Глава 22. Сияние звёзд

Ярдай
Кровавый закат над Просинью разгорался, как костёр в ночь смены времён. Вернувшийся отряд принёс очередные дурные вести. Враг стягивал силы в единый кулак, готовый ударить в ворота моей крепости. Я был к этому готов, я ждал своего врага, чтобы встретить его вместо отца. С годами месть утихла, и её место заняли холод и чувство долга. Я должен был закончить то, что не удалось отцу. Или позволить Смерти принять мою Песнь.
Были и другие вести. О том, что Юня едва не погибла, отправившись на поклон к Самхельму, я узнал от Чадыма. Князь лично прибыл с поклоном, чтобы сообщить мне о своём решении. И теперь его войско отбивалось от черношкурых на востоке, принимая в свои ряды армию Сепея и Или, вырвав Юне свободу общими усилиями. Безрассудная княжна потеряла всё, даже последние капли собственной стихийной силы, сделавшись уязвимой как никогда раньше. Уязвимы стали и восточные земли. Горы перестали быть защитой для Юни, и ей ничего не оставалось, как увести остатки своих людей под покров Чадыма.
Но не так сильно меня беспокоила княжна, как случившиеся перемены с Мирой. Вернувшись в Просинь она первые несколько дней не покидала своих покоев и никого не впускала, даже меня. А потом вдруг оживилась, вернулась к росписи, велела нарядить ёлку и долго-долго одна гуляла по берегу озера, подкармливая лебедей. Тревога в моей душе росла, стоило мне увидеть, каким печальным было её лицо, когда она думала, что за ней никто не наблюдает. Бус сказал мне, что Мира виделась с Ошимом и о чём-то говорила с ним. Я лишь мог только гадать, что могло прийти в голову этому сумасброду, изменившемуся до ещё большей неприятной узнаваемости после нашего с ним бдения на озере у Ока богов. Не уж то Сорная открыла ему то, чего не сказала ни мне, ни Ырке? Разбери его теперь. С шаманом мне тоже пришлось поговорить и узнать, какого вакуля его занесло в Студенец. Но что с него толку, когда он отмахивался от меня фразой, что рано мне знать ещё.
- Молчит? – спросил меня Бус, когда мы вдвоём стояли на вышке поздно вечером.
- Молчит, - нахмурился я, вертя в руках ключ Миры. Тот слабо сиял в сумеречной темноте, медленно пульсируя, стоило пальцам коснуться переплетений солнечных лучей и снежного узора. – Распорядилась, чтобы Весея и Нельга положили под ёлку подарки, которые она приготовила. Сказала, чтобы раньше времени никто их не трогал, даже если сэлым пун войдут в крепость.
- Чего она задумала, княже? – Бус мрачно повернул ко мне голову.
- Спроси о Ошима, - поморщился я. – Вон его гонец едет.
К воротам приближался всадник на загнанном коне.
- Войско Самхельма идёт в твои земли князь, - сообщил он, едва въехал во двор. – Во главе – Кёк, воевода Шоя.
- Значит, князь сделал свой выбор, - прорычал я сквозь зубы, сжимая кулаки до хруста. – Ничему не научился в прошлый приход, старый болван.
На рассвете я выехал из крепости в одиночку. Остановив коня у кромки леса, посмотрел на Просинь так, как если бы видел её впервые.
