать. Хочется спать. Или пить. Лёша хочет и того, и другого, но он пересиливает себя.

---

Он пришёл в 7:45.

Стоял у проходной, мокрый, без зонта. Куртка промокла насквозь, волосы слиплись, вода стекала за шиворот. Он не чувствовал холода. Внутри было пустое, выстуженное место, которое не могла согреть никакая одежда.

Вчерашние обещания — «завтра пойду на завод» — дались ему ценой бессонной ночи. Он лежал, смотрел в потолок, считал до ста, потом до тысячи. В голове крутилась одна и та же пластинка: «Ты должен. Ты обещал. Ты не можешь сломаться в первый же день».

Он не сломался. Но и не собрался.

Просто встал. Одел мокрую куртку — другую не было. Вышел. И пошёл.

Дядя Виктор ждал его у турникета. С «Беломором» в зубах, с блокнотом в нагрудном кармане. Он посмотрел на Лёшу, на его мокрую куртку, на синие круги под глазами.

— Проспал? — спросил он.

— Не ложился, — честно сказал Лёша.

— Понятно. — Виктор кивнул на проходную. — Пошли. Пропуск тебе сделали. Будешь числиться учеником электромонтёра. Третий разряд дадим через месяц, если не сопьёшься.

— Я не пью, — сказал Лёша. И вспомнил вчерашний портвейн. И то, как его вырвало утром.

Виктор ничего не сказал. Только сплюнул в сторону.

— За мной.

Электроцех. 8:15.

Туман внутри цеха был свой, особенный. Пахло горячим железом, машинным маслом и ещё чем-то сладковатым — Лёша не мог определить чем. Потом понял: это горелая изоляция. Старый кабель, который дымился под нагрузкой.

Виктор провёл его мимо распределительного щита — чёрной махины с десятками рубильников, вольтметров, амперметров. Стрелки дрожали, лампочки горели зелёным и красным.

— Это РУ-0,4. Распределительное устройство на 380 вольт. — Виктор говорил спокойно, без пафоса. — Сюда приходит питание с подстанции. Отсюда — расходится по цехам. Если здесь что-то случится — завод встанет. Понял?

— Понял, — сказал Лёша.

— Ничего ты не понял. — Виктор открыл шкаф. За дверцей — клеммники, провода, пучки кабелей. — Смотри. Это фаза А. Это фаза В. Это фаза С. Ноль — отдельно. Земля — отдельно. Если перепутаешь — убьёшь человека. Или себя. У нас в прошлом году так двое сгорели. Молодые, как ты. Самонадеянные.

Лёша смотрел на провода. Они были чёрными, толстыми, с медными наконечниками. Ему показалось, что они живые — пульсируют, дышат.

— Можно потрогать? — спросил он.

— Только изоляцию. И смотри, чтобы токоведущие части не задел. — Виктор достал из кармана мультиметр. — Вот это — твой друг. Покажет напряжение, сопротивление, целостность цепи. Пользоваться умеешь?

— В армии учили.

— Армия — это одно. Завод — другое. — Виктор включил мультиметр, приставил щупы к клеммам. Прибор пискнул. — Видишь? Есть контакт. Ток пошёл. Если не пищит — значит, разрыв. Ищи, где порвалось.

Лёша кивнул. Взял мультиметр в руки. Прибор был тёплым, как живой.

Виктор посмотрел на него, прищурился.

— Ты чего такой? На себя не похож. В армии, говоришь, медали получил? С отличием?

— Ага.

— А здесь сидишь, как в воду опущенный. — Виктор закурил новую папиросу — прямо в цехе, несмотря на запрет. — Из-за девки?

Лёша промолчал.

— Значит, из-за девки. — Виктор выпустил дым в потолок. — Слушай, Лёшка. Я тебе как наставник говорю. Ты сейчас на распутье. Либо ты сопьёшься, как твой отец, либо станешь мужиком. Третьего не дано.

— А мать? — спросил Лёша. — Она же держится.

— Мать — баба. У них по-другому. Они могут плакать и держаться. Мы — нет. Мы либо пьём, либо работаем. — Виктор потушил папиросу о подошву ботинка. — Выбирай.

Лёша сжал мультиметр. Прибор пискнул от его хватки.

— Я выбрал, — сказал он. — Я здесь.

— Посмотрим, — сказал дядя.

Литейный цех. 10:00.

Виктор повёл его на обход. Сказал: «Новичок должен видеть, где работает его ток».

Литейка встретила их жаром. Печи — огромные, футерованные кирпичом, внутри — расплавленный металл. Пламя вырывалось, когда загружали шихту. Рабочие — в брезентовых робах, в очках-«консервах», с длинными ковшами. Лица — красные, потные, злые.

Лёша остановился у плавильной печи №3. Жар ударил в лицо, как из открытой духовки. Он зажмурился.

— Это сталеплавилка, — сказал Виктор. — Температура — тысяча шестьсот. Если упадёшь — даже крикнуть не успеешь. Испаришься.

— Зачем вы это делаете? — спросил Лёша, не открывая глаз.

— Что именно?

— Работаете в таком аду.

— А кто будет? — Виктор усмехнулся. — Интеллигенты? Они в институтах сидят. А мы — рабочие. Нам привычно.

Лёша открыл глаза. Посмотрел на людей у печи. Один из них — пожилой, с седой щетиной — снял очки, вытер лицо рукавицей. Увидел Лёшу, кивнул.

— Новенький?

— Да, — сказал Виктор. — Мой племянник. Из армии.

— Из армии — это хорошо, — мужик усмехнулся. — Там хоть дисциплине учат. А то наши молодые — шабашники. На завод — носом не кажут. В кооперативы подались.

— А вы почему не ушли? — спросил Лёша.

Мужик посмотрел на него. Глаза — выцветшие, усталые.

— Потому что я этот завод строил. В сорок пятом, сразу после войны. Каждый кирпич здесь — мой. Или ты думаешь, я брошу свою жизнь?

Лёша не знал, что ответить.

Они пошли дальше. За литейкой — формовочный участок. Пахло песком, смолой, чем-то кислым. Рабочие трамбовали формы для отливок. Работа монотонная, тяжёлая.

— Вот здесь отец твой работал, — сказал Виктор. — Тридцать лет. Бригадиром. А теперь — сократили. Как старую мебель.

Лёша смотрел на пустое место у формовочного стола. На доске висела табличка: «Бригадир — Зорин И.С.». Имя зачёркнуто чёрным маркером.

— За что? — спросил он.

— Ни за что, — сказал Виктор. — Просто система. Раньше — план. Теперь — рынок. Отцу не вписался. Старый, говорит Громов, неэффективный. А кто эффективный? Молодые, которые на три стороны работают? Которые за копейки удавятся?

Виктор замолчал. Достал новую папиросу, но не закурил — покрутил в пальцах.

— Ты, Лёшка, главное запомни: завод не умрёт. Он переродится. А мы — либо умрём, либо переродимся вместе с ним. Понял?

— Понял, — сказал Лёша.

Внутри у него всё сжалось. Не от страха. От тяжести. Он вдруг понял, что завод — это не просто работа. Это судьба. Тысячи людей, которые вплели свои жизни в эти стены. И теперь их выплёвывают, как шлак из печи.

«А я? Я тоже буду шлаком?»

Обед. 12:30.

Заводская столовая. Запах щей, котлет, компота. Мать работает за раздачей — в белом халате, в колпаке. Увидела сына, улыбнулась, но глаза остались грустными.

— Сынок, ты пришёл!

— Мам, я работать устроился.

— Я знаю, Виктор сказал. — Она налила ему тарелку супа, положила котлету с пюре. — Ешь. Ты бледный.

Лёша сел за столик. Рядом — рабочие из его цеха. Молчаливые, уставшие. Кто-то читал «Вечерний Свердловск», кто-то просто смотрел в одну точку.

Он ел суп. Вкуса не чувствовал. Но мать смотрела, и он делал вид, что ест с аппетитом.

— Лёша, — мать подошла ближе, шепотом. — Ты Наташе не звонил больше?

— Нет, мам.

— И не надо, — она коснулась его плеча. — Забудь. Она не та, кем ты её считал.

— А кем я её считал?

— Доброй, — мать вздохнула. — А она — обычная. Хочет жить хорошо. Как все.

«Как все», — подумал Лёша. — «А я — не как все?»

Он доел. Поблагодарил мать. Вышел из столовой.

Вечер. Проходная. 17:00.

Первый рабочий день кончился. Лёша стоял у проходной, смотрел, как рабочие расходятся по домам. Лица — уставшие, но довольные. Смена кончилась. Завтра — новая.

Дядя Виктор подошёл сзади, хлопнул по плечу.

— Ну как?

— Нормально, — сказал Лёша.

— Врёшь, — Виктор усмехнулся. — Левое плечо выше правого.

Лёша опустил плечо.

— Слушай, — Виктор достал из кармана ключи. — У меня гараж в ГСК «Энергетик». Если хочешь — приходи. Научишься паять, проводку делать. Может, мотоцикл купим, отремонтируем. Отвлечёшься.

— Спасибо, дядь Вить.

— Не за что. — Виктор закурил. — Ты главное — не кисни. Жизнь — она как кабель. Если его не гнуть, он сломается. А если гнуть — выдержит.

Он ушёл. Лёша остался.

Смотрел на туман, который к вечеру сгустился, стал белым и плотным, как вата.

Достал список. Проверил пункт 7: «Завтра пойти на завод» — зачеркнул. Сделано.

Пункт 8: «Не пить. Никогда. Ни за что» — пока держится.

Он сложил список. Положил в карман.

Пошёл домой.

По пути зашёл в гастроном. Купил бутылку портвейна «777».

Не для себя. Для отца.

Но когда вышел из магазина, свернул в арку. Сегодня отец был трезвый. Не с кем было пить.

Лёша открыл бутылку. Сделал глоток. Горло обожгло.

«Я не пью, — подумал он. — Это просто... снять напряжение».

Сделал второй. Третий.

Бутылка опустела наполовину.

Он прислонился к стене. Закрыл глаза.

Туман обволакивал его, как вата. Тёплый, влажный, нестрашный.

— Эй, парень, — голос сбоку. — Слабо?

Лёша открыл глаза. Перед ним стоял тот самый мужик с площади. В телогрейке, с мутными глазами. Протягивал руку.

— Дай, а? Я ж тебя вчера угостил.

Лёша отдал бутылку. Мужик допил, крякнул.

— Молодец. Из тебя выйдет толк. — Он похлопал Лёшу по плечу грязной рукой. — Бывай.

И исчез в тумане.

Лёша постоял ещё минуту. Потом пошёл домой.

В голове шумело. Не от выпитого — от мыслей.

«Я не такой, как они», — думал он. — «Я не буду пить. Я не стану бомжом. Я не сломаюсь».

Но внутри, где-то глубоко, другой голос шептал:

«Ты уже сломался. Ты просто не заметил, как это случилось».

Дом. 19:30.

Мать открыла дверь. Увидела его красные глаза, услышала запах.

— Сынок... ты пил?

— Чуть-чуть, мам. — Он прошёл в комнату. Лёг на кровать. — Устал.

Она села рядом. Погладила по голове.

— Горемычный ты мой...

— Всё будет хорошо, мам, — сказал Лёша. — Я справлюсь.

Он закрыл глаза.

И ему показалось, что он слышит, как где-то далеко, в цехе, гудит трансформатор. Ток идёт по проводам. А он лежит и не может пошевелиться.

Потому что внутри — короткое замыкание.

А предохранители уже сгорели.


ГЛАВА 6. «ЛИТЕЙНЫЙ ЦЕХ»

Свердловск, завод «Уралсельмаш». Раннее утро 10 июня 1990 года. После трёх дней мелкого нудного дождя наконец выглянуло солнце. Оно висело низко, оранжевое, как раскалённая заготовка, и светило прямо в глаза, когда Лёша подходил к проходной. Воздух после дождя стал чистым, прозрачным, даже запах гари казался не таким удушающим. Но Лёша этого не замечал. Он шёл, опустив голову, сжимая в кармане завёрнутый в газету бутерброд, который мать сунула ему на прощание. Дома он оставил список — на тумбочке. Потому что понял: список не помогает. Ничего не помогает.

---

Внутри цеха солнце не проникало. Здесь был свой климат — вечные сумерки, подсвеченные оранжевым пламенем печей и зелёными лампочками на щитах. Лёша стоял у распределительного щита РУ-0,4 и смотрел на схему. Буквы, цифры, стрелки — они плыли перед глазами.

Он не спал третью ночь.

Не то чтобы бессонница — он ложился, закрывал глаза, и сразу проваливался в какую-то тягучую полудрёму, где мысли перемешивались с обрывками снов. Наташа в белом платье. Отец с бутылкой. Дядя Виктор с папиросой. Все они говорили одно и то же: «Ты не справишься».

Он просыпался в холодном поту. И больше не засыпал.

Сегодня, встав в пятом часу, он долго стоял перед зеркалом. Смотрел на своё отражение — бледное, с провалившимися щеками. Потом умылся, побрился — в первый раз за три дня. Лезвие скользило по сухой коже, оставляя порезы. Он не чувствовал боли.

— Лёша! — голос дяди Виктора вырвал его из размышлений. — Ты где витаешь? Фазу на третий станок подал?

— Сейчас, — сказал Лёша.

Он взял мультиметр, проверил напряжение. Щупы коснулись клемм — прибор пискнул. Есть контакт.

— Готово, — сказал он.

Виктор подошёл, посмотрел на его работу. Кивнул.

— Молодец. Теперь на литейку. Там автомат сдох. Нужно заменить.

— Один?

— Один. Я занят. Справишься.

Это был не вопрос. Это был экзамен.

Лёша взял сумку с инструментами. В ней — новый автомат, отвёртки, пассатижи, изолента. Пошёл.

Литейный цех. 9:30.

Жар ударил в лицо, как только он открыл дверь. Литейка гудела, дышала, жила. Плавильные печи — три штуки — работали на полную мощность. Рабочие в брезенте сновали между ними, как муравьи.

Лёша нашёл нужный щит — в углу, у формовочного участка. Автомат выбило — рубильник висел в нижнем положении. Он отключил вводной автомат, проверил отсутствие напряжения — мультиметр молчал. Хорошо.

Начал откручивать крепления. Пальцы скользили — потные, дрожащие. Винт выпал, покатился по бетонному полу. Лёша нагнулся, полез под щит. Темно, пыльно, пахнет мышами.

— Эй, ты чего там? — голос сверху.

Лёша вылез. Перед ним стоял мужик в промасленной спецовке. Лицо красное, глаза злые.

— Автомат меняю, — сказал Лёша.

— А где старый?

