32. Богемная жизнь и смерть сына

«Роковые черты, надменность, сюртук, кабацкая стойка, женщины, лихачи, черная роза в бокале и тому подобное" – таковы были атрибуты штампованного изображения Блока, такова была его «ходячая маска» в те годы. Однако за этой маской скрывалось горькое чувство одиночества, неприкаянности, ненужности.

В 1908 году Любовь Блок участвовала в гастрольной поездке Всеволода Мейерхольда. Многие считали, что таланта актрисы в ней не было, но она очень старалась и много работала над собой. Пока она была на гастролях, Блок расстался с Волоховой. А у Любови Дмитриевны тем временем завязывается новый роман - в Могилеве она сходится с начинающим актером Дагобертом (Константином Давидовским), на год моложе ее. Об этом увлечении она немедленно сообщает Блоку. Они вообще постоянно переписываются, высказывая друг другу все, что у них на душе. Об этом ярком любовном эпизоде в своей богемной жизни Любовь Дмитриевна оставили воспоминания в своих мемуарах: В них она называла возлюбленного "паж Дагоберт":

"Мы сидели в моем маленьком гостиничном номере, на утлом диванчике. Перед нами на столе лежал, как предлог для прихода ко мне, какой-то французский роман. Паж Дагоберт усовершенствовался в знании этого языка, а я взялась ему помогать, чтобы избегнуть поиска в словаре, на которые, действительно, уходит много времени, а его было у всех нас очень мало. Однако и для нас не ‘‘прошли времена
Паоло и Франчески . . . “
Когда пробил час упасть одеждам, в порыве веры в созвучность чувств моего буйного
пажа с моими, я как-то настолько убедительно просила дать мне возможность показать себя так, как я этого хочу, что он повиновался, отошел к окну, отвернувшись к нему. Было уже темно, на потолке горела электрическая лампочка - убогая, банальная. В несколько движений я сбросила с себя все и распустила блистательный плащ золотых волос, всегда легких, волнистых, холеных.
В наше время ими и любовались, и гордились. Отбросила одеяло на спинку кровати. Гостиничную стенку я всегда завешивала простыней, также спинку кровати у подушек. Я протянулась на фоне этой снежной белизны и знала, что контуры тела еле-еле на ней намечаются, что я могу не бояться грубого, прямого света, падающего с потолка, что нежная и тонкая, ослепительная кожа может не искать полумрака... Может быть Джорджоне, может быть Тициан... Когда паж Дагоберт повернулся...
Началось какое-то торжество, вне времени и пространства. Помню только его восклицание: “А - а - а ... что же это такое?" Помню, что он так и смотрел издали, схватившись за голову, и только умоляет иногда не шевелиться ... Сколько времени это длилось? Секунды или долгие минуты... Потом он подходит, опускается на колено, целует руку, что-то бормочет о том, что хочет унести с собой эти минуты, не нарушив ничем их восторга... Он видит, что я улыбаюсь ему гордо и счастливо и благодарным пожатием руки отвечаю на почтительные поцелуи.

На спектакле, конечно, мой паж Дагоберт уже ходит чернее тучи, так смотрит, что я бегу от него, боюсь, что бьющая меня лихорадка будет слишком заметна другим. И все же где-то на сцене он успевает почти проскрежетать около моего уха: "Теперь-то я уж больше не уйду" ... И начался пожар, такое полное согласие всех ощущений, экстаз почти до обморока, экстаз, может быть и до потери сознания - мы ничего не знали и не помнили и лишь с трудом возвращались к миру реальности.