Неприступная крепость. Так её прозывали промеж себя князья и простые люди. Гора Каменная, на которой она стояла, с трёх сторон обрывалась в леса покрытыми сейчас снегом скалистыми кручами. Высокие валы с частоколами, что были тёсаны из огромных брёвен, не давали подняться на вершину. Изнутри частоколы подпирали валунные насыпи, образуя настоящие стены, где несли свой караул дружинные и могли стоять лучники. Ворота первого вала, закованные в железо, не удавалось ещё никому прорвать. Но случись это, врагу пришлось бы бежать вдоль всей стены под стрелами и копьями, чтобы добраться до вторых ворот, а затем к следующим, до самого княжеского двора, где располагалось городище и стоял мой дом. Хоромы, выстроенные подковой, охватывали макушку горы, неприступную и надёжную. На вершине Каменной повсюду торчали дикого вида идолы воинских богов. Многих я не знал, и во многих не верил. Не уберегли мою семью тогда, не уберегут и теперь. Я верил только в своих воинов, в тех, с кем не один раз пел Песнь. Они готовы были спеть её вновь. Сэлым пун не станут томить нас долгой осадой, а сразу пойдёт на приступ. Для них важно было нанести удар именно мне. На то было много причин. И одна из них – Мира, которую я поклялся защищать, которая просила дать ей надежду.
К полудню прибыл Ошим со своим войском и расположился на поле перед Просинью. Свободолюбивый воин, чем-то напоминавший мне теперь Грябора, собирался встретить черношкурое войско на открытом пространстве. С одной стороны, это было полным безумством, а с другой – его байстрюкам было где развернуться. Войско Ошима тут же принялось жечь костры, жарить мясо, горланить разнузданные песни и хвастаться друг перед другом, звеня мечами и кольчугой.
Стемнело рано. Солнце умирало, уступая место темноте. Удержит ли Ошим его до перехода? Лютый мороз придавил крепость так, что звенел воздух. Но все вокруг знали, что дыхание Самхельма было Просини не страшно. Огонь в очаге гудел, как дикий зверь, выпуская искры в трубу. Дозорные на вышке менялись чаще обычного, внимательно вглядываясь в округу. Я надеялся, что Эртине успеет добраться в Просинь раньше, чем начнётся сеча, ведь именно здесь нам всем предстояло дать решающий бой, исходом которого было существование нашего нёрного мира.
Тихо постучав в дверь, я, не дожидаясь ответа, вошёл в покои Миры. Она сидела за столом и тонкой кистью выводила белые узоры на деревянной раме, обрамляющей круглое зеркальце. На сундуке высились берестяные шкатулки, перетянутые красными лентами.
- Подарок для Весеи, - показала она мне зеркало. – Думаю, ей понравится. Будет любоваться собой. Ты свой подарок только раньше времени не открывай. Иначе это будет не празднично.
- Что ты задумала, Мира? – взяв её за руку, я присел рядом. – Ты совсем на себя не похожа. Подарки, настроение, слова. Я словно теряю тебя снова.
Она грустно улыбнулась и коснулась ладонью моей щеки.
- Когда закончится битва, прими власть нового солнца, будь вновь первым князем в Колесе, - тихо произнесла она. – Дай людям надежду на то, что в нёрном мире вновь будем мир и процветание. Скажи им, что они и есть сердце этого мира, способное любить так, что никакой Самхельм не страшен.
- Я не понимаю…
Но она не дала мне договорить. Приложила палец к губам и с улыбкой продолжила:
- Ты и есть моя надежда. Без тебя не было бы маленького воина, готового на всё, чтобы спасти самое дорогое, что у него есть. Просто сохрани меня в своём сердце, тогда и я буду знать, что всё, что было и будет – не напрасно. И знай, что ты дорог мне больше жизни. А потому мне вовсе не страшно.
И она меня поцеловала. Так горячо и отчаянно, будто мы расставались. От одной этой мысли мне сделалось не по себе. Захотелось никогда не разжимать объятий, спрятать её под кожей, уберечь от сгущающейся тьмы и не думать, что будет, если не хватит сил выстоять против Самхельма и сэлым пун, чьи боевые рожки звучали в морозной ночи.
Я прижимал Миру к себе так крепко, что у неё сбивалось дыхание. Целовал и отвечал на поцелуи.
За окном выл ветер, принося зловещие песни и угрозы. Но сейчас мне не было до этого дела. Я тонул в объятиях Миры, жалея лишь о том, что у нас было слишком мало времени.
