Глава 39. Богемная жизнь

В сентябре 1907 года Блок с женой переехали с Лахтинской улицы на Галерную, в дом номер 41. Дом этот находился рядом с Николаевским мостом и видимо потому Белый называл его "угольным" вместо "угловым". Супруги проживут здесь почти три года.

В новом жилище на Галерной было четыре комнатки во втором этаже, окнами на одну сторону, во двор. «В квартире нашей очень хорошо, сейчас (утром) – яркое солнце… Полируют ширмы. Вешают занавески» (20 сентября 1907 года), – напишет Блок матери в Ревель, куда по службе перевели его отчима Кублицкого-Пиоттух. А через пять дней Люба сообщит свекрови, что в квартиру привезли наконец цветы. «Кофей и бамбук прекрасно встали в столовой и моем “будуаре”, а финиковую пальму совершенно нельзя поместить. В спальне висят вышивки, а на окнах белые занавески с розами. Волохова громко ахнула, когда вошла. Ей очень понравилось и то, что ванна тут же. Купила еще Саше ночной столик красного дерева, удобный. Ширма обита, стулья тоже. Обивать пришлось самой, обойщиков теперь не дождаться…»

Квартиру поэта опишет потом Зоргенфрей: «Ни массивного письменного стола, ни пышных портьер, ни музейной обстановки. Две-три гравюры по стенам, и в шкапах и на полках книги… Столовая небольшая, почти тесная, без буфетных роскошеств».

«Сжато, уютно, просто, – запишет и Зинаида Гиппиус, бывавшая здесь с Мережковским. – Любовь Дмитриевна, слишком крупная для маленьких комнат, была не та. В ней погас играющий свет, а от него шла ее главная прелесть…»
Обращают на себя внимание эти слова чуткой, наблюдательной Зинаиды Гиппиус-  "погас играющий свет". Теми же словами про «погасший свет» сказала, только о Волоховой, и тетка поэта: "Ее «сияние длилось до тех пор, пока продолжалось увлечение поэта»? Уж не значит ли это, что женщины как-то по-особенному «светились» рядом с Блоком? Возможно, согревал их Блок своей волшебной, горячей любовью и зажигался в них особенный свет, который замечали окружающие. Когда поэт расстался с Волоховой навсегда, то свет в Волоховой погас.   

Однако вернемся в новое жилище Блока. Посетители здесь бывали часто. Бывали Ремизовы, приезжал из Москвы Брюсов, забегали Мейерхольд, Пяст, Городецкий, Чулков. С Чулковым Блок играл в шахматы. Шашки и шахматы как раз и подарил Блоку Чулков. 

Наконец, приходил сюда к поэту и сам мэтр, высокоученый Вячеслав Иванов, который так боготворил Блока, что всякий раз, возвращаясь из Москвы, посылал Блоку из цветочного магазина цветы с курьером.

Конечно, часто заходил и верный друг Блока еще с 1903 года, по его признанию, «лучший из людей» – Евгений Иванов. «Рыжий», «Рыжак», «Счетовод» – так, любя, называли его. Евгения Иванова звали Рыжим за его бороду, а счетоводом - за службу по бухгалтерской части.

Жизнь Блок в этот период легко проследить по его письмам к матери.

"Мама, сейчас вот ночь, и я вернулся рано, по редкости случая — трезвый, потому что Наталья Николаевна (Волохова, П.Р.) не пустила меня в театральный клуб играть в лото и пить. Сижу и жду Любу, которая уехала куда-то с Чулковым, потому могу тебе написать спокойно — есть время. Блок А. А. - матери, 27 ноября 1907 г

Очень странно читать эти личные письма, то есть жили супруги Блоки в это время "квартетом", то есть Блок был влюблен В Волохову, а Л.Д. встречалась с Чулковым. И оба не скрывали этого.   

27 ноября Блок пишет матери: "Знаешь ли ты, что Люба едет с Мейерхольдом на пост и на лето в поездку (с труппой,)... потом — на Кавказ, потом, может быть, в Крым с Натальей Николаевной (летом). Она уже условилась с Мейерхольдом. Будет играть в провинции Коломбину, выходные роли и хочет — Клитемнестру. Наталья Николаевна останется первый месяц поста здесь, а потом присоединится к труппе (на Кавказе). Может быть, и я поеду?"- то ли спрашивает, то ли советуется Блок.

9 декабря 1907 года ударили морозы, холод и в душе Блока: «Жить становится все трудней — очень холодно. Бессмысленное прожигание больших денег и полная пустота кругом: точно все люди разлюбили и покинули, а впрочем, вероятно, и не любили никогда. Очутился на каком-то острове в пустом и холодном море (да и морозы теперь стоят по 20 градусов, почти без снега, с пронзительным ветром)... На всем острове — только мы втроём, как-то странно относящиеся друг к другу, — все очень тесно... Все мы тоскуем по-разному. Я знаю, что должен и имею возможность найти профессию и надежду в творчестве и что надо взять в руки молот. Но не имею сил — так холодно. Тем двум — женщинам с ищущими душами, очень разным, но в чем-то неимоверно похожим, — тоже страшно и холодно".