— Снял.

— А новый где?

— В сумке.

— Так ставь давай. У нас план горит. Без света формовка встанет.

Лёша полез в сумку. Новый автомат — тяжёлый, чёрный. Он приладил его на место, начал закручивать винты. Руки тряслись. Один провод плохо зафиксировался — он дёрнул, потянул сильнее. Изоляция треснула.

— Ты осторожнее! — мужик шагнул ближе. — Убьёт же!

— Всё нормально, — сказал Лёша, хотя внутри всё сжалось.

Он заизолировал трещину, затянул винты. Включил вводной автомат. Напряжение пошло — мультиметр пискнул.

— Готово, — сказал он.

Мужик посмотрел на него. Покачал головой.

— Ученик, да?

— Ага.

— Видно. — Мужик ушёл, не поблагодарив.

Лёша стоял у щита. Руки дрожали крупной дрожью. Он сунул их в карманы — чтобы никто не видел.

Внутри — пустота. И страх. Не перед током. Перед тем, что он не справится.

«А если бы я ошибся? Если бы фазу на корпус замкнуло? Если бы убило кого-то?»

Он закрыл глаза. Прислонился лбом к холодному металлу щита.

— Парень, ты живой?

Он открыл глаза.

Девушка. Лет девятнадцати, в спецовке, но спецовка на ней сидела не как на других — не мешком, а ладно, по фигуре. Тёмные волосы собраны в хвост, глаза — серые, внимательные. В руках — книга. Не журнал, не газета — книга. Лёша разглядел обложку: Бродский. «Часть речи». Самиздат, на папиросной бумаге.

— Живой, — сказал он.

— А чего щит обнимаешь? — Она улыбнулась. Не насмешливо — тепло. — Признавайся, первый день?

— Шестой, — сказал Лёша.

— А выглядишь как в первый, — она села на ящик рядом. — Я Лена. Соколова. На конвейере работаю.

— Зорин. Лёша. Электрик.

— Значит, электрик, — Лена кивнула. — А чего такой потерянный? Девушка бросила?

Лёша вздрогнул.

— Откуда ты...

— У всех так, — Лена пожала плечами. — Приходят, работают, а внутри — пусто. Потом или напиваются, или уходят. Или остаются. — Она открыла книгу. — Хочешь, почитаю?

— Что?

— Не знаю. Что душе угодно. Вот, например:

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать».

Лёша не понял смысла. Но почему-то стало легче.

— Ты это... — он запнулся. — Ты зачем мне это читаешь?

— А ты зачем щит обнимаешь? — Лена закрыла книгу. — Каждый ищет опору. Кто-то в Боге, кто-то в бутылке, кто-то в стихах. А ты в чём?

— Не знаю, — честно сказал Лёша.

— Вот и найди, — Лена встала. — Пока ищешь — не пропадёшь. А перестанешь — всё, труба.

Она ушла так же внезапно, как и появилась. Лёша остался один.

Смотрел на щит. На новый автомат. На свои руки, которые уже не дрожали.

«Найти опору», — подумал он. — «А где её искать?»

Обед. Заводская столовая. 12:00.

Лёша сидел за столиком, жевал котлету без вкуса. Мать принесла компот, поставила перед ним.

— Сынок, ты сегодня сам не свой.

— Устал, мам.

— Ты по ночам не спишь. Я слышу. Ходишь по комнате.

Лёша промолчал.

— Может, к врачу сходить? Валерьянки попить?

— Мам, я нормально.

— Не нормально, — мать села рядом. — Ты на себя посмотри. Ты — тень. Весь в отца пошёл.

Лёша поднял голову.

— Что значит — в отца?

Мать испугалась. Замахала руками.

— Да ничего, сынок. Я так. Просто переживаю.

— Не надо переживать, — Лёша встал. — Я справлюсь.

Он вышел из столовой.

«В отца», — стучало в голове. — «Такой же слабак? Такой же неудачник?»

Он зашёл в туалет. Посмотрел в зеркало. Бледное лицо. Красные глаза. Тёмные круги.

Да. Похож.

Он ударил кулаком по стене. Боль обожгла костяшки.

— Нет, — сказал он своему отражению. — Я не буду таким.

Но отражение не ответило.

Вечер. Проходная. 17:30.

Смена кончилась. Лёша вышел за ворота. Солнце уже садилось — огромное, красное, как раскалённый диск. Над городом висела позолота.

Дядя Виктор догнал его у автобусной остановки.

— Как автомат?

— Поставил.

— Надёжно?

— Надёжно.

— А провод что треснул?

Лёша замер.

— Откуда вы знаете?

— Литейщик пожаловался. Сказал: «Приходил твой ученик, чуть цех не спалил».

— Неправда, — сказал Лёша. — Я заизолировал.

— Верю, — Виктор закурил. — Но на будущее: если сомневаешься — переделывай. Лучше два раза сделать, чем один раз — и труп.

Он выпустил дым.

— А девчонку ты видел? Ленку?

— Видел.

— Хорошая девка. Умная. Книжки читает. Только гордая. — Виктор усмехнулся. — Но тебе не до неё сейчас. Тебе бы себя в порядок привести.

Лёша кивнул.

Подошёл автобус. Он сел, прижался лбом к стеклу. За окном проплывали улицы. Люди. Дома. Очереди у универсамов.

Он достал список. Посмотрел на пункт 8: «Не пить».

Сегодня он не пил. Но внутри было такое чувство, будто он всё равно пьян. Пьян от усталости, от страха, от бессмысленности.

Он сложил список. Убрал.

В голове зазвучали стихи, которые читала Лена:

«Ни страны, ни погоста не хочу выбирать...»

Он не понимал их смысла. Но почему-то они держали его — как тот автомат, который он поставил. Ненадёжно, на соплях, но держали.

Дом. 19:00.

Мать накрыла ужин. Отец сидел трезвый — уже четвёртый день. Он смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты сегодня на литейке был?

— Был.

— Автомат менял?

— Менял.

Отец помолчал. Потом сказал:

— Молодец. Это нужная работа.

Лёша поднял голову. Отец впервые за месяц сказал ему что-то хорошее.

— Спасибо, бать.

— Не за что, — отец отвернулся. — Ешь давай.

Лёша ел. И чувствовал: внутри, где была пустота, начинает прорастать что-то маленькое, твёрдое. Не надежда — нет. Просто... понимание. Что он может. Что он справится. Что ток идёт.

Даже когда всё вокруг рушится.

Ночь. 23:00.

Лёша лежал в темноте. Не спал. Слушал, как за окном шумит ветер. Тополя шелестят листвой.

Он думал о Лене. О её книге. О стихах, которые она читала.

Он думал о заводе. О щитах, автоматах, кабелях.

Он думал о Наташе. Впервые без боли. Просто как о факте: была девочка, теперь её нет.

«Найти опору», — повторил он слова Лены.

Может быть, опора — не в человеке. Не в любви. Не в работе.

Может быть, опора — внутри. И нужно просто не дать ей рассыпаться.

Он закрыл глаза.

Сегодня не приснилось ничего.

Просто темнота. И где-то далеко — гул трансформатора. Ток идёт.

Значит, жив.

ГЛАВА 7. «ЗАГОТОВИТЕЛЬНЫЙ ЦЕХ»

Свердловск, завод «Уралсельмаш». Середина июня 1990 года. 8:30 утра. Солнце уже не пробивается сквозь тучи — их нагнало с Уральских гор, низких, серых, тяжёлых. Над цехами висит смог — смесь заводского дыма и городского смрада. Дышать трудно. В горле першит. Лёша идёт на работу и чувствует, как каждый шаг даётся тяжелее предыдущего. Не потому, что устал физически. Просто внутри — осадок. Тот самый, который не смывается ни душем, ни сном.

---

Его перевели на заготовительный участок.

Дядя Виктор сказал: «Пойдёшь к прессам. Там старая проводка, постоянные замыкания. Разберёшься — молодец. Не разберёшься — уволишься».

Это была не угроза. Это была проверка.

Лёша стоял у гильотины для резки металла. Махина — три метра высотой, с ножом, который опускался с грохотом, похожим на выстрел. Рядом — пресс для штамповки. Ещё дальше — конвейер заготовок для тракторных тележек.

Всё это работало. Гудело. Дрожало.

Лёша открыл распределительный щит. Внутри — клубки проводов, старых, с потрескавшейся изоляцией. Клеммы окислены. Автоматы — ещё советские, с надписью «Сделано в СССР». Некоторые — с отломанными рубильниками.

— Красота, — сказал он вслух.

— Не красота, а капитальный ремонт, — голос сзади.

Лёша обернулся.

Пожилой электрик, лет пятидесяти, в очках с треснувшей дужкой. Представился: «Дядька Миша». Сказал, что работает здесь двадцать лет. И что проводку не меняли со дня запуска цеха — с семьдесят третьего.

— А как работает? — спросил Лёша.

— На соплях, — Дядька Миша усмехнулся. — Как и мы все.

Они начали работу. Снимали старые провода, чистили клеммы, меняли автоматы. Лёша работал молча, сосредоточенно. Руки делали своё дело — тянули, закручивали, проверяли. Голова была пустой. Хорошая пустота — без мыслей о Наташе, без страха перед завтрашним днём.

— Ты чего такой? — спросил Дядька Миша в обед. — Молчишь, как партизан.

— Думаю, — сказал Лёша.

— О чём?

— О жизни.

— О жизни думать вредно, — Дядька Миша достал бутерброд с салом. — Жизнь не терпит, когда о ней думают. Она любит, когда её делают.

Лёша взял свой бутерброд. Жевал, не чувствуя вкуса.

«Делать жизнь», — подумал он. — «А как её делают? По инструкции? По приказу?»

Он не знал.

14:00. Пресс №3.

Лёша работал у пресса, когда прибежал Сява.

Друг детства выглядел ужасно. Глаза красные, лицо опухшее, руки трясутся. Одет — в ту же кожаную куртку, но куртка порвана на рукаве. Ботинки — стоптанные.

— Лёха, — Сява схватил его за плечо. — Лёха, выручай.

— Что случилось?

— Кооператив накрылся. Понимаешь? Накрылся. Хозяин с деньгами свалил. Мы остались — с голой жопой.

Лёша отложил пассатижи.

— А гараж? Мотоцикл?

— Всё сгорело, — Сява дышал часто, поверхностно. — Я в говне. Я — полное говно. Лёха, у тебя есть деньги?

— Откуда? Я сам две недели без зарплаты.

— А отец? Мать?

— Отец на подработках, мать — в столовой. Сява, ты чего?

— Мне нужно, — Сява закусил губу. — Мне нужно сорок рублей. Понимаешь? Сорок. Я должен одному человеку. Если не отдам — убьют.

Лёша посмотрел на друга. В глазах Сявы — не паника. Страх. Настоящий, животный.

— Кому должен?

— Не важно. Лёха, ты же друг. Ты же не бросишь?

Лёша молчал. Внутри — два голоса.

«Помоги. Это же Сява. Друг детства».

«Не давай. Он пропил. Он пропьёт и эти».

— У меня есть двадцать, — сказал Лёша. — Материны, на сахар.

— Давай.

— Вернёшь?

— Обязательно. Лёха, ты — человек.

Сява схватил деньги, сунул в карман. И убежал — быстро, не оглядываясь.

Лёша смотрел ему вслед.

Понял: деньги не вернутся. И Сява пропадёт.

«Ещё один», — подумал он. — «Сначала Наташа. Потом отец. Теперь Сява. Кто следующий?»

16:00. Разговор с отцом.

Лёша зашёл в столовую попить чаю. Мать возилась за раздачей. Рядом сидел отец — пришёл узнать насчёт подработки.

— Сынок, — отец поманил его пальцем. — Садись.

Лёша сел.

— Ты Сявке деньги дал?

— Откуда знаешь?

— Он мне тоже подходил. Я не дал. — Отец посмотрел на сына. — Дурак ты. Он их пропьёт.

— Может, не пропьёт.

— Пропьёт, — отец понизил голос. — Сявка — конченый человек. Он уже на иглу сел? Не знаешь?

— На какую иглу?

— На химию, на какую. — Отец поморщился. — У них в кооперативе этим баловались. Сначала ширялись, потом — воровать. А теперь — долги. И ты ему помог. Значит, теперь ты в ответе.

Лёша похолодел.

— Я не знал.

— А надо знать, с кем дружишь, — отец встал. — Ладно. Проехали. Но больше не давай. И себя береги. Ты у меня один.

Он ушёл. Мать подошла, поставила перед Лёшей кружку с чаем.

— Не слушай ты его, сынок. Он всех подозревает.

— Он прав, мам. Я дурак.

— Ты не дурак. Ты добрый, — мать погладила его по голове. — А добрым сейчас трудно. Время такое — злое.

Лёша пил чай. Горячий, сладкий. Вкуса не чувствовал.

18:00. Громов.

Начальник цеха Аркадий Борисович Громов появился неожиданно. В костюме, при галстуке — на заводе такое носили только начальники. Худой, с залысинами, в очках с тонкой оправой.

— Электрики! — позвал он. — Собрание в кабинете. Через десять минут.

Дядька Миша выругался сквозь зубы. Виктор затушил папиросу.

— Опять будет про хозрасчёт говорить, — сказал он. — И про эффективность.

В кабинете Громова пахло дешёвым одеколоном и свежей краской. На стене — портрет Горбачёва и плакат: «ПЕРЕСТРОЙКА ДЕЛОМ!»

— Товарищи, — Громов говорил гладко, как по писаному. — Время трудное. Завод переходит на хозрасчёт. Теперь зарплата будет зависеть от выработки. Кто работает хорошо — получит премию. Кто плохо — будет без денег.

— А если план не дают? — спросил кто-то.

— Значит, ищите, где взять работу. Кооперативы, частники, шабашки. Рынок диктует условия.

— Какой рынок? — дядька Миша стукнул кулаком по столу. — Мы заводские люди! Мы план делали! А теперь — бегай по частникам?

Громов посмотрел на него холодно.

— Время меняется, Михаил. Хотите выжить — меняйтесь вместе с ним.

Лёша сидел в углу, слушал. Внутри — тяжесть. Он вспомнил, как Громов уволил отца. Сказал: «Старый, неэффективный». Теперь то же самое говорили про всех.

«А если я старый? Если я неэффективный? Меня тоже уволят?»

Собрание кончилось. Люди расходились злые, молчаливые.

Виктор закурил прямо в коридоре.

— Слышал?

— Слышал, — сказал Лёша.

— И что думаешь?

— Думаю, что Громов — сволочь.

— Не сволочь, — Виктор выпустил дым. — Он — реалист. Такое время. Либо ты гибкий, либо тебя сломают.