- Ты моя душа, - прошептал я ей, проваливаясь в сон.
- Спи, Ярдай, - отозвалась она, ласково поглаживая моё лицо и стирая с него свои слёзы. – Спи, любимый…
Голоса и бряцанье оружия вырвали меня из золотого сияния. За окном всё так же было темно.
- Мира? – позвал я.
Но рядом никого не было.
Вскочив, я выбежал в сени, оттуда в гридницу, а затем – на гульбище.
Приехавшие Эртине и Рябинка с Хмуренем о чём-то разговаривали с Бусом. Воевода хмурился и кивал головой.
Увидев меня, Эртине торопливо взбежал по ступеням.
- Они стеклись со всех сторон, как чёрная река, - вместо приветствия сообщил он. – Айлуна дала бой на нашей с ней границе. И всё бы закончилось победой княжны, но Шой и Мара напали на неё… Боюсь, что она долго не протянет, если мы не остановим главного виновника всех наших бед. Ему нужна Мира, и он идёт за ней.
- Знаю, - я хмуро посмотрел на Эртине, мрачного и будто повзрослевшего на несколько десятков лет. – Её Небесная сила позволит ему уничтожить всех нас или сделать своими рабами. Сэлым пун дали ему достаточно сил, чтобы он добрался до неё. Самхельм не станет растрачиваться на долгую осаду и затягивать битву. Он отозвал свои войска от границ других княжеств не для того, чтобы повторять собственные ошибки. Спасти себя мы можем только сами.
- Где она? – Эртине судорожно сжал рукоять меча.
Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого испытывающего взгляда.
- Ярдай? – голос князя выдавал испуг. – Где Мирослава?
- Не знаю, - отозвался я, почувствовав, как внутри меня поднял свою голову застарелый ужас, тот самый, что проснулся во мне в ночь, когда мы бежали с Эртине через стонущий проклятый лес.
Миру искали повсюду, но она точно растворилась в воздухе. Ни один дозорный не видел, чтобы кто-то выходил через ворота. Эртине громко ругался, пытался найти её по-своему, но какая-то невидимая сила не позволила ему заглянуть дальше крепостной стены.
- Что же ты наделала, - стонал он, прижимаясь щекой к холодному снегу. – Что же ты наделала…
Время вокруг нас будто ожило, стало частью грядущей битвы, завертелось с утроенной скоростью, приближаясь к краю пропасти.
Самхельм не стал долго ждать. Едва засерело небо, из леса показались сэлым пун. Войска Ошима, встречавшего их первыми, они не боялись.
Над Каменными горами протрубил боевой рог. А потом воздух зазвенел сталью, поющими стрелами и снежными вихрями, от которых слились земля и небо. Поле перед крепостью накрыл буран, в котором то и дело мелькали разъярённые лица байстрюков Ошима, пока ратники дожидались команды вступить в бой. Но чем яростнее были воины князя, тем слабее становилась их стихийная сила. Будто кто-то поглощал её, выпивая до последней капли.
- Не нравится мне это, - Эртине, щуря по-кошачьи глаза, пристально наблюдал за происходящим, тяжело и часто дыша. – Зря Ошим не ушёл за ворота. Всё не так.
- Теперь уже поздно жалеть, - отозвался я, глядя, как успокаивается буран на поле боя и как бегут в накат ошимские ратники.
И как бы зорко я не вглядывался, как бы ни старался, рассмотреть Ошима среди бушующего моря мне так и не удалось. Вместо него под громадной сосной с отрядом лучших воинов стоял его старший байстрюк, если верить развевающемуся на пике знамени. От увиденного защемило в груди. Смутное подозрение неприятной и навязчивой тенью проросло на краю моего сознания.
А потом воздух замер.
Снежный буран улёгся, открыв нашему взору усеянное поле павшими воинами Ошима. Брусничным соком напитался снег. Чёрная волна сэлым пун резко отхлынула обратно в лес.