Кажется, что Блок на Галерной был несчастным и одиноким, но с первыми лучами почти весеннего солнца, его душа ожила:
"Милая. ... Солнечное утро. Мне хочется тебе писать не о событиях, а о тебе и себе. Дело в том, что зима была страшно тяжелая. Я чувствую, как весеннее солнце лечит какую-то глубокую, долго не заживавшую рану в душе. Иногда бывает восторженно, как в ранней юности. Я чувствую, что у меня опять станет свежей душа (Блок А. А. - Блок Л. Д., 27 февраля 1908 г.).

Весной Блок начал учиться кататься на велосипеде, учителем его был "рыжий Женя".
Блок сообщал матери: «Женя часа два учил меня велосипеду. Раз 15 я свалился, вымок до нитки (изнутри), но под конец сажен 15 проехал более или менее самостоятельно. Впрочем, и тут свалился под конец… Быстро пожирает пространство эта легкая машина… Ах, какое это занятие!..»

А летом 1908 года Люба уехала на гастроли. Многие считали, что таланта актрисы в ней не было, но она очень старалась и много работала над собой. Пока она была на гастролях, Блок расстался с Волоховой. Любовь Дмитриевна загорелась идеей создать летний театр под Петербургом. Деньги у нее теперь были: она получила наследство после смерти отца и готова была спонсировать этот проект.

Идею поддержали молодые актёры, художники и завсегдатаи богемного кафе «Бродячая собака». Они решили организовать «Товарищество актёров, писателей, художников и музыкантов». Важное преимущество Териок было в том, что на территории Финляндии не действовала жёсткая цензура — там можно было ставить спектакли, которые в Петербурге не пропустили бы.

Для работы сняли виллу «Лепони», окружённую соснами. Труппа собралась из тех, кто бывал в «Бродячей собаке» и подходил по духу. Режиссёром стал Всеволод Мейерхольд. Он с энтузиазмом взялся за переделку сцены бывшего курзала «Казино» — пространство преобразилось, и театр действительно стал похож на корабль, приплывший к берегу Финского залива.

Александр Блок тоже бывал в Териоках и был впечатлён атмосферой и работой труппы. Интересно, что поначалу он не всегда одобрял артистические наклонности жены и не скрывал этого. «Блоку неприятно видеть жену на театральных подмостках, – писал об игре Любы поэт Борис Садовский. – В талант ее он не верит… В Териоках она играла из рук вон плохо». Зато сама Люба верила в себя. Да еще как! На старости лет, в 1937 году, напишет: «Да, я себя очень высоко ценю… Я люблю себя, я себе нравлюсь, я верю своему уму и своему вкусу…»

А у Любови Дмитриевны тем временем завязывается новый роман - в Могилеве она сходится с начинающим актером Дагобертом (Константином Давидовским). «Он не был красив, – вспоминала Люба о Давидовском на старости лет. – Но движения молодого хищного зверька. И прелестная улыбка, открывающая белоснежный ряд зубов. Несколько парализовал его дарование южный акцент, харьковское комканье слов, с которым он не справлялся. Но актер превосходный, тонкий и умный». И описала этот роман в своих мемуарах:

«В тот день, после репетиции и обеда, – писала она, – мы сидели в моем маленьком гостиничном номере, на утлом диванчике. Перед нами на столе лежал, как предлог для прихода ко мне, какой-то французский роман. Паж Дагоберт совершенствовался в знании этого языка, а… я взялась ему помогать… Когда пробил час упасть одеждам… я настолько убедительно просила дать мне возможность показать себя так, как я этого хочу, что он повиновался, отошел к окну, отвернувшись… Было уже темно, на потолке горела электрическая лампочка – убогая. Банальная. В несколько движений я сбросила с себя все и распустила блистательный плащ золотых волос, всегда легких, волнистых, холеных… Отбросила одеяло на спинку кровати… Протянулась на фоне этой снежной белизны и знала, что контуры тела еле-еле на ней намечаются, что я могу не бояться грубого, прямого света, падающего с потолка, что нежная и тонкая, ослепительная кожа может не искать полумрака… Может быть, Джорджоне, может быть, Тициан… Паж Дагоберт повернулся… Началось какое-то торжество, вне времени и пространства… Начался такой пожар, такое полное согласие всех ощущений, экстаз почти до обморока, экстаз, может быть, и до потери сознания… Я была я, какой о себе мечтала, какой только и надеялась когда-нибудь быть…»

Она пишет о случившейся любви высоким слогом, даже назвала его «лучшим», что было в ее жизни. Скоро, очень скоро, уже на гастролях в Тбилиси, она порвет с Давидовским, и, как напишет, порвет «глупо, истерично, беспричинно...».