Он посмотрел на Лёшу.

— Ты — гибкий?

— Не знаю.

— Вот и узнай. Быстро.

Ночь. Квартира Зориных. 22:30.

Лёша сидел на кухне один. Мать легла спать. Отец ушёл к друзьям — сказал, что по делу.

Он смотрел в окно. За стеклом — темнота. Только фонарь мигает, как уличный маяк.

В руке — список. Новый пункт, написанный сегодня вечером:

9. Сявке больше не давать.

Он посмотрел на пункт. Потом зачеркнул. Написал:

10. Помочь Сявке. Но не деньгами.

И снова зачеркнул.

Не знал, как правильно.

Он положил список на стол. Встал. Подошёл к холодильнику. Открыл. Достал бутылку портвейна — ту самую, что купил вчера для отца. Отец не пил. Бутылка стояла нетронутая.

Лёша посмотрел на неё.

«Не надо», — сказал внутренний голос.

«Один глоток», — ответил другой.

Он открыл бутылку. Налил в стакан. Понюхал. Запах — сладкий, приторный.

Выпил залпом.

Горло обожгло. В глазах защипало.

Налил второй.

И третий.

Когда бутылка опустела наполовину, он уронил голову на руки.

И заплакал.

Впервые за много лет. Не всхлипывая — тихо, по-мужски, без звука. Просто слёзы текли по щекам, падали на стол, на список, на зачёркнутые пункты.

Он плакал о Наташе. Об отце. О Сяве. О себе.

О том, что мир — не тот, каким он его представлял.

О том, что розовые очки разбились.

И осколки впились в глаза.

Полночь.

Лёша поднял голову. Вытер лицо рукавом. Посмотрел на бутылку — осталось на дне.

Он допил. Поставил пустую на стол.

Встал. Подошёл к зеркалу.

Красные глаза. Мокрые щёки. Дрожащие губы.

— Слабак, — сказал он себе.

И ударил кулаком в зеркало.

Стекло треснуло. Из разбитой костяшки потекла кровь.

Лёша смотрел на трещину. В ней отражалось его лицо — разбитое, как и всё вокруг.

«Теперь я похож на этот завод», — подумал он. — «Старый, разбитый, но ещё работающий».

Он ушёл в ванную, замотал руку бинтом. Вернулся в комнату. Лёг.

Закрыл глаза.

И сквозь сон услышал, как за окном завыл ветер. Уральский ветер — злой, холодный, беспощадный.

Он нёс запах гари и беды.

Завтра будет новый день. Ещё тяжелее.

Но Лёша уже не боялся.

Потому что бояться было некогда.


ГЛАВА 8. «СБОРОЧНЫЙ КОНВЕЙЕР»

Свердловск, завод «Уралсельмаш». 18 июня 1990 года. Раннее утро. Над городом висит туман — плотный, молочный, как кисель. Он затекает в цеха, оседает на станках, на проводах, на лицах рабочих. Время остановилось. Кажется, что этот туман — не погода, а состояние души. Всеобщее, невыносимое, липкое. Лёша идёт на работу. Голова тяжёлая — вчерашний портвейн напоминает о себе тошнотой и стучащими висками. Рука, порезанная о зеркало, болит под бинтом. Но он идёт. Потому что если не пойти — всё, конец.

---

Конвейер.

Лёшу перевели на сборочный участок — налаживать автоматику подачи болтов. Работа монотонная: смотришь, как лента движется, как рабочие ставят детали, как болты падают в бункер, как конвейер ползёт дальше.

Шум — страшный. Гул моторов, звон металла, крики бригадиров. В этом шуме невозможно думать. И Лёша благодарен шуму. Потому что думать — больно.

Он стоит у щита управления. Перед ним — кнопки, тумблеры, лампочки. Красные — авария. Зелёные — норма. Жёлтые — предупреждение.

В голове — точно такой же щит. И горит на нём все цвета сразу.

— Лёша, — голос Лены. Она подошла сзади, тронула за плечо. — Ты чего? У тебя рука в крови.

Он посмотрел на бинт. Сквозь марлю проступило красное пятно.

— Порезался, — сказал он.

— Зеркало разбил?

— Откуда...

— Видно, — Лена вздохнула. — Пойдём, перевяжу.

Она отвела его в бытовку. Достала из шкафчика аптечку — старую, с выцветшим красным крестом. Аккуратно сняла бинт. Промыла рану перекисью — зашипело, защипало. Лёша не моргнул.

— Не больно? — спросила Лена.

— Не больно, — соврал он.

— Врёшь, — она усмехнулась. — Но молодец, что терпишь.

Она замотала свежим бинтом. Пальцы у неё были тёплые, ловкие. Лёша смотрел на её руки и думал: «Почему не она? Почему Наташа, а не она?»

Но не спросил. Потому что ответ знал. Наташа — прошлое. А Лена — слишком умная, слишком независимая. С ней нужно быть настоящим. А он пока не знал, какой он настоящий.

— Ты читала мне Бродского тогда, — сказал он. — А сама во что веришь?

Лена завязала узелок. Посмотрела на него.

— В людей. В то, что они могут быть лучше, чем есть.

— А если не могут?

— Могут, — Лена убрала аптечку. — Просто не всегда хотят. Или боятся.

Она вышла. Лёша остался один в бытовке.

Смотрел на замотанную руку. На бинт, на котором проступило свежее пятно.

«Боятся, — подумал он. — Я тоже боюсь. Чего?»

Ответ пришёл сам собой.

«Боюсь, что я — ничто. Боюсь, что ничего не смогу. Боюсь, что кончу, как отец, как Сява, как те мужики в телогрейках».

Он встал. Вышел.

Конвейер ждал.

10:30. Перекур.

Лёша курил у запасного выхода. Рядом — Дядька Миша. Молчали, смотрели в серое небо.

— Ты сегодня сам не свой, — сказал Дядька Миша. — Бледный, как смерть. Пил вчера?

— Немного, — признался Лёша.

— И много?

— Бутылку.

— Портвейна?

— Ага.

Дядька Миша покачал головой.

— Плохо. Молодой ещё, а уже пьёшь. Запомни: водка — враг. Портвейн — друг? Тоже враг. Всё, что пьёшь, кроме чая, — враг.

— А вы пьёте? — спросил Лёша.

— Пью, — честно сказал Дядька Миша. — Но я старый. Мне можно. А тебе — нет. У тебя жизнь впереди.

Лёша затянулся. Выдохнул дым.

— Какая жизнь?

— Нормальная, — Дядька Миша бросил окурок в лужу. — Работа, семья, дети. Всё, как у людей.

— А если у меня не получится?

— Получится, — старик похлопал его по плечу. — Ты упрямый. Я таких знаю. Они или погибают, или становятся начальниками. Третьего не дано.

Лёша усмехнулся.

— Я не хочу быть начальником.

— Тогда погибнешь, — Дядька Миша ушёл, не прощаясь.

Лёша остался один. Докурил. Вернулся в цех.

12:00. Обед. Заводская столовая.

Мать сегодня была не на раздаче — ушла в профком по делам. Вместо неё — толстая тётка Надя, которая наливала суп с таким видом, будто делала одолжение.

Лёша сел за столик. Перед ним — тарелка щей, котлета с пюре, компот. Он ел механически, не чувствуя вкуса.

Рядом сели двое рабочих. Лёша их не знал — молодые, лет по двадцать пять, в чистых спецовках (не заводских — кооперативных). Говорили громко, не стесняясь.

— Слышал, Громов новую линию запускает? — сказал один.

— Ага. Импортное оборудование. Немцы приедут наладку делать.

— А наших — на фиг?

— А кого? Наши только портить умеют.

— А Зорин? Старый электрик?

— Сократили. Как и всех.

— А молодой? Его сын вроде?

— Сын — да. Но он тоже не жилец. Говорят, пьёт уже.

Лёша сжал вилку. Костяшки побелели.

Он хотел встать, подойти, сказать: «Я здесь. Я слышу». Но не встал. Продолжал жевать.

«Трус», — сказал внутренний голос. — «Ты всегда был трусом».

Он доел. Встал. Вышел.

На улице — всё тот же туман. Лёша прислонился к стене столовой. Закрыл глаза.

Думал о том, что сказали рабочие: «Пьёт уже».

Всего одна бутылка портвейна — и уже «пьёт». Слава бежит впереди человека.

«А если я действительно буду пить? Если стану, как отец?»

Он открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Тонкие, бледные, с обломанными ногтями.

Не рабочие руки. Не мужские.

«Надо меняться», — подумал он. — «Но как?»

15:00. Конвейер останавливается.

Сбой. Автоматика подачи болтов зависла. Конвейер встал. Рабочие зашумели, закричали.

Лёша подбежал к щиту. Лампочки: красная, жёлтая, зелёная. Зелёная не горит.

Он открыл щит. Внутри — запах горелой изоляции. Один из контактов оплавился.

— Отойдите все! — крикнул Лёша. — Это высокое напряжение!

Рабочие отступили. Лёша отключил вводной автомат. Проверил напряжение — мультиметр молчал. Хорошо.

Начал разбирать. Контакт — в нагаре, в копоти. Зачистил, заменил. Затянул.

Включил.

Зелёная лампочка загорелась.

Конвейер загудел, пополз.

— Работает! — крикнул кто-то.

Лёша вытер пот со лба. Руки дрожали — но не от страха. От напряжения.

«Справился», — подумал он. — «Сделал».

Из толпы вышел бригадир — мужик лет сорока, с усами, в грязной спецовке.

— Ты новенький?

— Ага.

— Молодец, — бригадир протянул руку. — Фёдор. Если что — обращайся.

Лёша пожал руку. Ладонь у Фёдора была твёрдая, шершавая.

— Зорин. Алексей.

— Знаю. Ты сын того Зорина? Которого сократили?

— Да.

Фёдор покачал головой.

— Хороший был мастер. Зря его. — Он помолчал. — Ты не смотри, что люди говорят. Работай. И не пей. Понял?

— Понял, — сказал Лёша.

Фёдор ушёл. Лёша стоял у щита.

Смотрел на зелёную лампочку.

«Работает», — подумал он. — «Как и я. Пока работает».

Вечер. Дом. 19:30.

Лёша вернулся уставший, но довольный. Рассказал матери про конвейер, про то, как починил.

Мать улыбалась. Гладила его по голове.

— Молодец, сынок. Настоящий электрик.

Отец сидел на кухне. Трезвый — уже неделю. Слушал молча. Потом сказал:

— Контакт оплавился? Отчего?

— Перегруз, наверное. Старая проводка.

— Проводка не стареет, — отец покачал головой. — Её неправильно смонтировали. Кто делал?

— Не знаю. До меня.

— До тебя — дураки. Теперь ты. — Отец встал. — Пойдём. Покажу, как правильно контакты зачищать.

Лёша удивился. Отец впервые предлагал научить чему-то.

Они вышли на балкон. Отец достал старый щиток, который хранил для тренировки. Показал, как зачищать контакты, как поджимать клеммы, как проверять нагрев.

— Главное, — сказал отец, — чтобы контакт был плотный. Если болтается — искрит. Искрит — греется. Греется — плавится. Плавится — пожар.

Лёша слушал. Смотрел на отца — на его руки, чёрные от графита, на его лицо, сосредоточенное, почти счастливое.

«Он умеет. Он знает. Зачем его сократили?»

— Бать, — спросил Лёша. — А ты бы вернулся на завод?

Отец поднял голову. Посмотрел на сына долгим взглядом.

— Вернулся бы. Завтра же. Но не возьмут. — Он помолчал. — Старый я. Не нужен.

— А я нужен?

— Ты — нужен. Ты — молодой. И не глупый. — Отец положил пассатижи. — Не пей только. Пожалуйста. Ради матери. Ради меня.

Лёша кивнул.

Они постояли на балконе. Смотрели на вечерний город. Вдалеке гудел завод.

— Слышишь? — сказал отец. — Работает.

— Слышу, — сказал Лёша.

Они стояли молча. Отец и сын. Два электрика. Один старый, ненужный. Другой молодой, но уже надломленный.

Ток шёл по проводам. Завод жил.

А они стояли на балконе и слушали этот гул — как молитву, как надежду, как проклятие.

Ночь. 23:00.

Лёша лежал в кровати. Не спал. Смотрел в потолок.

В руке — список. Новые пункты:

11. Не пить. Вообще. Совсем.
12. Учиться у отца. Пока он жив.

Он посмотрел на пункт 11. Вспомнил, что уже нарушал его вчера.

«Сегодня не пил», — подумал он. — «Значит, могу».

Он положил список на тумбочку. Закрыл глаза.

Перед сном подумал о Лене. О её руках, которые перевязывали рану. О её голосе, который читал Бродского.

«Ни страны, ни погоста...»

Он заснул. И не пил.

Пока что.

ГЛАВА 9. «ТОК И ТИШИНА»

Свердловск, Вторчермет. Конец июня 1990 года. 23 июня, суббота. За окном — белые ночи. Уральские белые ночи — не как питерские, светлые и романтичные. Здесь они серые, тяжёлые, тревожные. Свет не уходит до полуночи, но и не становится ярче — так, сумерки, которые длятся часами. В этом свете всё кажется призрачным: дома, деревья, люди. Лёша сидит на подоконнике в своей комнате и смотрит вниз. Там, во дворе, мальчишки играют в футбол. Они смеются. Им хорошо. А ему — нет.

---

Завтра — свадьба Натальи.

Лёша знает это. Он считал дни. Сначала — нарочно не смотрел на календарь. Потом — смотрел каждый день. Сегодня — последний.

Он не спал вторую ночь. Не пил — тоже вторую. Но это не помогало. Мысли лезли в голову, как черви в гнилое яблоко.

«Она сейчас с ним. Она счастлива. А я — никто».

Он встал с подоконника. Подошёл к столу. Взял фотографию — ту самую, в парке. Она смеётся. Он дурак.

Лёша хотел разорвать снимок. Но не разорвал. Положил обратно.

— Сынок, — мать заглянула в комнату. — Ты почему не спишь?

— Не хочется, мам.

— Завтра же на работу.

— Завтра воскресенье, мам.

— Ах да, — она помолчала. — Ты это... ты завтра никуда не ходи. Ладно?

— Куда?

— Ну... — она замялась. — Ты знаешь.

Лёша усмехнулся.

— Не бойся, мам. Я не пойду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мать ушла. Лёша остался один.

Он снова сел на подоконник. Смотрел в серое небо.

В голове — тишина. Такая, которая бывает перед бурей.

Утро. 24 июня. Свадьба.

Лёша проснулся в семь утра. Полежал, глядя в потолок. Встал. Умылся. Побрился — аккуратно, без порезов.