- Открыть ворота! – рявкнул я и затрубил в рог.
Остатки армии Ошима бросились в крепость. От былой уверенности не осталось и следа. За ними по пятам гнался ужас, навеваемый волчьим воем и жутким гулом, точно в проклятом лесу восстали умершие.
Высокой волной на поле хлынула огненная река. Она пожирала мёртвых, раненых, пытавшихся найти убежище за стеной Просини. Огонь поглощал всё.
Над крепостью раздался безумный рёв. Те, кто не успел добежать до ворот, исчезли в пекле, отдав свои силы Самхельму. Частокол из тёсаных брёвен загорелся. Все, кто был на первом валу бросились его тушить. Но пламя не поддавалось. Дымом заволокло всё вокруг, лишив нас видимости. Воняло горелой плотью. В небо уносился отчаянный стон, холодивший душу.
Опомнившись от ужаса, Эртине достал голубой платок. И как тогда, во дворе Грябора, с неба обрушился ледяной дождь. Огонь зашипел и вскоре затух. Но его пламя не оставило после себя ни снега, ни тел воинов, ни пожухлой травы. Поле перед Просинью было мёртвым.
- Он забирает силу, - Эртине тяжело опустился на землю.
Руки князя сильно дрожали, а дыхание с хрипом вырывалось из груди. Он был бледен и растерян. Голубые глаза смотрели с отчаянием.
- Что, если мы не справимся? – выпалил он в сердцах.
- Тогда мы погибнем, защищая то, что нам дорого, - я присел рядом с ним и положил руку на плечо. – Погибнем вместе, как наши отцы. Но не подчинимся заокраинному злу. Я буду рад шагнуть в вечность зная, что ты был рядом, Эр.
- Вместе? – спросил он по-детски наивно, слабо улыбнувшись.
- Как раньше, - и я, протянув ему руку, помог подняться.
- Нам нужно найти Миру, - решительно заявил Эртине. – Без неё всё разрушится окончательно.
- Кажется, я знаю, где она, - скрипнув зубами, я поискал взглядом старшего байстрюка Ошима. – И если я прав, то Ырке здесь тоже нет.
Когда дым рассеялся окончательно, у стен Просини стояло бесчисленное войско. Развевавшиеся знамёна были похожи на изуродованные крылья ворон, которым не суждено было взлететь и провозгласить новую весну.
- В бой! – крикнул я, стремясь перекрыть рёв сэлым пун, ринувшихся на приступ.
Нагайка в руке свистнула с такой силой, какой я раньше не позволял проявить себя. Но теперь моя душа жаждала лишь одного – вырвать жизнь у той, кто наблюдала за мной много лет.
И Смерть взлетела вместе со мной. Она пела наравне с другими воинами, забирая себе ту частицу, которую жаждал заполучить Самхельм. Моя извечная подруга была со мной за одно, принимая сторону тех, кто боялся её, но всё же воспевал.
Моя стихия рвала на части тех, кто вставал на пути. Она беспощадно прокладывала себе путь туда, где меня ждал Самхельм. Со мной рядом шли Эртине, Рябинка, Хмурень и верная дружина. За спиной ревела многоголосая Просинь. Принимая мою стихию, люди шли за мной, как за единственным князем Каменных гор.
Звенели мечи. Ревели воины, бросаясь друг на друга. Стонали раненые. Повсюду метались кони и олени. Смешались чёрные яги, заменявшие сэлым пун плащи, кожаные латы и кольчуги. Трещали и разлетались крошевом деревянные щиты. Метались знамёна, подпиравшие тучное небо с ликом Снеженя. Ноги топтали мёрзлую землю, залитую кровью. Воздух гудел от песни тех, кто шёл под руку со Смертью, свистел от плетей Мары. Мир летел в бездну сломанным колесом.
А потом всё стихло.