И все же первые минуты остаются несравненными. Это безмолвное обожание, восторг, кольцо чар, отбросившее, как реальная сила - этот момент лучшее, что было в моей жизни. Никогда я не знала большей “полноты бытия, большего слияния с красотой, с мирозданием. Я была я, какой о себе мечтала, какой только надеялась когда-нибудь быть..
Неужели бывают люди одинаковые, понимающие друг друга во всем и живущие общей жизнью с головы до пят? Неужели бывает это счастье? Я его не знала. С каждым
была только одна какая-нибудь область общая, понятная. Даже потом среди просто "любовников": со всяким по-разному и только одна общая струна.
Паж Дагоберт был мне самым близким в святом-святых моей жизни. В нем жило то же благоговение перед красотой тела и страсть его была экстатична и самозабвенна.
Пусть благодарность за эти шаги живет на этих, порою слишком жестких страницах. Я благодарна Вам и сейчас, на старости лет, паж Дагоберт, никогда этой благодарности не теряла.."

Но тут Блок замечает в ее письмах какие-то недомолвки... Все разъясняется в августе, по ее возвращении: она ждала ребенка. Разгульная богемная жизнь закончилась нежеланной беременностью. Это была расплата, о которой Любовь узнала с ужасом: "С ранней, ранней юности предельным ужасом казалась мне всегда возможность иметь ребенка. Когда стал приближаться срок нашей свадьбы с Сашей, я так мучилась этой возможностью, так бунтовало все мое существо, что даже решилась сказать все прямо Саше, потому что он заметил, что я о чем-то непонятно терзаюсь. Я сказала, что ничего так не ненавижу на свете, как материнство, и так его боюсь, что бывают минуты, что готова отказаться от брака с ним при мысли об этой возможности. Саша тут же успокоил все мои страхи: детей у него никогда не будет..
В безумную мою весну 1908 года я ни о чем не думала, по-прежнему ничего не знала о прозе жизни. Вернулась в мае беременной, в предельном, беспомощном отчаянии. Твердо решила устранить беременность, но ничего не предпринимала, как страус пряча голову под крыло: кто-то где-то при мне сказал такую нелепость, что делать это надо на третий месяц. Решила, значит, после лета, после сезона в Боржоме...
С Д. порвала глупо, истерично, беспричинно. Чувство, что я на краю гибели, не покидало меня. ..
Но пришел август, приехала в Петербург. Саша был тут. Я бросилась к докторам. Но к хорошим и почтенным. Они читали мне нотацию и выпроваживали. Помню свое лицо в зеркале - совершенно натянутая кожа, почти без овала, громадные, как никогда ни до, ни после, полусумасшедшие глаза. Я брала в руки страницу объявлений
в "Новом времени", руки падали, и я горько плакала - знала, это будет верная смерть (пятно на линии жизни).
Подруги не было, никого не было, кто бы помог и посоветовал.
Саша - тоже что-то вроде нотации: пошлость, гадость, пусть будет ребенок, раз у нас нет, он будет наш общий. И я спасовала, я смирилась. Пусть будет так. Против себя, против всего моего самого дорогого..."

Любовь чувствовала себя одинокой и брошенной в трудную минуту. Мать и сестра находились в Париже. Даже Александра Андреевна в Ревеле; она очень любила всякое материнство и детей, но и ее не было. Саша, по словам жены, очень пил в эту зиму и совершенно не считался с ее состоянием.

Однако согласно воспоминаниям З. Гиппиус Блок ждал рождения сына и даже думал о том как он будет его воспитывать. Однако это не мешало ему встречаться с женщинами легкого поведения. Запись  в дневнике от 25 января 1909 года сделана незадолго до рождения ребенка Любови Дмитриевны, уже 29 января Блок будет сопровождать жену в родильный приют. Вот она:

«25 января. Третий час ночи. Второй раз.
Зовут ее Мартой. У нее две большие каштановые косы, зелено-черные глаза, лицо в оспе, остальное — уродливо, кроме божественного и страстного тела. Она — глупая немка. Глупо смеется и говорит. Но когда я говорю о Гете и “Faust” ’е, — думает и влюбляется. “Если бы ты даже был мазурик, если бы тебя арестовали, я бы тебя всюду искала”. Я говорю с ней шутливо по-немецки, интригую ее. Кто я — она не знает. Когда я говорил ей о страсти и смерти, она сначала громко хохотала» а потом глубоко задумалась. Женским умом и чувством, в сущности, она уже поверила всему, поверит и остальному, если бы я захотел. Моя система – превращения плоских профессионалок на три часа в женщин страстных и нежных – опять торжествует.
Все это так таинственно. Ее совсем простая душа и мужицкая становится арфой, из которой можно извлекать все звуки. Сегодня она разнежилась так, что взяла в номере на разбитом рояле несколько очень глубоких нот...
Впрочем, увы, я второй из тех, кем она увлеклась».