Надел чистую рубашку — единственную, которую мать погладила ещё неделю назад. Джинсы — те самые, в которых он приехал из армии.

Посмотрел на себя в зеркало. Новое — вместо разбитого. Мать купила вчера.

— Идиот, — сказал он себе.

Вышел из дома.

ДК «Россия». 13:45.

Он не хотел идти. Он обещал матери. Но ноги принесли сами.

Он стоял за углом, у трансформаторной будки. Отсюда была видна входная группа ДК. Белые колонны. Красная дорожка. Шарики — синие, красные, жёлтые.

Гости собирались. Женщины в платьях, мужчины в костюмах. Смех. Цветы.

Лёша смотрел. Сердце стучало где-то в горле.

Подъехала «Волга» — чёрная, с лентами. Из неё вышли Наташа и Сергей.

Наташа была в белом платье. Фата — длинная, кружевная. В руках — букет роз. Она улыбалась. Но не той улыбкой, которую Лёша помнил. Другой — спокойной, уверенной.

«Она счастлива», — подумал он. — «По-настоящему».

Он хотел уйти. Но не мог. Ноги приросли к земле.

Сергей — высокий, плечистый, в дорогом костюме. Он обнял Наташу за талию. Поцеловал в щёку.

Лёша сжал кулаки.

«Убью», — мелькнуло в голове. И сразу пропало. Потому что он не убийца. Он никто.

Гости зашли в ДК. Двери закрылись.

Лёша остался один у трансформаторной будки.

Постоял. Потом повернулся и пошёл прочь.

Парк. 15:00.

Он бродил по парку. Скамейки. Дорожки. Голуби. Старухи с семечками.

Сегодня была хорошая погода — солнечная, тёплая. Но Лёша её не замечал.

Он сел на скамейку. Достал сигареты. Закурил.

— Парень, дай закурить, — голос знакомый.

Он поднял голову. Тот самый мужик в телогрейке. С площади. С мутными глазами.

— Ты, — сказал Лёша. — Как тебя зовут?

— А никак, — мужик усмехнулся. — Бомж я. Кличка — Кирпич.

— Почему Кирпич?

— А потому что твёрдый, — мужик сел рядом. — Ты чего такой? Опять девка бросила?

— Замуж вышла.

— А-а-а, — Кирпич покивал. — Бывает. Я тоже в своё время... — он махнул рукой. — Ладно. Будешь?

Он достал из кармана пол-литровку. Водка. Дешёвая, пахнущая ацетоном.

Лёша посмотрел на бутылку.

«Не надо», — сказал внутренний голос.

«А почему?» — спросил другой.

— Буду, — сказал Лёша.

Он взял бутылку, сделал глоток. Горло обожгло. В глазах потемнело.

— Молодец, — Кирпич похлопал его по плечу. — Из тебя выйдет толк.

Они пили по очереди. Молча. Смотрели на серое небо.

Вечер. Подворотня.

Лёша не помнил, как оказался здесь. Подворотня между двух пятиэтажек. Пахло мочой, кошками и чем-то кислым.

Он сидел на корточках у стены. Рядом — Кирпич. Ещё двое — бездомные, с гнилыми зубами и мутными глазами.

— Новенький? — спросил один.

— Ага, — сказал Кирпич. — Мой ученик.

— Молодой. Пить умеет?

— Научим, — усмехнулся Кирпич.

Лёша пил. Уже не чувствовал вкуса. Водка стала водой. Обычной, тёплой, противной.

В голове — каша. Мысли путались. Иногда всплывало лицо Наташи. В белом платье. Улыбается.

«Прощай», — подумал Лёша. — «Навсегда».

Он закрыл глаза.

Ночь. 23:00.

Лёша очнулся на лавке в парке. Один. Кирпича не было. Денег в кармане — тоже. Часы — дедовские «Победа» — пропали.

Он лежал, смотрел в небо. Оно было тёмным — наконец-то стемнело. Звёзды. Много звёзд.

Лёша попытался встать. Не получилось — тело не слушалось.

«Всё, — подумал он. — Дошёл».

Он закрыл глаза.

И провалился в темноту.

Понедельник. 25 июня. Утро.

Лёша проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо.

— Парень, ты живой?

Он открыл глаза. Над ним — женщина с собакой. Лохматый шпиц тыкался носом в его лицо.

— Живой, — прохрипел Лёша.

— Вставай. Милицию вызовут.

Он сел. Голова закружилась. Комната — нет, парк — поплыл перед глазами.

— Что с вами? — спросила женщина. — Напились?

— Да, — сказал Лёша.

— Молодой же. Стыдно.

Она ушла. Лёша остался один.

Посмотрел на себя. Рубашка — грязная, в пятнах. Джинсы — мокрые. Ботинки — в грязи.

Он вспомнил вчерашнее. Урывками. Свадьба. Водка. Кирпич. Подворотня.

«Бомж», — подумал он. — «Я теперь бомж».

Он встал. Пошатнулся. Пошёл домой.

Дом. 9:00.

Мать открыла дверь. Увидела его — и заплакала.

— Сынок... сыночек... где ты был? Я обыскалась! Милицию хотела звонить!

— В парке, мам, — сказал Лёша. — Спил.

Он прошёл в комнату. Упал на кровать. Закрыл глаза.

Мать села рядом. Гладила по голове. Плакала.

— Зачем, сынок? Зачем ты так?

— Не знаю, мам. Не знаю.

Отец зашёл в комнату. Посмотрел на сына. Молчал. Потом сказал:

— Вставай.

— Бать, я не могу.

— Вставай, говорю! — отец схватил его за шкирку, поднял. — Ты не мужик? Ты не электрик? Ты кто?

— Никто, — прошептал Лёша.

— Вот и посмотрим.

Отец потащил его в ванную. Сунул головой под холодный душ. Лёша закричал — вода ледяная, колючая.

— Мойся, — сказал отец. — И выходи. Завтра на работу.

— Бать, меня уволят.

— Не уволят. Я договорюсь.

Отец вышел. Лёша стоял под душем. Вода стекала по лицу, по грязной рубашке.

Он смотрел на свои руки. Тонкие, бледные. Дрожащие.

«Слабое место», — подумал он. — «Слабое звено».

Он разделся. Встал под горячую воду. Смывал с себя грязь, пот, запах водки.

Смывал вчерашний день.

Вторник. 26 июня. Завод.

Лёша пришёл на работу. Глаза красные, лицо серое. Дядя Виктор встретил у проходной.

— Пил?

— Пил, — не стал врать Лёша.

— Много?

— Два дня.

— Молодец, что признался, — Виктор закурил. — Ты знаешь, что я тебя из-за этого не уволю?

— Знаю.

— А знаешь почему?

— Почему?

— Потому что ты — мой. А своих не бросают. — Виктор выпустил дым. — Но запомни: ещё один раз — и ты мне не племянник. Понял?

— Понял, — сказал Лёша.

— Иди в цех. Там Ленка тебя спрашивала.

Лёша пошёл.

Сборочный конвейер. 10:00.

Лена стояла у щита. Увидела его — и ничего не сказала. Просто взяла за руку. Пальцы — тёплые, сухие.

— Ты как? — спросила она.

— Живой, — сказал Лёша.

— Вижу. — Она помолчала. — Ты это... не пропадай больше. Хорошо?

— Хорошо.

Она ушла. Лёша остался у щита.

Смотрел на зелёные лампочки. Горит. Всё горит. Конвейер работает.

Он работает.

«Живой», — подумал он. — «Ещё живой».

Дом. Вечер.

Лёша сидел на кухне. Пил чай. Мать напекла пирожков — с капустой, с яйцом. Он ел. Много. Впервые за несколько дней.

Отец сидел напротив. Молчал. Потом сказал:

— Ты это... держись.

— Держусь, бать.

— Крепче держись.

— Крепче, — сказал Лёша.

Отец кивнул. Встал. Вышел.

Лёша доел пирожок. Выпил чай.

Пошёл в комнату. Взял список.

Посмотрел на пункт 11: «Не пить. Вообще. Совсем».

Он взял ручку. Зачеркнул пункт 11.

Написал новый:

13. Не пить неделю. Хотя бы неделю.

Потом подумал и дописал:

14. Найти Кирпича. Забрать часы.

Он знал, что часы не вернёт. Но написал. Потому что надо было во что-то верить.

Хоть в бумажку.

Ночь.

Лёша лежал в темноте. Слушал, как за окном шумит ветер.

В голове — голос Лены: «Не пропадай больше».

Он закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новое испытание. Новая возможность упасть или подняться.

Он решил подниматься.

Хотя бы попробовать.


ГЛАВА 10. «ПЕПЕЛ»

Свердловск, июль 1990 года. Первая неделя июля выдалась душной. Небо висело над городом медной крышкой, воздух стоял как кисель, в котором тонули звуки. Завод гудел тяжело, надсадно — как больной, у которого температура под сорок. Листья на тополях свернулись в трубочки. Даже птицы молчали. В такую погоду люди либо работают с остервенением, либо пьют до беспамятства. Лёша выбрал второе.

---

Он исчез в понедельник.

Мать обнаружила пропажу вечером — постель не смята, на столе остывший чай. Сначала не испугалась — мало ли, гуляет сынок. Но когда и во вторник Лёша не вернулся, в груди у Галины Фёдоровны заскребла кошка. Она обзвонила всех: Виктора, Сяву (тот не брал трубку), даже Наталью — та сухо ответила, что «не видела и не знает».

Отец молча надел куртку и ушёл искать. Вернулся через три часа — один, с пустыми руками.

— Не нашёл, — сказал он. — Пропал парень.

Мать заплакала. Отец отвернулся к стене.

— Перебесится, — сказал он негромко. — Куда денется.

Но в голосе не было уверенности.

Где был Лёша.

Он не помнил многого. Обрывки, как плёнка старой кинокартины, которую рвали на ленты для магнитофонов.

Железнодорожный вокзал. Скамейка. Рядом — Кирпич и ещё двое. Пьют портвейн из горла. Лёша не пьёт — он уже набрался, ему хватает. Лежит, смотрит на высокий потолок вокзала. Там, под стеклом, летают голуби — залетели через разбитую форточку и не могут вылететь обратно. Бьются о стёкла. Лёша думает: «Я такой же. Бьюсь, а выхода нет».

Подворотня на Уралмаше. Стены в граффити — чьи-то клички, нецензурные слова, рваные сердца. Пахнет мочой и прелыми листьями. Лёша сидит на картонке. Кто-то — незнакомый мужик с бородой — протягивает ему окурок. Лёша затягивается. Дым горький, обжигает горло. «Держись, парень», — говорит мужик. «За что?» — спрашивает Лёша. Мужик не отвечает.

Парк. Ночь. Фонари не горят — экономия. Лёша лежит на траве, смотрит на звёзды. Они кружатся, как лампочки на ёлке. Ему кажется, что он падает. Не вниз — вверх, в эту чёрную бесконечность. «Летишь?» — спрашивает голос из темноты. «Летю», — шепчет Лёша. Он забыл, как говорить правильно. Язык не слушается.

Утро. Солнце бьёт в глаза. Лёша сидит на лавке у гастронома «Продукты». Рядом — пустые бутылки. Он считает их: одна, две, три, четыре, пять. За три дня. Или за два? Он сбился со счёта. И со дня недели тоже.

Среда. Дядя Виктор ищет.

Виктор обошёл всё Вторчермет. Заглядывал в подвалы, на чердаки, в гаражи. Спрашивал у бомжей — те отмахивались или просили закурить.

Он нашёл его в четверг.

Четверг. 5 июля. Вечер.

Лёша сидел у теплотрассы — там, где трубы греют землю, и даже летом можно спать без риска замёрзнуть. Кирпич дремал рядом, накрывшись газетой «Уральский рабочий».

— Вставай, — Виктор подошёл, навис тенью.

Лёша поднял голову. Глаза — красные, мутные. На щеке — ссадина. Рубашка — чёрная от грязи.

— Дядь Вить, — сказал он сипло. — Ты зачем?

— За тобой, дураком. — Виктор присел на корточки. — Посмотри на себя. Ты кто?

— Никто, — привычно ответил Лёша.

— Правильно. Никто. Ты — ноль. Ты — пустое место. — Виктор схватил его за ворот, притянул к себе. — Но ты — мой ноль. И я тебя вытащу. Понял?

Лёша кивнул. Голова мотнулась как у тряпичной куклы.

— Понял.

— Вставай.

Виктор поднял его. Лёша покачнулся, ухватился за дядино плечо.

— Идти можешь?

— Могу.

— Тогда пошли.

Они пошли. Медленно, шатаясь. Кирпич проводил их мутным взглядом, сплюнул, перевернулся на другой бок.

— Пропадёт парень, — сказал он в пустоту.

Дом. Ночь.

Мать плакала, когда Лёшу привели. Обнимала, гладила по грязным волосам, причитала. Отец стоял в дверях, сжав кулаки. Молчал. Потом сказал:

— В баню его.

Лёша не помнил, как мылся. Помнил только, как вода становилась чёрной. Как смывала с него неделю — грязь, пот, запах портвейна. Как мать стояла за дверью и тихонько всхлипывала.

Потом — постель. Чистая, пахнущая солнцем. Лёша лёг, закрыл глаза.

И провалился в сон без снов.

Пятница. Завод.

Он пришёл на работу. Молча. Взял мультиметр, пошёл к щитам.

Никто ничего не сказал. Дядька Миша кивнул. Лена посмотрела долгим взглядом, но промолчала.

Только в обед она подошла.

— Ты где был?

— Гулял, — сказал Лёша.

— Врёшь.

— Да, вру.

Она села рядом. Достала из кармана книгу — ту же, Бродского.

— Хочешь, почитаю?

— Давай.

Она читала тихо, чтобы никто не слышал:

«Я не люблю себя, когда я трус,
И раздражает тот, кто без конца
Себя винит и ищет виноватых,
Чтоб оправдать бездействие своё».

Лёша слушал. Слова входили в него, как иглы. Больно. Но правильно.

— Это про меня, — сказал он.

— Про всех, — ответила Лена. — Про тех, кто боится жить.

Она закрыла книгу. Посмотрела на него.

— Ты боишься, Лёша?

— Боюсь.

— Чего?

— Себя. Своей слабости.

Лена кивнула.

— Это нормально. Тот, кто не боится — либо дурак, либо мёртвый. — Она встала. — Но нельзя, чтобы страх управлял тобой. Ты должен управлять страхом.

— Как?

— А вот так. Встать. Пойти. Сделать. Несмотря на страх.

Она ушла. Лёша остался сидеть.

В руке — мультиметр. Холодный, железный. Он сжал его — прибор пискнул.