Прочитав книгу воспоминаний Л.Д., в частности и эту сцену, Ахматова коротко сказала: «Ей надо было только промолчать, чтобы остаться женой великого человека».

Об этом увлечении Любовь Дмитриевна с общих чертах сообщает Блоку. Они постоянно переписываются, рассказывая друг другу о текущих событиях. Но тут Блок начинает замечать в ее письмах какие-то недомолвки... Все разъясняется в августе, по ее возвращении: она ждала ребенка.

Однако все эти перипетии личной жизни, которая представляется очень сложной и запутанной, не мешали Блоку интенсивно работать. С начала 1908 года он бьется над написанием пьесы "Песня судьбы". В январе 1908 года он писал Брюсову: "Все мои литературные занятия заслонились пока большой пьесой, над которой я мучусь вот уже год". Из этих слов можно заключить, что замысел драмы "Песня Судьбы" восходит к началу 1907 года.
Об этом же он сообщает и матери.  "Я уже набросал три акта, - пишет он матери 8 января, - то есть дошел уже до перелома: самое трудное сделано и теперь остается только последнее напряжение всех сил и много черной и упорной работы. Тут я не ленюсь (целиком, например, выбрасываю хорошо написанный, но идейно неудовлетворительный пятый акт)"(8 января 1908 г.).
А через два дня он сообщает Е. П. Иванову: "... никуда не хожу, потому что подвигается драма (хотя медленно и мучительно)". В середине января пишется четвертый акт. "Драма подвигается, теперь пишу четвертый акт. Это - целая область жизни, в которой я строю, ломаю и распоряжаюсь по-свойски. Встречаюсь с хорошо знакомыми лицами и ставлю их в разные положения по своей воле. У них - капризный нрав, и много они открывают при встрече" (Письмо к матери от 17 января). К концу января "общий остов" пьесы готов. Блок сообщает матери: "Необходимо кончить скорее. Называется "Песня Судьбы", драма в четырех действиях и 7-ми картинах. Многие картины готовы и общий остов тоже". Он читает пьесу тетке, Марии Андреевне Бекетовой, и она делает ему "несколько реальных замечаний".

В апреле он "сильно переделывает и шлифует" пьесу. Наконец 1 мая она кончена. "Сегодня, - сообщает он матери, - читаю у себя "Песню Судьбы" человекам 15-ти, а в воскресенье у Чулкова - человекам 25-ти. Изменений много. Эпиграф ко всей драме: В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе-- страдание. Боящийся не совершен в любви (по-гречески). Мне "Песня Судьбы" очень важна, я боюсь за нее. Это - мое любимое дитя, ему уже год (с апреля до апреля)".

Пьеса создавалась в период после поражения революции 1905–1907 годов. Блок, разочарованный в либеральной интеллигенции, искал ответы в стихийной энергии народа. «Песня судьбы» остаётся загадочным и пророческим произведением, в котором Блок не даёт ответов, но ставит мучительные вопросы: можно ли сохранить человечность в вихре перемен?.

Блок остался очень доволен впечатлением, произведенным его пьесой на слушателей. "Я собираю, - пишет он матери, - тщательно выслушиваю все мнения, как писателей, так и не писателей, мне очень важно на этот раз, как относятся. Это - первая моя вещь, в которой я нащупываю и не только лирическую почву, так я определяю для себя значение "Песни Судьбы", и потому люблю ее больше всего, что написал".

4 мая он читает пьесу у Чулкова в присутствии Леонида Андреева с женой, Сологуба, Волынского, В. Иванова, Сюннерберга, Лансере с женой, Волошина, Кузмина, актрисы Щеголевой, издателей "Факелов", "Шиповника" и польского писателя Налепинского.

В мае, во время гастролей в Петербурге Художественного театра, Блок читает свою драму "комитету", состоящему из Станиславского, Немировича-Данченко и Бурджалова. М. А. Бекетова рассказывает: "Во время чтения В. И. Немирович-Данченко восклицал: "Боже, Боже, какой талантливый мальчик!" К. С. Станиславский оживился особенно после прочтения второго акта (Зал выставки). Тут же он стал намечать проект постановки и сделал несколько замечаний относительно подробностей. Дело считалось почти решенным: театр берет драму. Но окончательный ответ обещали прислать из Москвы".