Я видел перед собой выпученные глаза черношкурых, видел, как открываются в немом крике их рты, видел, как сыплются искры скрещенных мечей. Но стояла удивительная тишина, будто я оглох. Воины с ужасом оборачивались, теряли оружие, падали, подмятые теми, кто уже осознал случившееся и бежал, не разбирая дороги.
Над Каменными горами поднимался громадный, до самого Неба, огненный шар. Он рос, притягивая к себе весь тот первородный ужас, от которого не было спасения, забирал боль и страх, забирал всё то, что вырвалось из разверзшейся под нами пустоты.
- Мира!
Моё сердце остановилось, когда внутри что-то ухнуло и оборвалось. В этот миг я понял, что потерял её. Потерял навсегда.
Я приготовился шагнуть в Вечность вслед за ней, поднимая в который раз нагайку и меч, встречаясь взглядом с ликом улыбающейся мне Смерти.

Мира
Ошим легко усадил меня в седло и вскочил следом, тут же стукнув пятками коня. Серый плащ Эртине сделал своё дело – ни одна живая душа не заметила моего исчезновения. Пока я бежала в лагерь Ошима, слёзы выедали глаза, перед которыми так и сиял образ Ярдая. Мне стоило огромного труда отпустить его руку, поцеловав в последний раз. Сердце рассыпалось на миллион осколков, когда я поняла, что больше никогда его не увижу. Но иного пути у меня не было.
С самого своего появления в нёрном мире, моя судьба была предопределена. Великий Небо, чья кровь текла во мне, сияя в моменты наивысшей любви к дорогим мне людям, позволил прожить короткое, но счастливое время в Просини рядом с Ярдаем. Теперь настало время исполнить своё предназначение, о котором мне пела Сорная. Её голос звучал повсюду, перебивая стон Колеса времени, в котором вылетали спица за спицей, едва обрывались жизнь или сила то одного, то другого властителя стихий и времён мира Каменных гор. Я слышала всё, о чём говорила великая хранительница, так долго боровшаяся против прихода Самхельма, но ставшая ключом к его освобождению. Теперь была моя очередь. И палачом я выбрала Ошима.
Трушок со своим всадником ждали нас на укатанной дороге, ведущей в крепость Смены времён. Ырке смотрел на меня с печальной улыбкой.
- Мы ещё встретимся, - сказал он мне вместо приветствия.
И я кивнула, ответив ему такой же улыбкой.
- Я буду сиять тебе самой яркой звездой каждую ночь, - попробовала я пошутить.
Но шаман всхлипнул и отвернулся, толкнув пятками оленя.
- Поторопимся, - проскрипел сквозь зубы Ошим.
Его руки, сжимавшие повод, были неестественного синего цвета. Стихийная сила, что сдерживала Колесо времени от падения в Безвременье, угасала. И я лишь порадовалась, что именно он тот князь, кто принимает гибель солнца перед наступлением времени Ярдая. Другой бы не удержал.
И пока конь летел вперёд подобно снежному вихрю, я, закрыв глаза, заново проживала свои самые счастливые моменты, прожитые в нёрном мире. Сколько их было! Не счесть. Позабылись обиды и печали. Притупилась горечь потерь.
Вот мы танцуем с Ярдаем на гульбище, под пение подснежников Эртине.
Мы с Рюеном беззаботно гуляем под ласковым летним солнцем среди золотой дубравы.
Леся бежит рядом со мной к реке, чтобы первой окунуться в освежающую прохладу.
Ярилко заботливо приносит мне кружку калинового кофе, и мы вместе смеёмся над отроками, которых до седьмого пота гоняет во дворе Бус.
Фёдор рассказывает нам с Весеей и Нельгой забавные истории, пока мы украшаем новогоднюю ёлку.
Наття слушает сказку под пение огня в очаге.