«Есть контакт», — подумал Лёша. — «Я ещё есть».

Суббота. Разговор с отцом.

Отец сидел на балконе, курил. Рядом — пустая кружка из-под чая.

Лёша вышел к нему. Сел рядом.

— Бать, — сказал он. — Ты прости.

— За что?

— За то, что позорил. За то, что пил. За то, что слабак.

Отец помолчал. Затянулся.

— Я тоже слабак, — сказал он негромко. — Когда меня сократили, я три дня пил. Мать не говорила? Не говорила. А я пил. И думал: всё, конец. А потом встал. Не потому что сильный. Потому что надо.

Он повернулся к сыну. Глаза — усталые, но живые.

— Ты мой сын. Моя кровь. Если ты пропадёшь — я не прощу себе. Понял?

— Понял, бать.

— Тогда живи. Не пей. Работай. И не смей пропадать.

Они сидели молча. Смотрели, как заходит солнце. Красное, тяжёлое, как капля крови.

Воскресенье. Список.

Лёша сидел за столом в своей комнате. Перед ним — старый блокнот, в котором он писал обещания.

Он перечитал всё с начала. Пункт 1 — зачёркнут. Пункт 2 — зачёркнут. Пункт 3 — зачёркнут. Пункты 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 11, 12, 13, 14 — зачёркнуты, перечёркнуты, исправлены.

Он взял новую страницу. Написал:

1. Я не буду обещать. Я буду делать.

2. Завтра — на завод. Работать. Не пить.

3. Помочь Сяве. Если он захочет.

4. Поговорить с Леной. Сказать ей...

Он задумался. Что сказать? «Спасибо»? «Ты мне нужна»? «Ты — мой свет»?

Он зачеркнул четвёртый пункт. Написал:

4. Поговорить с Леной. Честно.

Он положил ручку. Посмотрел на список.

— Не сдохни, — сказал он себе. — Не сдохни, Лёша.

Ночь.

Лёша лежал в темноте. Слушал, как дышит дом. Мать — на кухне, перебирает крупу. Отец — в комнате, смотрит телевизор (передача «Взгляд», говорят о кооперативах). За стеной — соседи, у них ребёнок плачет.

Мир живёт. Дышит. Несмотря на всё.

Лёша закрыл глаза.

Завтра — новый день. Новый шанс. Новая чёрная полоса — или белая? Он не знал.

Но знал одно: он не сдастся. Не сегодня.


ГЛАВА 11. «ХОЗРАСЧЁТ»

Свердловск, завод «Уралсельмаш». Середина июля 1990 года. 16 июля, понедельник. Утро начинается с тумана — такого густого, что цеха растворяются в молочной пелене, становятся призраками. Проходная, турникеты, охранник с красным носом — всё плывёт, как в кипятке. Лёша стоит перед проходной и смотрит на часы. Старых «Победы» нет — пропали в тот запой, вместе с деньгами и достоинством. Он купил новые, дешёвые, на рынке — циферблат треснул, но стрелки идут. Семь тридцать. Пора.

---

Он вошёл в цех, и цех встретил его тишиной.

Нет, не полной — станки гудели, прессы стучали, конвейер шуршал лентой. Но внутри Лёши было тихо. Там, где раньше жили страх, надежда, боль, теперь — выжженная пустота. Как после пожара: стены стоят, но всё внутри сгорело.

«Хорошо, — подумал он. — Пустота лучше, чем боль. С пустотой можно жить».

Он подошёл к своему щиту. Открыл. Проверил клеммы. Всё на месте. Никто не трогал.

— Лёша, — голос дяди Виктора за спиной. — Зайди ко мне в мастерскую.

Мастерская пахла табаком, маслом и старыми схемами. На стенах — плакаты по технике безопасности. На столе — радиоприёмник «Сельга», из которого шипел голос: «…рыночные реформы неизбежны, товарищи…»

Виктор сидел на табурете, курил «Беломор». Перед ним — газета «Вечерний Свердловск». Лёша прочитал заголовок: «Свердловск: очереди за хлебом — уже норма?»

— Закрывай дверь, — сказал Виктор.

Лёша закрыл.

— Садись.

Он сел на ящик из-под инструментов.

— Громов сегодня собрание проводит, — сказал Виктор. — Будет объявлять сокращения. Твоего отца в списке нет — он уже сокращён. Но других — много. Литейку закрывают наполовину. Механический — на треть. Наших электриков — тоже режут.

— И меня? — спросил Лёша.

Виктор посмотрел на него долгим взглядом. Затянулся. Выдохнул дым в потолок.

— Тебя — нет. Ты нужен. Молодой, здоровый. Работаешь неплохо.

— А дядьку Мишу?

Виктор промолчал.

— Скажут — на пенсию. Ему пятьдесят пять. На биржу. А там — работа? Кому нужен старый электрик?

Лёша сжал кулаки.

— Это несправедливо.

— А кто тебе обещал справедливость? — Виктор усмехнулся. — Мать? Армия? Жизнь? — Он потушил папиросу. — Жизнь несправедлива. Завод — тем более. Ты должен это понять. Иначе сломаешься.

— Я уже сломался, — тихо сказал Лёша.

— Нет, — Виктор покачал головой. — Ты упал. Это разные вещи. Упасть может каждый. А сломаться — значит не встать. Ты встал?

Лёша подумал. Вспомнил неделю запоя. Вокзал. Подворотню. Кирпича.

— Встал, — сказал он.

— Тогда работай. И не ной.

Собрание. 10:00.

Цеховой клуб — бывшая красная комната, где раньше вешали портреты генсеков, а теперь — плакаты с лозунгами «Рынок — наш выбор!». Люди сидели на стульях, стояли у стен, курили в форточку. Лица — серые, усталые. Глаза — затравленные.

Громов вышел на сцену. В костюме, при галстуке. Гладко причёсан. Говорил ровно, без эмоций:

— Товарищи, вы знаете, что завод переходит на хозрасчёт. Это значит — каждый цех, каждый участок должен приносить прибыль. Если участок убыточен — он будет закрыт. Если человек не справляется — он будет уволен.

— А куда нам идти? — крикнул кто-то из зала.

— Рынок предлагает варианты. Кооперативы, частные предприятия, собственное дело.

— Собственное дело? — мужик в спецовке засмеялся. — На какие шиши?

Громов помолчал.

— Я понимаю ваше возмущение. Но времена меняются. Мы должны меняться вместе с ними.

— А если не хотим?

— Тогда вы останетесь за бортом, — холодно сказал Громов.

В зале зашумели. Кто-то выругался. Кто-то заплакал — женщина из бухгалтерии, пожилая, в очках.

Лёша сидел в углу, слушал. Внутри — пустота. Но где-то на дне этой пустоты тлел уголёк.

«За борт, — подумал он. — Легко сказать. А каково там — за бортом?»

Он знал. Он там был.

Обед. Столовая.

Лёша стоял в очереди. Впереди — дядька Миша. Тот не оборачивался. Плечи поникли, голова опущена.

— Дядь Миш, — позвал Лёша.

Старик обернулся. Глаза — красные, как будто плакал.

— Чего?

— Вы не переживайте. Всё наладится.

— Не наладится, — сказал дядька Миша. — Мне пятьдесят пять. Куда я пойду? На биржу? Стоять в очереди за пособием? — Он махнул рукой. — Всё, Лёша. Откатался я.

— Но вы же специалист.

— А кому сейчас нужны специалисты? Нужны те, кто дешевле. Молодые. Бесправные. — Он взял поднос с супом. — Всё. Не лезь.

Он отошёл. Лёша смотрел ему вслед.

Думал об отце. О дядьке Мише. О тысячах таких же — старых, ненужных, выброшенных.

«Система», — подумал он. — «И я — часть системы. Или нет?»

Он взял суп. Сел за столик. Ел молча.

Рядом — Лена. Она не ела — смотрела в окно.

— Ты чего? — спросил Лёша.

— Думаю, — сказала она. — Об этом всём.

— О чём — об этом?

— О том, куда катится страна. Заводы закрывают, людей увольняют, а в телевизоре говорят: «Рынок, рынок, рынок». — Она повернулась к нему. — Ты веришь в рынок?

— Не знаю, — честно сказал Лёша. — Я в себя не верю. Какой уж там рынок.

Лена усмехнулась.

— Это правильно. С себя надо начинать. А вера в идеи — она убивает. Была вера в коммунизм — убили миллионы. Будет вера в рынок — убьют ещё.

— Ты жестокая, — сказал Лёша.

— Я реалистка, — ответила Лена. — И тебе советую быть реалистом. Не жди, что кто-то придёт и спасёт. Никто не придёт. Спасай себя сам.

Она встала. Ушла, оставив недоеденную котлету.

Лёша сидел. Смотрел на её тарелку.

«Спасай себя сам», — повторил он мысленно. — «А как?»

Вечер. Улица.

После работы Лёша не пошёл домой. Пошёл к гаражу дяди Виктора. Тот возился с мотоциклом — старым «Уралом», который чинил уже месяц.

— Помогай, — сказал Виктор, не поднимая головы.

Лёша взял ключ. Начал откручивать карбюратор. Руки делали своё дело, голова была пустой.

— Ты слышал про Сявку? — спросил Виктор.

— Нет. А что с ним?

— Сидит. В тюрьме. Украл что-то с кооператива. Две недели назад посадили.

Лёша опустил ключ.

— Как?

— А вот так. Долги не отдал — пошёл на дело. Попался. — Виктор вытер руки ветошью. — Ты ему деньги давал?

— Давал. Двадцать рублей.

— Не вернёт.

— Знаю.

— Не давай больше. Он конченый.

Лёша молчал. Смотрел на мотоцикл — ржавый, разобранный. Как Сява. Как он сам.

— Дядь Вить, — спросил он. — А я — конченый?

Виктор поднял голову. Посмотрел долго, внимательно.

— Нет, — сказал он. — Ты — не конченый. Ты — начинающий.

— Что начинающий?

— Жить начинающий. — Виктор закурил. — Ты только начал. А всё, что было до — армия, девка, запой — это разминка. Настоящая жизнь — сейчас начнётся.

— С хозрасчёта?

— С хозрасчёта, — усмехнулся Виктор. — С борьбы за место под солнцем.

Он бросил ключ в ящик.

— Завтра Громов приглашает тебя в кабинет. Будет разговор о твоём будущем.

— О каком будущем?

— Узнаешь.

Ночь. Дом.

Лёша сидел на кухне. Пил чай. Мать вязала — свитер для него, серый, из толстой шерсти.

— Сынок, — сказала она негромко. — Ты завтра с Громовым говорить будешь?

— Да, мам.

— Ты не груби ему. Он начальник.

— Я не грублю, мам.

— И не соглашайся на всё подряд. Он хитрый.

— А кто сейчас не хитрый?

Мать вздохнула.

— Никто, сынок. Никого не осталось. Все выживают.

Она отложила вязание. Посмотрела на него.

— Ты главное — живой будь. Остальное приложится.

Лёша допил чай. Встал.

— Я живой, мам. Пока.

Он пошёл в комнату. Лёг.

Перед сном взял список — новую страницу, без зачёркиваний.

1. Завтра — разговор с Громовым. Не соглашаться на унижения.

2. Навестить Сявку в тюрьме. Если пустят.

3. Сказать Лене...

Он задумался. Потом написал:

3. Сказать Лене спасибо. За всё.

Он положил блокнот. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новое испытание. И он встретит его.

Не героем. Не победителем. Просто человеком, который всё ещё дышит.

А значит — борется.


ГЛАВА 12. «КРУГИ НА ВОДЕ»

Свердловск, конец июля 1990 года. 29 июля, воскресенье. Полдень. Солнце стоит в зените, но греет слабо — северное лето, короткое и неласковое. Над Вторчерметом висит дымка заводских выбросов, и солнце просвечивает через неё мутным, больным глазом. Лёша стоит у железнодорожных путей, там, где заканчивается город и начинаются пустыри. Он пришёл сюда, потому что здесь никто не найдёт. Здесь можно думать. Или не думать.

---

Разговор с Громовым был в пятницу.

Лёша вошёл в кабинет — просторный, с кожаным креслом, с портретом Горбачёва на стене. Громов сидел за столом, что-то писал в блокноте. Не поднял головы, когда Лёша вошёл. Держал паузу — как учили на курсах управления.

Лёша стоял. Молчал. Тоже умел.

— Садись, Зорин, — сказал наконец Громов.

Лёша сел. Стул был низким — пришлось смотреть снизу вверх. Унизительное положение. Громов знал, что делал.

— Ты хорошо работаешь, — сказал начальник. — Дядя хвалит. Я смотрю на тебя — ты надёжный. Не пьёшь? — Он посмотрел на Лёшу поверх очков.

— Пью, — сказал Лёша. — Но работаю.

Громов усмехнулся. Не ожидал такой прямоты.

— Молодец, что честный. Это редкость.

— А вы хотели, чтобы я врал?

— Я хочу, чтобы ты работал, — Громов положил ручку. — Завод в тяжёлом положении. Ты знаешь. Мы теряем заказы, люди уходят, цеха закрываются. Но есть одно направление, которое может вытащить нас.

— Какое?

— Новая линия. Импортное оборудование. Фирма «Джон Дир» — американцы. Поставят автоматическую сборку. Нужны электрики, которые смогут это обслуживать. Я хочу, чтобы ты пошёл на курсы. В Свердловский политех. Вечерние. Завод оплатит.

Лёша молчал. Внутри — пустота. И где-то на дне — холодная ярость.

— А дядька Миша? — спросил он.

— Что — дядька Миша?

— Он тоже электрик. Опытный. Его вы сокращаете.

Громов поморщился.

— Миша — старый. Ему трудно переучиваться. Новое оборудование — компьютеры, программируемые контроллеры. Он не потянет.

— А я потяну?

— Ты молодой. У тебя есть будущее.

— А у него нет?

Громов снял очки. Протёр их платком. Посмотрел на Лёшу долгим, тяжёлым взглядом.

— Зорин, я не бог. Я не могу спасти всех. Я спасаю завод. Если завод выживет — выживут многие. Если нет — умрут все. Ты хочешь, чтобы завод умер?

Лёша не ответил.

— Подумай, — сказал Громов. — Ответ дашь в понедельник.

Он снова взял ручку. Давая понять: разговор окончен.

Лёша встал. Вышел. Не хлопнул дверью — закрыл тихо.

Потому что шум — это проявление слабости. А он не хотел показывать слабость.

Пустырь у железной дороги. Воскресенье.

Лёша сидел на шпалах. Мимо прошёл товарняк — тяжёлый, гружёный, стучал колёсами на стыках. Лёша считал вагоны: цистерны, платформы с лесом, полувагоны с углём. Сорок семь. Сорок восемь. Сорок девять.