В августе Блок посылает "Песню Судьбы" Станиславскому и только в ноябре получает от него телеграмму: "В этом сезоне пьесу поставить не успеем. Подробности письмом через неделю. Приходится советовать печатать пьесу". Но письмо с подробностями приходит не через неделю, а через месяц. Вот как Блок излагает его содержание матери: "Суть его в том, что он полюбил меня и "Песню Судьбы", но не полюбил ни одного из действующих лиц. Перечитывал пьесу раза четыре, пишет массу соображений, очень скромно, очень хорошо. Я ответил ему длиннейшим письмом, главным образом о том, что для меня Россия, относительно которой он недоумевает. Впечатление и у меня и у Любы, что пьесы он не поставит, и я об этом не горюю, потому что верю в Станиславского". В "Дневнике" поэт впоследствии писал: "Я поверил этому, иначе - это поставило для меня точку, потому что сам я, отходя от пьесы, разочаровался в ней".

Мережковский и Мейерхольд предлагали хлопотать о постановке "Песни Судьбы" в Александрийском театре, В. Ф. Комиссаржевская хотела поставить ее у себя, Леонид Андреев советовал отдать ее в "Новый театр", но Блок все эти предложения отклонил. Пьеса была напечатана в апреле 1909 года в девятом альманахе "Шиповника" и прошла незамеченной. По словам автора, она была "погребена".

Одновременно с работой над "Песнью Судьбы" Блок переводит пьесу Грилльпарцера "Праматерь" ("Die Ahnfrau"). Он пишет матери (8 января): "На днях меня вызвала Комиссаржевская. Часа полтора мы с ней переговорили обо всем очень мило... Она просит перевод какой-то немецкой пьесы для будущего сезона. Кроме того, я предложил ей драму Грилльпарцера". В конце мая перевод закончен: А. Н. Бенуа пишет декорации. "Праматерь" Грилльпарцера в переводе Блока вышла отдельной книжкой в издательстве "Пантеон" в ноябре 1908 года; в январе 1909 года она была поставлена в театре Комиссаржевской.

В июне 1908 года Блок пишет знаменитый цикл стихотворений «На поле Куликовом».
Цикл состоит из пяти стихотворений, объединённых общим сюжетом и сквозными образами. В основе произведения — реальные исторические сюжеты, связанные с монголо-татарским игом и героическим противостоянием степным завоевателям. Куликовская битва 1380 года рассматривается Блоком как символическое событие русской истории, помогающее осмыслить прошлое, настоящее и будущее страны.

И вечный бой! Покой нам только снится
Сквозь кровь и пыль...
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль...
И нет конца! Мелькают версты, кручи...
Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!
Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь...
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь!...

Не может сердце жить покоем,
Недаром тучи собрались.
Доспех тяжел, как перед боем.
Теперь твой час настал. — Молись!
1908

30 декабря 1908 года Блок написал свое знаменитое стихотворение "О доблести, о подвигах, о славе.." И оно все о том же, об уходе любимой жены (Коломбины) к поэту Андрею Белому (Арлекину).

О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Передо мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем...
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют своей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Всё миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.

Это стихотворение было и остается стало любимым для миллионов читателей.    Известно, что в первоначальном варианте, в записной книжке поэта стояло: 

                Я звал Тебя – и Ты не оглянулась.
                Я слезы лил – и Ты не снизошла.
                Ты в серый плащ печально завернулась,
                В сырую ночь ты из дому ушла.      

То есть сначала-то плащ был серым… Вообще у Блока любимый мир - это камышовые заводи, где «мы встречались с тобой на закате», где «у берега рябь и камыш». Но говорят, что "синий" для Блока был цветом счастья. И вероятно потому сложилась строки:
Ты в синий плащ печально завернулась...
В сырую ночь ты из дому ушла…
То есть, завернулась в синий плащ и счастье с собой унесла...

То есть "ушла" любимая женщина и счастье унесла с собой!

***

По складу Блок - интроверт. В подтверждение хочу привести слова самого Блока в письме к жене Ф. Сологуба, где он отказывается от участия в литературной тусовке: «У Вас общество собирается очень большое, а я боюсь большого общества, разрываюсь на части… Эта моя общественная бездарность и есть главная причина, почему мне трудно прийти к Вам в воскресенье.
Зайду лучше как-нибудь в тихий час».

Но это не значит, что интроверты холодны и бесстрастны. Только все их эмоции и переживания скрыты внутри, и, в зависимости от их «окраса», служат или для созидания личности, или для её разрушения.
В случаях длительного воздействия негативных жизненных факторов у интроверта начинается подлинная психологическая паника, вплоть до суицидальных намерений.

***

«Роковые черты, надменность, сюртук, кабацкая стойка, женщины, лихачи, черная роза в бокале и тому подобное" – таковы были атрибуты штампованного изображения Блока, такова была его «ходячая маска» в те годы. Однако за этой маской скрывалось горькое чувство одиночества, неприкаянности, ненужности.