Ярдай целует меня, так сладко, так нежно, так горячо…
Сердце щемит от боли. А слёзы текут и стынут на ледяном ветру. Хотелось в последний раз обернуться на Просинь, на Каменную. Но за широким плечом Ошима ничего не разглядеть. Пути назад больше не было.
Смена Времён встретила нас зияющим провалом вместо ворот.
В саду не было ни снега, ни деревьев. Лишь голая земля, по которой струились огненные ручьи – жизненная сила тех, кто умирал за свободу и будущее под стенами Просини. Сотни солнц гасли, срываясь звёздами с небосвода. И не было звездочётов, готовых записать имена героев в книгу вечной памяти.
- Иди, - подтолкнул меня Ошим, когда я замерла, точно каменная. – Я всё сделаю, как ты и сказала. Как сказала мне Сорная. Только и ты не забудь про обещание.
- Не забуду, князь, - отозвалась я, взглянув на него.
На меня смотрел отчаявшийся вой, чья судьба была не самой лёгкой. Былая бравада и злоба слетели луковой шелухой, обнажив его настоящего. Жаждавший власти и мести он больше всего хотел быть счастливым. Хотел сидеть перед очагом со своей семьёй, встречать Смену времён и любить. Любить по-настоящему. Это чувство Ошим давно уничтожил в себе, изуродовал. Но там, на озере, перед Оком богов, вновь обрёл то, что потерял. Он вновь держал свою жену за руку, улыбался, глядя на здорового сына. И узрев то, что мог вновь обрести, он поверил. В меня. В нашу с Ярдаем любовь и судьбу. А потому сам взял меня за руку и привёл к краю бездны.
- Встретимся за чертой, в Вечности, - вымученной, немного дикой улыбкой улыбнулся он.
И срезал свою косу, вручая мне, как ту нить, что до последнего могла удержать его душу в двух мирах сразу, не дав развоплотиться, провожая меня к звёздам.
Ошим обернулся смерчем из льда и снега, готовый раздуть все угли, что тлели, питая Самхельма своей первородной жизненной силой.
- Прощай, Ырке, - улыбнулась я шаману, и больше не оборачиваясь, зашагала к двери моего дома.
Ошим шёл за мной. И под ногами к самому небу разгоралось пламя. Оно опутывало Смену времён золотым сиянием. Мёртвые пели о свободе и любви. И я тоже пела вместе с ними колыбельную, что шептал мне Ярдай.
Самхельм сидел на троне моего отца. Покрытое рытвинами тело мерцало вспыхивающими время от времени углями. В глазах, напоминавших грубые разрезы, не было жизни. Только злоба и ненависть, голодная жажда власти, которую он не мог утолить даже если бы получил всё, чего хотел.
- Пришла, - в голосе слышалось ликование.
- Пришла, - отозвалась я, остановившись напротив него.
Со стены на меня смотрели потускневшие от времени знакомые лица. Князь Рус и княжна Цветана. Мама улыбалась, держа на руках крошечный свёрток, в котором виднелось лицо младенца. Над нами, призраками прошлого, кружили в дивном танце звери Каменных гор, далёкие звёзды, духи тайги и лики идолов-покровителей каждого из княжеств нёрного мира.
- Они тоже так на меня смотрели, как ты сейчас, - Самхельм поднялся с трона, наблюдая за мной. – С презрением. С превосходством. В детстве – с высоты своего роста. В юношестве – с высоты своего титула. В этом мире – с высоты своего величия. Но я ждал, что сотру это презрение. Сотру его с твоего лица, наслажусь страхом и мольбой в твоих глазах. Потому что ты будешь последней, кто будет так смотреть на меня, как смотрел твой отец. Даже в последнее мгновенье своей жизни он видел во мне ничтожество. До конца был воином. Я уважаю это. Но моя гордость задета. Я не чувствую себя победителем, даже зная, что он мёртв. Всякий раз вижу это презрение, когда смотрю на него, - он указал на мозаику позади себя. – Или, когда закрываю глаза. И теперь я снова ощущаю на себе этот взгляд из прошлого, которое ненавижу. Оно словно воплотилось в тебе, чтобы продолжать мучить меня, напоминать, что я всё ещё никто. Никто, но с короной на голове. Теперь я, наконец, избавлюсь от всего этого. Стану тем, чьё имя будут бояться произносить. Вся сила и власть будут моими. И даже Ярдай преклонит колено. Или умрёт, как ничтожество, чья гордыня не принесла ничего, кроме тлена.