Мысли в голове стучали в том же ритме.

«Курсы. Новая линия. Американцы. Будущее».

«Дядька Миша. Биржа. Пенсия. Смерть».

«Выбрать себя — предать других. Выбрать других — предать себя».

Он закрыл глаза. В темноте век проплывали огни — красные, зелёные, жёлтые. Сигналы светофоров.

«Как на щите, — подумал он. — Красный — стой. Зелёный — иди. Жёлтый — приготовься».

А какой у него сейчас сигнал?

— Эй, парень, — голос сбоку. — Не спи на путях. Убьют.

Лёша открыл глаза. Перед ним стояла девчонка лет четырнадцати, в драных джинсах, с косичками. В руках — портфель, из которого торчали ноты.

— Не сплю, — сказал Лёша. — Думаю.

— Чего думать? Жить надо. — Девчонка села рядом, свесила ноги вниз, к путям. — А ты чего такой грустный?

— Жизнь грустная.

— Жизнь — она как ноты, — девчонка засмеялась. — Бывают бемоли, бывают диезы. А бывает бекар — и всё становится простым. Ты просто не нашёл свой бекар.

Она спрыгнула со шпал. Ушла, напевая что-то из «Ласкового мая».

Лёша смотрел ей вслед.

«Бекар, — подумал он. — Отменить всё. Сделать простым».

Он встал. Пошёл домой.

Вечер. Дом. Пришёл Сява.

Лёша не узнал его сначала.

Сява похудел на глазах. Щёки ввалились, глаза запали, на руках — синяки. Одет в чужую куртку, на ногах — стоптанные тапки.

— Выпустили, — сказал Сява, стоя в дверях. — Под подписку о невыезде.

Мать засуетилась — наливать чай, ставить пирожки. Отец вышел из комнаты, посмотрел на Сяву, ничего не сказал. Ушёл.

Лёша и Сява сидели на кухне. Молчали. Пирожки стыли.

— Ты зачем пришёл? — спросил Лёша.

— Проститься, — сказал Сява. — Я уезжаю. В Москву. Там дядя живёт. Устроит на стройку.

— А кооператив?

— Сгорел. Всё сгорело.

— А мотоцикл?

— Угнали. — Сява поднял глаза. В них — не боль. Пустота. Такая же, как у Лёши недавно. — Лёха, я конченый. Ты знаешь. Я всё проиграл. Деньги, друзей, уважение. Мне надо начинать заново.

— С чего начинать?

— С нуля, — Сява вздохнул. — С чистого листа.

Он помолчал. Потом сказал:

— Ты деньги не вернёшь. Я их пропил. И проиграл. И украл. Прости.

Лёша кивнул.

— А ты себя простил? — спросил он.

Сява подумал.

— Нет. Но когда-нибудь прощу. Или не прощу. Главное — не пить больше.

— Не будешь?

— Не знаю. Буду стараться.

Они посидели ещё немного. Потом Сява встал.

— Пойду. Завтра поезд.

— Сява, — Лёша тоже встал. — Ты это... держись.

— Держусь, Лёха. Как могу.

Они обнялись. Сява пахло тюрьмой — дешёвым мылом и страхом. Лёша хлопнул его по спине.

— Пропадешь — найду, — сказал он.

— Не пропаду, — ответил Сява. — Куда я денусь.

Он ушёл. Дверь закрылась.

Мать вышла из комнаты. Глаза мокрые.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Весь в отца.

— Какого отца? — спросил Лёша.

— Своего. Серёжиного. Он тоже пил. И умер в сорок пять.

Лёша не знал этого. Раньше не спрашивал. Раньше было не до того.

Он сел на место Сявы. Взял остывший пирожок. Надкусил.

Подумал: «Мы все — круги на воде. Расходимся от одного камня. И у каждого — свой радиус. Кто-то доплывёт до берега. Кто-то нет».

Понедельник. Утро.

Лёша зашёл в кабинет Громова. Без стука. Встал у стола.

— Решил? — спросил Громов.

— Решил, — сказал Лёша. — Я согласен на курсы. Но с одним условием.

— С каким?

— Дядька Миша остаётся. Переводите его на склад. Или в инструменталку. Или сторожем. Но не выгоняйте.

Громов усмехнулся.

— Ты ставишь условия?

— Я прошу, — Лёша выдержал его взгляд. — Он отработал двадцать пять лет. Он имеет право на остатки уважения.

Громов помолчал. Постучал ручкой по столу.

— Хорошо, — сказал он. — Пусть работает на складе. Но за тобой — двойная нагрузка. Курсы, цех, и Мишин участок тоже. Справишься?

— Справлюсь, — сказал Лёша.

Громов кивнул.

— Иди. Завтра первый день учёбы.

Лёша вышел. На лестнице остановился. Прислонился к стене.

Сердце колотилось. Но не от страха. От чего-то другого. От того, что он впервые в жизни сделал выбор.

Не за себя. За другого.

И это было странное, новое чувство — как будто внутри, на месте выжженной пустоши, пробился первый зелёный росток.

Вечер. Балкон.

Отец курил, глядя на закат. Лёша подошёл, встал рядом.

— Я согласился на курсы, — сказал он.

— Знаю. Виктор сказал.

— И дядьку Мишу оставил.

— Знаю. — Отец затянулся. — Дурак ты.

— Почему?

— Потому что работать за себя и за того парня — неблагодарное дело. Устанешь. Сопьёшься.

— Не сопьюсь, — сказал Лёша.

— Посмотрим.

Они стояли молча. Солнце опускалось за трубы завода. Небо горело — красное, оранжевое, фиолетовое.

— Бать, — сказал Лёша. — А ты гордишься мной?

Отец не ответил долго. Потом бросил окурок вниз.

— Я всегда тобой гордился. Даже когда ты был дураком.

Лёша улыбнулся. Впервые за много дней.

Они постояли ещё немного. Потом зашли в дом.

Мать накрыла на стол. Ужин. Семья. Мир, пусть и треснувший, но всё ещё живой.

Лёша сел за стол. Взял хлеб. Отломил кусок.

«Живу, — подумал он. — Ещё живу».

Ночь.

Он сидел в своей комнате, при свете настольной лампы. Перед ним — список. Новая страница.

Он взял ручку. Написал:

1. Учиться.

2. Работать.

3. Не пить.

4. Помогать, если могу.

5. Жить.

Пять пунктов. Пять пальцев. Пять чувств.

Лёша посмотрел на список. Потом скомкал его и выбросил в мусорную корзину.

Списки не работают. Работают поступки.

Он погасил свет. Лёг.

За окном — сверчки. И далёкий гул завода — убаюкивающий, родной.

Лёша закрыл глаза.

И впервые за долгое время уснул без снов.

Тихо. Спокойно. Как после долгого боя.

ГЛАВА 13. «СХЕМА И ЖИЗНЬ»

Свердловск, начало августа 1990 года. 4 августа, суббота. День выдался на загляденье — редкое для Урала солнце, голубое небо, даже гарь над трубами рассеялась. Город, измученный дождями и туманами, наконец-то вздохнул. Люди высыпали на улицы, старухи — на лавочки, дети — на качели. Лёша идёт по улице Панфиловцев, щурится от света. Ему больно смотреть на солнце — привык к темноте. Но он не отворачивается. Привыкает.

---

Курсы в политехе начались во вторник.

Лёша шёл в институт после работы — с завода, прямо в спецовке, потому что переодеваться было некогда. Студенты косились на него — синий рабочий халат, промасленные руки, запах окалины. Преподаватель — пожилой доцент с умными глазами и седыми усами — посмотрел на Лёшу и сказал:

— Рабочий класс за знаниями потянулся. Похвально.

В аудитории засмеялись. Лёша покраснел, но не вышел. Сел на заднюю парту. Достал тетрадь.

Первый предмет — «Электротехника и основы автоматики». Доцент рассказывал про транзисторы, логические элементы, программируемые контроллеры. Лёша слушал, затаив дыхание. Многое было непонятно — формулы, схемы, абстракции. Но что-то цепляло, оседало в голове, требовало продолжения.

После первой лекции он подошёл к доценту.

— Извините, можно спросить?

— Спрашивай.

— Вот это, — Лёша ткнул пальцем в схему на доске. — Это как на заводе работает? Я такой же щит видел, но там лампы, а здесь — диоды. Они что, лучше?

Доцент посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом.

— Диоды надёжнее. Но дороже. — Он помолчал. — Ты с завода «Уралсельмаш»?

— Да.

— Электрик?

— Ученик.

— Понятно. — Доцент достал из портфеля книгу. — Возьми. Почитай. Это для начинающих. Если будут вопросы — приходи в четверг, после лекции.

Книга называлась «Основы промышленной автоматики». Лёша взял её, как святыню — обеими руками, бережно.

— Спасибо, — сказал он.

— Не благодари. Отработаешь на заводе.

Лёша улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне.

Среда. Вечер. У дяди Виктора.

Лёша пришёл в гараж. Виктор возился с мотоциклом — менял поршневую. Руки в масле, лицо сосредоточенное.

— Помогай, — сказал он.

Лёша взял ключ. Работали молча — Лёша любил эту тишину, когда слова не нужны, когда всё понятно без них.

— Как учёба? — спросил Виктор, не поднимая головы.

— Тяжело. Но интересно.

— Это хорошо. Тяжело — значит, растёшь. Легко — значит, стоишь на месте.

— Дядь Вить, — Лёша отложил ключ. — А вы почему не учились?

Виктор поднял голову. Посмотрел на него.

— В каком смысле?

— Ну, вы же умный. Могли бы институт закончить. Инженером стать.

Виктор усмехнулся. Сплюнул в сторону.

— Не моё. Я — практик. Мне схему надо руками пощупать. А эти... — он кивнул в сторону института, — они умные, но когда до дела доходит — теряются. Ток не прощает абстракций.

Он закурил. Выдохнул дым.

— А ты — молодец. Учись. Со временем поймёшь, что схема и жизнь — одно и то же. Везде есть вход и выход. Везде — фаза, ноль, земля. Везде — контакты, которые надо чистить.

— А люди? — спросил Лёша. — У людей тоже есть схема?

Виктор подумал.

— Есть. Но она сложнее. У каждого — своя. И не всегда по ГОСТу.

Он потушил папиросу.

— Ладно. Завтра на работу. Иди спать.

Четверг. Завод. Обед.

Лёша сидел в столовой, читал книгу. Ел суп и читал — одновременно, не проливая. Лена подошла, села рядом.

— Что читаешь?

— Учебник.

— Серьёзно? — она заглянула через плечо. — Автоматика. Ты решил стать инженером?

— Не знаю, — сказал Лёша. — Решил не быть дураком.

Лена усмехнулась.

— Похвальная цель. — Она помолчала. — Слушай, Лёш. Я хотела тебе сказать...

— Что?

— Я уезжаю. В Москву. В конце августа.

Лёша опустил ложку.

— Насовсем?

— На учёбу. Поступила в университет на филфак. Заочно, но всё равно — надо ехать, сдавать экзамены, договариваться.

Он смотрел на неё. В груди — тяжесть. Не такая, как с Наташей. Другая. Светлая, но от этого ещё более горькая.

— А как же завод? — спросил он.

— А что завод? — Лена пожала плечами. — Завод переживёт. Я — может быть, нет, если останусь. Мне нужно учиться. Нужно расти. Ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Лёша.

Он не добавил «оставайся». Не добавил «я без тебя». Потому что это было бы неправдой. Он выжил без неё раньше. Выживет и теперь.

Но внутри — тонкий, пронзительный звук. Как будто струна лопнула.

— Ты не расстраивайся, — Лена коснулась его руки. — Мы будем писать. Я тебе — стихи, ты мне — про завод.

— А я не умею писать, — сказал Лёша.

— А ты научишься. — Она встала. — Мне пора. Конвейер ждёт.

Она ушла. Лёша остался сидеть.

Суп остыл. Книга лежала раскрытая на странице про логические элементы.

Он закрыл её. Погладил обложку.

«И люди — как элементы, — подумал он. — Включаются и выключаются. Кто-то работает на усиление. Кто-то — на торможение».

Лена была для него усилителем. Без неё сигнал станет слабее.

Но не пропадёт.

Пятница. Вечер. Дом.

Лёша помогал матери по дому — чинил кран на кухне, менял прокладку. Мать стояла рядом, подавала инструменты.

— Сынок, — сказала она. — Ты это... с Ленкой-то что?

— А что?

— Я вижу. Вы часто вместе. Или были вместе.

— Ничего не было, мам. Просто разговаривали.

— Жалко, — мать вздохнула. — Хорошая девка. Умная. Не то что эта... Наташка.

— Мам, не надо.

— Не буду, не буду. — Она помолчала. — Ты только не расстраивайся. Не пей.

— Не буду, мам.

Он затянул гайку. Пустил воду — не течёт.

— Готово.

— Молодец, — мать погладила его по голове. — Настоящий мужчина.

Лёша усмехнулся.

— Не знаю, какой я мужчина. Но стараюсь.

Суббота. Утро. Книга.

Лёша сидел на балконе, читал. Отец вышел покурить, сел рядом.

— Чего читаешь?

— Учебник. Автоматика.

— Покажи.

Лёша протянул книгу. Отец полистал, покрутил в руках.

— Транзисторы... Контроллеры... — Он покачал головой. — Не моё. Я на лампах учился.

— Время меняется, бать.

— Меняется, — отец отдал книгу. — Ты меняйся вместе с ним. Только не потеряй себя.

— А как — не потерять?

Отец затянулся. Подумал.

— Помнить, откуда пришёл. Кто твой отец. Кто твоя мать. Какой завод тебя вырастил. — Он помолчал. — И не предавай. Ни завод, ни людей.

— А если они меня предадут?

— Предадут, — отец усмехнулся. — Обязательно. Но ты — не они. Ты — Зорин. А Зорины не предают.

Лёша кивнул.

Отец докурил. Ушёл. Лёша остался один.

Солнце поднималось выше. Город просыпался. Где-то вдалеке загудел завод — просыпался и он.

Лёша открыл книгу на первой странице. Прочитал:

«Автоматизация производственных процессов — закономерный этап развития промышленности. Человек передаёт машине рутинные операции, оставляя за собой творчество и контроль».

«Творчество и контроль», — повторил он про себя. — «Может, и в жизни так».

Воскресенье. Вечер. Прощание с Леной.

Они встретились у ДК «Россия». Того самого, где Лёша увидел афишу со свадьбой Наташи.

Теперь здесь висела другая афиша: «Рок-концерт. Группа “Агата Кристи”». Время другое.