А затем следует некоторое раскаяние: «Может быть, я лечу уже вниз. Моя жена не всегда уже имеет силу и волю сдержать меня или рассердиться на меня (жутко это записывать). Или это оттого, что на днях будет Ребенок и она ушла в думу о Нем?»

А далее следует лирический монолог, в котором раскрывается, так сказать, стратегия страсти.
«Как редко дается большая страсть. Но когда приходит она — ничего после нес не остается, кроме всеобщей песни. Ноги, руки и все члены ноют и поют хвалебную песню.
Когда страсти долго нет (месяцами), ее место заступает поганая похоть, тяжелая мысль; потом “тоска на всю ночь” знаменует приближение. И совершенно неожиданно приходит ветер страсти. “Буря”. Не остается ничего — весь страсть, и “она” — вся страсть. Еще реже — страсть освободительная, ликование тела. Есть страсть — тоже буря, но в каком-то кольце тоски. Но есть страсть — освободительная буря, когда видишь весь мир с высокой горы. И мир тогда — мой. Радостно быть собственником в страсти — и невинно».
Таков один из парадоксов творческой натуры Блока — возможность духовного прыжка от страсти самой низкой к самой высокой, сугубо эстетической и в этом смысле «невинной».

Знакомство с Мартой, по-видимому, не ограничилось «тремя часами». Почти четыре года спустя, 15 декабря 1912 года, в дневнике появляется запись:
«Кое-что пьеса, вдохновение “вообще”. Цирк (звери Дурова)... У мамы. Вечером… Марта. Что сейчас милая?»
Здесь удивляет, даже шокирует сближение «Марты» и «милой», то есть с женой.

Между тем наступило время родов у Любовь Дмитриевны. Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды, что бедный мальчик выживет. Он был вылитым портретом отца. Роженица видела его несколько раз в тумане высокой температуры. Но молока не было, его перестали приносить. Любовь лежала в одиночестве и ей казалось, что она умирает..  Думала: "Если это смерть, как она проста ..." Но умер сын, а она нет... Родившийся мальчик прожил всего восемь дней. Блок сам похоронил младенца и часто потом навещал могилу.
Блок написал стихи "На смерть младенца":

                Когда под заступом холодным
                Скрипел песок и яркий снег,
                Во мне, печальном и свободном,
                Еще смирялся человек.
 
                Пусть эта смерть была понятна —
                В душе, под песни панихид,
                Уж проступали злые пятна
                Незабываемых обид.
 
                Уже с угрозою сжималась
                Доселе добрая рука.
                Уж подымалась и металась
                В душе отравленной тоска…
 
                Я подавлю глухую злобу,
                Тоску забвению предам.
                Святому маленькому гробу
                Молиться буду по ночам.
 
                Но – быть коленопреклоненным,
                Тебя благодарить, скорбя? –
                Нет. Над младенцем, над блаженным,
                Скорбеть я буду без Тебя.
                Февраль 1909

…На следующий день после похорон, поздним вечером, два опустошенных и одиноких человека уехали в международном экспрессе по маршруту Петербург — Вена — Венеция.

После охватившей ее в 1908 году любовной лихорадки и наступившего за тем кризиса Любовь Дмитриевна какое-то время пыталась восстановить семейную жизнь. Но хватило ее не надолго. Она опять увлеклась сценой, и снова театр увел ее от Блока. После смерти отца, Дмитрия Менделеева в 1907 году, Люба получила значительное наследство и теперь финансировала постановки Мейерхольда.