И Самхельм засмеялся. Так громко, что задрожали своды зала. Воздух пропитался чувством полной победы. От его ликования пол пошёл трещинами и сквозь них засочилось пламя, будто я стояла у подножия извергающегося вулкана, окружённая кипящей лавой.
- Нет в этом мире силы, сильнее любви, - улыбнулась я, глядя поверх его головы на маму и папу. – Ты так ничтожен и так слаб, что твой страх быть никем превратил тебя в догорающую головню. Сила, которую ты желаешь, умрёт вместе со мной. Я за тем и пришла, чтобы ты это увидел. Увидел, как исчезает то, что никогда не будет твоим.
Шаг.
Самхельм ухватил меня за руку. Его ладонь зашипела, от неё повалил пар. В нос ударила гарь.
Он резко отпустил меня.
Шаг. Я приблизилась к нему без страха. Заглянула в нечеловеческие глаза, напоминавшие две бездонные пропасти.
- Больно? – спросила я, глядя, как переливается его тело, стремительно угасая. – Думаю, это чувство тебе неизвестно. Ведь ты никогда не терял тех, кого любишь.
В зал ворвалось пение Ырке. Оно рычало диким зверем, кричало вольной птицей, плакало младенцем, звало безутешной матерью, стонало умирающим Каменным драконом, гремело рёвом огромного войска. И смеялось смехом Сорнаи, танцующей на ладони Неба под удары бубна.
Самхельм опомнился, кинулся к двери, за которой гудело разбуженное диким смерчем пламя. Чародей ещё не до конца осознавал происходящее. Его злость готова была обрушиться на нёрный мир. Но вскинув руку, чтобы дать мести притупить голод, он увидел чёрную ладонь, сгоревшую от прикосновения ко мне.
- Я заберу твою боль с собой, - улыбнулась я ему, глотая слёзы. – Твою ярость и злость, тобой загубленные души и судьбы, тобой украденное время. Я всё заберу с собой. Там, куда мы пойдём, нет места ни прошлому, ни будущему. Там край суровой Вечности. Но с собой я унесу память о том, какой счастливой я была здесь, с теми, кто мне дорог. А что заберёшь с собой ты?
Вокруг меня полыхало пламя. Оно сияло вместе со мной, становясь ярче, теплее. Мне казалось, что моё сердце становится таким огромным, способным вместить в себя весь мир, отдать ему всю мою любовь. Я больше себе не принадлежала. Раскинув руки, чтобы обнять мир, я шагнула навстречу Самхельму. И закрыла глаза, чтобы больше никогда не видеть его изуродованного злобой лица.
Пламя охватило нас, закружило в сумасшедшем вихре. Мой враг закричал. Но его крик потонул в голосах тех, что стал огнём, кто стал сияющими звёздами в бескрайнем небе. Души людей сияли так ярко, так пламенно. Они просили меня помнить о них. И я обещала им это. Звёзды становились солнцами. И свет гнал прочь тьму, разливался бескрайней рекой от окоёма до окоёма. Каменные горы сияли самоцветами дивной красоты, становились далёкими.
Самхельм вспыхнул. Искры взметнулись и рассеялись, не оставив следа.
В моих руках осталась золотая пыль. Она сплеталась дивным узором, касалась моего тела. На груди расцветали соединённые воедино солнце и снежинка. Время замерло. Моё сердце больше не билось.