Они гуляли по парку. Молчали. Слова были не нужны.

— Ты будешь скучать? — спросила Лена.

— Буду, — сказал Лёша.

— Я тоже.

Они остановились у фонтана. Вода текла — чистая, прозрачная. В ней отражалось небо.

— Лёш, — Лена повернулась к нему. — Ты хороший. Добрый. Надёжный. Не теряй это.

— А ты не теряй себя в Москве.

— Постараюсь, — она улыбнулась. — Ну, давай прощаться.

Они обнялись. Лена пахла духами — не «Красной Москвой», чем-то другим, лёгким, цветочным. Лёша запомнил этот запах.

— Пиши, — сказал он.

— Обязательно, — ответила она.

Она ушла. Лёша стоял у фонтана.

Смотрел на воду. На своё отражение — бледное, худое, но с живыми глазами.

«Живой», — подумал он. — «Ещё живой».

Он повернулся и пошёл домой.

Ночь.

Лёша сидел на кухне. Пил чай. Мать и отец спали.

Перед ним — список. Он не писал его больше недели. Но сегодня взял ручку.

1. Учиться. Не бросить.

2. Работать. Не пить.

3. Ждать писем от Лены. Отвечать.

4. Навестить Сявку в Москве, когда поеду.

5. Не бояться.

Пять пунктов. Пять пальцев. Пять опор.

Он посмотрел на список. Потом сложил его и положил в карман — не выбросил, как прошлый.

Списки работают, если в них верить.

А он верил.

За окном — тишина. Город спал. Завод не спал — гудел, дышал, работал.

Лёша допил чай. Выключил свет.

Пошёл спать.

Завтра — новый день. Новая неделя. Новая жизнь.

Чёрная полоса не кончилась. Но он научился ходить в темноте.

ГЛАВА 14. «ЖИВОЙ ТОК»

Свердловск, середина августа 1990 года. 15 августа, среда. С утра зарядил дождь — не летний, тёплый, а осенний, злой, с ветром. Он хлестал по крышам цехов, заливал ступени проходной, превращал двор завода в чёрное, масляное озеро. Лёша стоял у окна в электроцехе и смотрел на воду. В его голове было так же — темно, сыро, неуютно. Но где-то в глубине теплилась лампочка — та самая, которую он сам себе впаял.

---

Завод умирал.

Не сразу, не громко, не в один день. Он умирал медленно, как старик, у которого отказывают органы один за другим.

Литейка вставала. Не полностью — но печи гасили одну за другой. Рабочих переводили на сокращённый день — три через два. Механический цех работал в полсилы — заказов не было, трактора никто не покупал. Только сборочный конвейер ещё дышал — но и ему оставалось недолго.

Громов ходил по цехам чёрнее тучи. Даже его гладкая речь стала сбивчивой — он сам не верил в то, что говорил.

— Держитесь, — повторял он. — Завод выживет. Мы выживем.

Люди молчали. Они уже научились не верить.

Лёша работал.

Учёба в политехе продолжалась — два раза в неделю, вечером. Он таскал учебники на завод, читал в обед, делал заметки на полях чертежей. Дядька Миша, переведённый на склад, приносил ему старые схемы — с пометками, со стрелками, с каракулями.

— Вот, — говорил он. — Это я ещё в семьдесят пятом рисовал. Тогда автоматы были — железо. А сейчас — твои диоды. Но принцип тот же. Ток идёт по пути наименьшего сопротивления. Как и люди.

— Люди — не ток, — возражал Лёша.

— А ты проверь, — усмехался дядька Миша. — Посмотри, куда побегут, когда завод закроют. По пути наименьшего сопротивления. Кто в Москву, кто в челноки, кто в бутылку.

— А я?

— А ты? — старик посмотрел на него. — А ты останешься. Потому что ты — дурак. Добрый дурак.

Лёша улыбнулся. Ему нравилось быть добрым дураком.

17 августа. Пятница. Авария.

Это случилось в обед.

Лёша сидел в столовой, ел суп. Читал книгу. Вдруг свет моргнул — раз, два — и погас. Потом загорелся снова, но тускло, на половину накала.

— Напряжение упало, — сказал кто-то.

— Подстанцию выбило, — добавил другой.

Лёша вскочил. Выбежал из столовой.

На улице — темно. Цеха стояли — ни гула, ни стука, ни сирен. Только дождь шумел. И где-то вдалеке — крики.

Он побежал к главной подстанции.

Там уже был дядя Виктор. Стоял у входа, курил. Лицо — спокойное, но глаза — злые.

— Что случилось? — спросил Лёша.

— Короткое. На фидере. Один из цехов замкнуло. Защита сработала — но поздно. Выбило вводной автомат на пол-завода.

— Надолго?

— Часа на два. Если повезёт.

— А если нет?

Виктор посмотрел на него. Выпустил дым.

— Если нет — завод встанет на неделю. А может, навсегда.

Лёша молчал. Внутри — холод. Не тот, который от дождя. Тот, который от осознания: всё может кончиться. Прямо сейчас. Прямо здесь.

— Что делать? — спросил он.

— Искать, где замкнуло. — Виктор бросил окурок в лужу. — Пошли.

Они пошли по цехам. В темноте, с фонариками. Лёша шёл за дядей, смотрел под ноги — кабели, лужи, масло.

В механическом цехе нашли.

Старый кабель — ещё семидесятых годов — пробило. Изоляция оплавилась, провода замкнули на корпус станка. Хорошо, что автоматика сработала — мог пожар начаться.

— Вот он, враг, — сказал Виктор, показывая на кабель. — Старость. Не бережёная.

— Менять надо, — сказал Лёша.

— Менять, — согласился Виктор. — А на что? Денег нет. Кабеля нет. Рабочих нет.

Они стояли у кабеля. Дождь лил через дыру в крыше. Вода капала на головы, на плечи, на пробитую изоляцию.

— Дядь Вить, — сказал Лёша. — А если временно? Заизолировать, перекинуть через другой фидер?

— Можно, — Виктор подумал. — Но рискованно. Если снова пробьёт — уже без защиты. Пожар.

— Другого выхода нет.

Виктор посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.

— Делай. Я за страховкой.

Они работали два часа. В темноте, под дождём, с одним фонариком на двоих. Лёша резал, зачищал, паял. Пальцы не слушались — замёрзли. Но он делал. Потому что надо.

Когда включили свет — Лёша зажмурился. Лампы загорелись — сначала тускло, потом ярко, на полную.

— Есть, — сказал Виктор.

— Есть, — повторил Лёша.

Они стояли у щита, мокрые, грязные, уставшие. И улыбались.

— Молодец, — сказал Виктор. — Справился.

— Мы справились, — поправил Лёша.

Виктор хлопнул его по плечу.

— Пошли. Чай пить.

Вечер. Дом.

Лёша вошёл в квартиру — мокрый, в масле, с синими губами. Мать ахнула, бросилась к нему.

— Сынок! Ты чего? Замерз!

— Всё нормально, мам. Авария на заводе. Починили.

— Раздевайся быстро. Я чайник поставлю.

Он разделся. Завернулся в одеяло. Сидел на кухне, пил чай с малиновым вареньем.

Отец зашёл, посмотрел.

— Слышал. Молодец.

— Спасибо, бать.

Отец сел напротив. Закурил — мать не ругалась, понимала.

— Ты это... — отец замялся. — Ты настоящий электрик. Я горжусь.

Лёша поднял глаза. Отец не смотрел на него — смотрел в окно. Но слова были искренние.

— Спасибо, бать, — повторил Лёша.

Они сидели молча. Пили чай. Курили (отец). Дождь за окном стихал.

— Завод не умрёт? — спросил Лёша.

Отец помолчал.

— Не знаю, сын. Всё в руках Божьих. Или Громова. Кто там главный.

— А ты веришь в Бога?

Отец удивился. Вопрос был неожиданным.

— Не знаю. В молодости — нет. Теперь — иногда. — Он затянулся. — Когда страшно.

— А тебе страшно?

— Страшно, — признался отец. — За тебя. За мать. За завод. За всё.

Лёша допил чай. Поставил кружку.

— А мне не страшно, — сказал он. — Потому что я знаю: пока я работаю — завод живёт. Пока ток идёт — всё есть.

Отец посмотрел на него. В глазах — уважение.

— Вырос ты, сын, — сказал он. — Настоящим мужиком стал.

Лёша улыбнулся.

— Стараюсь.

19 августа. Воскресенье. Письмо от Лены.

Почтальон принесла конверт — синий, с маркой, с московским штемпелем. Лёша взял его дрожащими руками. Вскрыл.

Внутри — листок в клетку, исписанный аккуратным почерком.

«Лёша, здравствуй!

Доехала хорошо. Устроилась в общежитие. Соседки — хорошие. Учусь много. По вечерам читаю стихи на кухне. Все говорят, что у меня талант. Не знаю. Просто люблю.

Ты как? Не пьёшь? Не скучаешь? Я скучаю. По заводу, по людям. По тебе.

Приезжай в Москву. Покажу Кремль, Красную площадь. И свои стихи прочитаю. Только новые — старые я сожгла. Надо начинать с чистого листа.

Жду письма.

Твоя Лена.»

Лёша перечитал дважды. Потом трижды. Убрал письмо в карман — туда, где лежал список.

Он сел писать ответ.

Писал долго — комкал, переписывал, зачёркивал. Потом решил: не надо красивых слов. Надо простых.

«Лена, здравствуй!

Я жив. Не пью. Работаю. Учусь. Завод пока держится. Дядька Миша на складе, отец помогает, мать печёт пирожки.

Приеду. Обязательно. Покажешь Москву.

Скучаю.

Лёша.»

Он заклеил конверт. Отнёс на почту.

Вечер. Балкон.

Лёша стоял с отцом, смотрел на закат. Солнце садилось за трубы — красное, огромное, как расплавленный металл.

— Красиво, — сказал отец.

— Да, — сказал Лёша.

— Ты заметил, сын? Чем хуже времена, тем красивее закаты. Будто природа прощается.

— С кем?

— С нами. С этим миром. С Советским Союзом.

Лёша не ответил. Он смотрел на закат и думал о Лене. О письме. О том, что где-то там, за горизонтом, есть другая жизнь.

Но и здесь, на Вторчермете, тоже жизнь. Своя, тяжёлая, но своя.

— Бать, — сказал он. — А ты веришь, что всё наладится?

Отец подумал.

— Верю. Потому что без веры — нельзя. Она как ток. Без тока — нет света. Без веры — нет жизни.

Они постояли ещё. Потом зашли в дом.

Ночь.

Лёша лежал в темноте. Слушал, как дышит город.

В руке — письмо от Лены. Он перечитывал его снова, хотя знал наизусть.

«Приезжай в Москву...»

Он закроет глаза и представит: Кремль, Красная площадь, она читает стихи. А он слушает. И понимает каждое слово.

Потому что теперь он научился понимать. Не только схемы и ток. Но и людей.

Себя — тоже.

Он уснул с письмом в руке.

И ему приснился завод. Но не тёмный, не страшный — светлый, чистый. И на щите горели зелёные лампочки.

Ток шёл.

Жизнь продолжалась.


ГЛАВА 15. «КОРОТКОЕ ЗАМЫКАНИЕ»

Свердловск, конец августа 1990 года. 27 августа, понедельник. Утро выдалось тихим, почти прозрачным — редкая для Урала погода, когда небо чистое, воздух сухой, а солнце не жжёт, а ласкает. Лёша шёл на работу и чувствовал: сегодня что-то будет. Не знал, что. Просто — воздух дрожал, как перед грозой. Птицы молчали. Даже завод гудел как-то по-особенному — надрывно, тревожно. Он ускорил шаг.

---

Он опоздал на пятнадцать минут — задержался у почтового ящика, ждал письма от Лены. Не дождался. Пришёл на проходную — охранник с красным носом махнул рукой:

— Бегом, Зорин. Там Громов обыскался.

Лёша побежал.

В цехе было тревожно. Рабочие стояли кучками, перешёптывались. У щита — дядька Миша, бледный, с трясущимися руками.

— Что случилось? — спросил Лёша.

— На подстанции авария. Главный вводной выбило. Ползавода без света. Виктор там, один. Сказал, чтобы ты бегом.

Лёша рванул.

Подстанция. 8:45.

Он влетел в помещение — и обмер.

Пахло горелой изоляцией, озоном и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Главный щит почернел — одна из секций выгорела полностью. Дядя Виктор стоял на стремянке, переключал рубильник. Лицо — спокойное, руки — твёрдые.

— Зорин, — сказал он, не оборачиваясь. — Хорошо, что пришёл. Подай мне новый автомат. Вон там, в ящике.

Лёша нашёл автомат. Тяжёлый, чёрный. Подал.

— Дядь Вить, что случилось?

— Короткое. Старый кабель не выдержал. Пробило на секции. Хорошо, что защита сработала — а то бы всю подстанцию выжгло.

— А мы успеем?

— Должны успеть. — Виктор начал откручивать старый автомат. — Громов сказал: к обеду свет должен быть. Иначе — заказчики откажутся, контракты сорвутся.

Лёша помогал. Подавал инструменты, держал фонарик, страховал.

Работали молча. Только скрежет ключей, щёлканье автоматов, тяжёлое дыхание.

— Лёшка, — сказал Виктор, не поднимая головы. — Ты молодец. Твёрдый. Не сломался.

— Спасибо, дядь Вить.

— Я не в похвалу. Я к тому, что ты — будущее завода. Такие, как ты, его вытащат. Не Громовы, не рынки. А вы. Рабочие.

— А вы?

— А я — старый. Моё время уходит. — Он поднял голову, посмотрел на Лёшу. В глазах — усталость и гордость. — Но я рад, что передаю дело в надёжные руки.

— Дядь Вить, не говорите так...

— А как говорить? Правду надо говорить. — Виктор затянул последний болт. — Всё. Включай.

Лёша подошёл к вводному автомату. Взялся за рубильник.

— Включаю?

— Включай.

Он включил.

Щёлк.

Лампы зажглись. Сначала тускло, потом ярко. Щиты загудели, стрелки приборов дрогнули.

— Есть, — выдохнул Виктор.

— Есть, — повторил Лёша.

Они улыбнулись друг другу.

И в этот момент автомат, который только что поставил Виктор, выбило. Снова. С искрой, с треском, с запахом гари.

— Что за... — начал Лёша.

Виктор схватился за сердце. Лицо побелело, глаза расширились.

— Дядь Вить!

Виктор пошатнулся. Упал со стремянки. Ударился головой о бетонный пол.

Лёша бросился к нему.

— Дядь Вить! Дядя Виктор!

Тот не дышал. Глаза открытые, мутные. На губах — пена.

— Помогите! — закричал Лёша. — Кто-нибудь! Помогите!

Он побежал к двери, выскочил на улицу.

— Человек упал! Скорую! Срочно!

Рабочие бежали к подстанции. Кто-то уже звонил в медпункт. Кто-то просто стоял, смотрел.

Лёша вернулся к дяде. Встал на колени в лужу масла. Попытался сделать искусственное дыхание. Рот — в рот. Раз. Два. Три.

— Дыши! — кричал он. — Дыши, дядь Вить!

Пришёл фельдшер — пожилая женщина с чемоданчиком. Отодвинула Лёшу. Послушала пульс. Покачала головой.

— Сердце. Остановка.

— Делайте что-нибудь! — закричал Лёша.

— Укол уже сделала. Не помогает. — Она посмотрела на него. — Скорую вызвали? Вызвали. Ждём.

Лёша сидел на корточках, смотрел на дядю. Руки в масле, в крови — откуда кровь? Он не знал. Лицо у Виктора было спокойное. Даже умиротворённое.

— Дядь Вить, — прошептал Лёша. — Вы не можете. Вы же... Вы мой наставник. Вы мой... Вы как отец.

Виктор не ответил.

Скорая приехала через двадцать минут. Врачи возились, ставили капельницы, слушали сердце. Потом старший — молодой, с усталыми глазами — подошёл к Лёше.

— Вы родственник?

— Племянник.

— Сочувствую. Сердечный приступ. Слишком большая нагрузка. Ваш дядя... Он умер.

Лёша не заплакал. Не закричал. Просто сел на пол, прислонился к стене.

Закрыл глаза.

Внутри — пустота. Не та, что была после запоя. Другая — чёрная, глубокая, бездонная.

«Не успел, — подумал он. — Не сказал ему...»

А что не сказал? Всё сказал. Всё, что нужно.

Кроме одного.

«Спасибо».

День. Больница. Прощание.

Виктора увезли в морг. Лёша поехал следом — на попутке, с каким-то водителем, который молчал всю дорогу.

В больнице пахло хлоркой и смертью. Лёша сидел в коридоре на жёстком стуле, смотрел в одну точку.

Пришёл Громов. В костюме, при галстуке. Сел рядом.

— Я соболезную, — сказал он.

— Спасибо, — ответил Лёша.

— Он был хорошим специалистом.

— Лучшим.

Громов помолчал.

— Вы с ним... вы вместе работали. Вы знаете его схемы, его подход. — Он посмотрел на Лёшу. — Я хочу предложить вам его место. Мастером участка. С испытательным сроком.

Лёша поднял голову.

— Мне девятнадцать.

— Вам девятнадцать. А работаете вы на тридцать. — Громов встал. — Подумайте. Ответ дадите завтра.

Он ушёл. Лёша остался один.

Сидел в коридоре. Смотрел на белую дверь, за которой лежал дядя.

Думал о том, что Виктор говорил: «Ток не врёт. Люди врут».

Сегодня ток соврал. Убил.

Или не ток? Или старость? Или сердце, которое не выдержало?

Лёша не знал.

Вечер. Дом.

Мать плакала. Отец сидел на кухне, сжимал кружку с чаем. Не пил.

— Хороший был мужик, — сказал он. — Брат мой. Наставник твой.

— Он не просто наставник, — сказал Лёша. — Он меня спас. От запоя. От дна. От смерти.

— Знаю, — отец посмотрел на него. — И ты его не подвёл.

Лёша покачал головой.

— Подвёл. Не уберёг.

— Кто ж знал? Сердце — не железо.

— А он думал, что железо. — Лёша встал. — Я спать. Завтра на работу.

— Ты это... — отец замялся. — Ты место-то его не бери. Не надо.

— Почему?

— Сглазишь. Место смертельное.

— Бать, — Лёша посмотрел на отца. — Я уже взял. Мысленно. А завтра — официально.

Отец вздохнул.

— Дурак ты, сын. Добрый дурак.

— Знаю, — сказал Лёша. — Спокойной ночи.

Ночь.

Лёша лежал в темноте. Не спал.

Перед глазами — лицо Виктора. Спокойное, умиротворённое. Как будто он наконец отдохнул.

«Отдыхай, дядь Вить, — подумал Лёша. — Ты заслужил».

Он повернулся на бок. Сжал подушку.

Заплакал — тихо, беззвучно. В первый раз за много лет.

Плакал не о себе. О нём. О том, кто научил его различать фазу и ноль, правду и ложь, жизнь и смерть.

Он уснул под утро.

И ему приснился завод. Тёмный, пустой. Но в конце цеха горел свет — маленький, тусклый, но живой.

Лёша шёл к нему.

Шёл, спотыкаясь, падая, вставая.

Знал: дойдёт.

Должен дойти.


ГЛАВА 16. «БЕЛАЯ ПОЛОСА»

Свердловск, осень 1990 года. 3 сентября, понедельник. Утро начинается с тумана — не того, удушливого, летнего, а прозрачного, осеннего, в котором каждая травинка видна, как под микроскопом. Заводские трубы торчат из молочной пелены, как пальцы мёртвого великана. Но дым идёт. Завод жив. Лёша идёт на работу. В руке — блокнот, который оставил дядя Виктор. На первой странице — схема главного щита. С пометками, стрелками, восклицательными знаками. Лёша не открывал его неделю. Сегодня — откроет.

---

Он стал мастером в понедельник.

Громов вручил ему удостоверение и ключи от мастерской. Сказал: «Рабочие — твои. Оборудование — твоё. Ответственность — твоя». Лёша кивнул. Взял ключи. Они были тяжёлыми, холодными, пахли железом.

Первое, что он сделал — зашёл в мастерскую. Сегодня стол — тот самый, за которым Виктор курил, пил чай, чертил схемы. Лёша сел на его стул. Положил руки на стол. Провёл пальцами по царапинам — следы от паяльника, от ножа, от времени.

— Я не забуду, — сказал он вслух. — Обещаю.

Он открыл блокнот. Начал читать.

Схемы. Заметки. Напоминания: «Проверить контакты на фидере №4», «Заменить изоляцию на кабеле 3;95», «Поговорить с Громовым о новой автоматике». И в конце — рукой Виктора, крупно:

«Лёшке. Не пей. Работай. Живи.»

Лёша закрыл блокнот. Спрятал в карман.

Вышел в цех.

Литейка. 9:00.

Рабочие встретили его молчанием. Кто-то смотрел с уважением, кто-то — с недоверием. Молодой, девятнадцать лет, а уже мастер. Не заслужил.

Лёша знал это. Не обижался.

— Мужики, — сказал он. — Я не дядя Виктор. Я его не заменю. Но я буду работать. Как он. Если вы со мной — мы вытащим завод. Если нет — я всё равно буду работать. Один.

Он повернулся и пошёл к щиту.

Сзади кто-то сказал:

— А парень с характером.

Другой ответил:

— Виктор не стал бы плохого учить.

Лёша не обернулся.

Заготовительный цех. 11:00.

Он проверял проводку — старую, дырявую, которая держалась на соплях. Рядом стоял молодой парень, ученик, которого приставили к нему — Серёжа, восемнадцать лет, только из ПТУ.

— Смотри, — говорил Лёша. — Это фаза. Это ноль. Если перепутаешь — убьёшь. Себя или другого. Понял?

— Понял, — сказал Серёжа.

— Не понял. Но поймёшь. — Лёша усмехнулся. — Дядя Виктор так говорил.

— А вы его замените?

— Никто его не заменит. Но дело его продолжим.

Он затянул гайку. Проверил мультиметром — пискнул.

— Есть контакт. Иди дальше.

Серёжа ушёл. Лёша остался один.

Стоял у щита. Слушал гул завода.

Внутри — тишина. Не пустота — тишина. Как в храме. Как в мастерской, когда Виктор курил и молчал.

«Теперь я — наставник, — подумал Лёша. — Теперь я отвечаю не только за себя».

Он достал блокнот. Сделал пометку: «Серёжа — способный. Учить».

Обед. Столовая.

Мать поставила перед ним тарелку щей. Села рядом.

— Ты как, сынок?

— Нормально, мам.

— Не устал?

— Устал. Но держусь.

— Ты это... — она замялась. — Ты место-то Виктора не прокляни. Помяни его.

— Как помянуть?

— По-русски. Сто грамм. За упокой.

Лёша подумал.

— Нет, мам. Не буду. Он не любил, когда пьют. Скажет: «Дело делай, а не заливай».

Мать вздохнула.

— Правильный он был. Царство ему небесное.

Она перекрестилась. Лёша не умел креститься — не учили. Но про себя повторил: «Царство небесное, дядь Вить. И прости, что не уберёг».

Вечер. Улица.

Лёша шёл домой. Небо было низким, серым. Навстречу — старуха с палкой, знакомая, из их подъезда.

— Зорин? — спросила она. — Тот самый?

— Какой самый?

— Который Виктора заменил. Говорят, молодой, а умный.

— Не умный, — сказал Лёша. — Упрямый.

— Это одно и то же, — старуха усмехнулась. — Держись, парень. Тяжело тебе будет.

— Знаю, — сказал Лёша.

— Но ты держись.

Она ушла. Лёша пошёл дальше.

Думал о словах старухи. «Держись». Лёгко сказать. А как держаться, когда руки опускаются? Когда нет дяди Виктора, нет Лены, нет даже Сявы, с которым можно выпить и пожаловаться на жизнь?

Он не знал. Но знал другое: если он упадёт — завод не встанет. Не потому, что он такой важный. А потому, что некому будет его поднять.

И он держался.

Пятница. 7 сентября. Письмо из Москвы.

Лёша получил конверт. Не синий — белый, с маркой, с обратным адресом. Вскрыл дрожащими руками.

«Лёша, здравствуй!

Я знаю про дядю Виктора. Мне сказали. Я соболезную. Он был хорошим человеком.

Ты держись. Пожалуйста. Ты нужен. Мне. Заводу. Всем.

Я скоро приеду. На каникулы. В октябре. Мы встретимся. Поговорим. Я прочту тебе новые стихи.

Целую.

Твоя Лена.»

Лёша перечитал дважды. Потом убрал письмо в карман — туда, где лежал блокнот Виктора.

Теперь там было два документа. Один — память о прошлом. Второй — надежда на будущее.

«Твоя Лена», — подумал он. — «Моя ли?»

Он не знал. Но хотел верить.

Суббота. 8 сентября. Разговор с отцом.

Отец сидел на балконе, курил. Лёша вышел к нему, сел рядом.

— Бать, — сказал он. — Я хочу тебя спросить.

— Спрашивай.

— Ты веришь в чудо?

Отец затянулся. Подумал.

— Верю. Когда оно случается.

— А если не случается?

— Значит, не время. Или не заслужили.

Лёша помолчал.

— А я заслужил?

Отец посмотрел на него.

— Ты — заслужил. Ты через ад прошёл. И не сломался. Это уже чудо.

— Не сломался, — повторил Лёша. — А дядя Вить?

Отец опустил голову.

— Дядя Вить — святым был. Святые рано уходят.

Они сидели молча. Смотрели на закат. Солнце садилось за трубы — красное, тяжёлое, красивое.

— Бать, — сказал Лёша. — А я смогу? Как он?

Отец положил руку ему на плечо. Тяжёлую, мозолистую, отцовскую.

— Сможешь, сын. Ты — Зорин. А Зорины не сдаются.

Воскресенье. 9 сентября. Кладбище.

Лёша стоял у свежей могилы. Виктора похоронили во вторник, он не пришёл — не смог. Сегодня пришёл в первый раз.

Могила — маленький холмик, деревянный крест, венки. На одном — лента: «От брата и племянника».

Лёша опустился на колени. Положил на могилу горсть земли.

— Дядь Вить, — сказал он. — Я не подведу. Обещаю.

Он достал из кармана папиросу «Беломор» — купил специально. Закурил. Положил на могилу дымящуюся.

— Закури, дядь Вить. На посошок.

Постоял. Потом повернулся и ушёл.

Не оглядываясь.

Понедельник. 10 сентября. Завод. Утро.

Лёша пришёл на работу раньше всех. Прошёл по цехам — пустым, тихим, ещё не проснувшимся. Включил свет. Зажёг лампы. Проверил щиты.

Вернулся в мастерскую. Сел на стул Виктора. Открыл блокнот.

Начал новый список.

1. Завод — не брошу.

2. Рабочих — не брошу.

3. Себя — не брошу.

4. Лене — напишу.

5. Жить. Работать. Надеяться.

Он посмотрел на список. Пять пунктов. Пять опор.

Потом перечитал первый пункт: «Завод — не брошу».

Усмехнулся.

— Не брошу, — сказал он вслух. — Куда я денусь.

Он встал. Вышел в цех.

Рабочие уже собирались. Кто-то курил, кто-то пил чай, кто-то просто стоял, смотрел в одну точку.

Лёша подошёл к щиту. Проверил показания. Всё в норме.

— Мужики! — крикнул он. — По рабочим местам! Смена начинается!

Люди пошли. Загудели станки. Защёлкали автоматы. Зажглись лампы.

Завод ожил.

Лёша стоял у щита, смотрел на зелёные лампочки.

Внутри — тихо. Но не пусто. Тихо — как перед стартом. Как перед боем. Как перед новой жизнью.

Чёрная полоса кончилась.

Белая — началась.

Не подарок. Не чудо. А то, что он сделал сам.

Своими руками. Своей волей. Своим сердцем.

Ток шёл.

Лёша — тоже.

ФИНАЛ

Весна 1991 года.

Завод запускал новую линию. Импортное оборудование, программируемые контроллеры, автоматика — всё, чему учили в политехе. Лёша стоял у главного щита и слушал, как гудят трансформаторы.

— Ну что? — спросил Громов. — Запускаем?

— Запускаем, — сказал Лёша.

Он включил рубильник.

Лампы зажглись. Конвейер пополз. Станки застучали.

Линия заработала.

Рабочие зааплодировали. Кто-то крикнул «Ура!». Кто-то заплакал.

Лёша стоял у щита, улыбался.

В кармане — письмо от Лены. Она приедет в мае. Насовсем.

В мастерской — блокнот Виктора. Схемы, заметки, наставления.

В груди — сердце. Живое, горячее, бьющееся.

Лёша вышел на улицу.

Солнце светило ярко. Небо было голубым — по-весеннему, по-настоящему, впервые за долгое время.

Он посмотрел на завод — на трубы, на цеха, на людей, которые входили в проходную.

«Я здесь, — подумал он. — Я дома».

Он повернулся и пошёл в цех.

Работать.

Жить.

Надеяться.

КОНЕЦ

Свердловск
1993