А потом время потекло вновь.
Над Каменными горами просыпалось рождённое новое солнце, окрашивая заснеженные вершины расплавленным золотом. Синицы звонкими голосами возвещали миру о смене времён и о том, что время долгих ночей и тьмы ушло. Искрящиеся снежинки отражали голубое небо, в котором тихо гасла последняя утренняя звезда.

Смену времён спустя
Подзимок бежал по лесу, наслаждаясь морозным воздухом, от которого в груди сладко пела разбуженная сила. Сильные ноги несли его прочь от поляны, на которой отец устроил пир в честь Коловорота. Ему хотелось насладиться дивной ночью, когда высокие кедры таинственно гудели, а звёздное небо сияло ярче всех самоцветов. Хмель давно выветрился, но радость никуда не ушла. Внутри него жила сила, которой хотелось свободы. Обернувшись лёгкой позёмкой, Подзимок добрался до края утёса над спящей подо льдами рекой. Но место, где он хотел полюбоваться округой, было занято.
- Эй! – громко воскликнул Хмурень, заметив его. – Подсматриваешь?
- Да больно надо! – захохотал княжич, глядя на смутившуюся Рябинку. – Нашли место, где целоваться.
И Подзимок, весело хохоча, побежал дальше. Хмурень, второй князь в Коловороте, коронованный Ярдаем после угасшего рода Шоя, нравился ему. Строгий и рассудительный, справедливый и храбрый, князь морозов и седых облаков принял Подзимка, как равного. Да и его жена, Рябинка, княжна туманов и таёжных лесов, всегда была рада составить компанию на охоте, обучив Подзимка метко бить из лука.
Добежав до каменных идолов-останцев, охранявших нёрный мир с древнейших времён, рядом с которыми горел праздничный костёр и плясали гости, Подзимок увидел, как его отец готовится передать Коло года князю Ярдаю. «Успел!» - подумал про себя княжич, представляя, как в новом Коловороте его тоже провозгласят князем, и Сепей передаст ему символ смены времён. Подзимок зажмурился от радости, ведь уже осенью князь Ярдай коронует его, и он принесёт ему клятву – хранить мир и единство Каменных гор.
Коло перешло из рук одного князя в руки другого, засияло новым солнцем, рождённым вновь, чтобы сиять и дарить миру надежду на светлые и счастливые дни.
Над поляной заискрилась золотая пыль, как если бы кто-то невидимый сыпал её прямо с неба. Воздух мерцал и переливался. Люди с удивлением смотрели, как сияет над головой Млечный путь. А потом все увидели прочертившую небо золотую нить падающей звезды.
На груди Ярдая вспыхнул ярким светом ключ, тот самый, что оставила ему его любимая. Он сделал шаг, второй, а затем бросился бежать.
Ступая босыми ногами по снегу, к ним шла девушка невообразимой красоты. Подобных ей Подзимок никогда не видел. В тонком белом платье она сияла, как та упавшая с неба звезда. А на груди у неё горели солнце и снежинка.
- Мира!
Подзимок с удивлением смотрел, как Ярдай обнимает ту, о которой говорили во всех княжествах, как о божестве. Княжич не мог поверить в то, что та, которой он был обязан своим исцелением, существует на самом деле. Но обернувшись к отцу, обнаружил, что суровый князь, которого боялись все его воины, плачет, стоя на коленях, и улыбается.
- Сын, - позвал он Подзимка, утирая слёзы тыльной стороной ладони. – Я очень тебя люблю. И тебя, глупая девчонка, - крикнул Ошим Мирославе. – Уж думал, не свидимся.
- Разве могла я исчезнуть, если моё имя живёт в ваших сердцах? – с улыбкой спросила Мира.
А утром, когда над Каменными горами взошло молодое солнце, взглянув на мир сквозь Око богов, барды запели новые песни. В них жили герои и те, кто поверил в великую силу любви.