Система Сперанского - 1

«Белокурый  человек лет сорока»

«… -  Граф Кочубей не договорил, он поднялся и, взяв за руку князя Андрея, пошел навстречу входящему высокому, лысому, белокурому человеку лет сорока, с большим открытым лбом и необычайной, странной белизной продолговатого лица. На вошедшем был синий фрак, крест на шее и звезда на левой стороне груди. Это был Сперанский. Князь Андрей тотчас узнал его, и в душе его что-то дрогнуло, как это бывает в важные минуты жизни. Было ли это уважение, зависть, ожидание — он не знал. Вся фигура Сперанского имела особенный тип, по которому сейчас можно было узнать его. Ни у кого из того общества, в котором жил князь Андрей, он не видал этого спокойствия и самоуверенности неловких и тупых движений, ни у кого он не видал такого твердого и вместе мягкого взгляда полузакрытых и несколько влажных глаз, не видал такой твердости ничего не значащей улыбки, такого тонкого, ровного, тихого голоса и, главное, такой нежной белизны лица и особенно рук, несколько широких, но необыкновенно пухлых, нежных и белых. Такую белизну и нежность лица князь Андрей видал только у солдат, долго пробывших в госпитале. Это был Сперанский, государственный секретарь, докладчик государя и спутник его в Эрфурте, где он не раз виделся и говорил с Наполеоном. Сперанский не перебегал глазами с одного лица на другое, как это невольно делается при входе в большое общество, и не торопился говорить. Он говорил тихо, с уверенностью, что будут слушать его, и смотрел только на то лицо, с которым говорил. Князь Андрей особенно внимательно следил за каждым словом и движением Сперанского. Как это бывает с людьми, особенно с теми, которые строго судят своих ближних, князь Андрей, встречаясь с новым лицом, особенно с таким, как Сперанский, которого знал по репутации, всегда ждал найти в нем полное совершенство человеческих достоинств. Сперанский сказал Кочубею, что жалеет о том, что не мог приехать раньше, потому что его задержали во дворце. Он не сказал, что его задержал государь. И эту аффектацию скромности заметил князь Андрей. Когда Кочубей назвал ему князя Андрея, Сперанский медленно перевел свои глаза на Болконского с той же улыбкой и молча стал смотреть на него…» (Л.Н.  Толстой «Война и Мир», том 2).

Граф Михаил Михайлович Сперанский - государственный деятель во времена правления Александра I и, даже, Николая I. Законотворец и администратор, влиятельнейший чиновник до своей опалы и ссылки. Затем правитель всего Сибирского края, гонитель казнокрадов и прочая, и прочая.  Недаром граф Кочубей,  вельможа - друг юности Александра I, так поспешил ему навстречу, чтобы представить князя Андрея…
Но законотворчество и административные реформы – это для серьезных историков, для толстых монографий - это скучно …  Как порой скучно следить за метаниями Александра I между польским либерализмом и русским практикующим консерватизмом на фоне обывательского интереса к его мистической смерти и «реинкарнации» в Фёдора Кузьмича. Как тоскливо разбираться в европейских страхах перед Николаем I, зная о его скоропостижном уходе  на фоне героической  обороны  Севастополя.  Как не историку понять, за что представители народа – «народовольцы» - взорвали царя-освободителя Александра II?  Как заставить себя изучать невнятное правление тяжеловесного Александра III? … 
Практикующий Читатель, до погружения «в тему», может лаконизовать (от греческого «лаконикус»)  свой ответ сакраментальным: - Сперанский?  Это голова!

Ну и довольно, чего же вам ещё? Но в преддверии даты, которую нам придется вскоре … - нет, не отметить, - помянуть, вынуждены мы обратиться к документам той эпохи…

Из «Записок» Фёдора Петровича Лубяновского  (1777 – 1869), сенатора и тайного советника:
«Вышел он из безвестности, по службе, собственною своею силою ума и способности. Ум его в делах с первого шага резко обозначился отличною способностью по одному слову, по легкому намеку разгадывать и развивать чужую мысль в полном её объеме, еще более редким умением прививать другому свою мысль так, чтобы тот и не заметил, что то не его мысль. И всё он имел для того: разнородные сведения от непристанного чтения с разборчивым и тонким рассудком, богатство от того мыслей и стройную в расположении их последовательность, счастливую память, пылкое воображение, быстрый полет от ветхого к новому, легкость в работе, не всегда определенной, но всегда изящно отделанной…; приятную, мужественную наружность; лицо спокойное и тогда, когда глаза не то говорили; речь не только в добром расположении духа, но и в разгаре сердца ровную. Кроткую, увлекательную. Таким я находил его во всё время службы в министерстве внутренних дел. В науке письмеводства на сцене тогда не было ему равных».

И ещё из «записок» сенатора Лубяновского:
«Действительно, суждено ему было совершить истинно полезный государственный труд – Свод законов Российской империи, - Сперанский тем не весь и умер у нас. Но здесь еще не весь он. Не забыть мне уединенных бесед с ним, когда бывало он, отделясь от труда и пререканий по службе, от клевет и пересудов, от радостей и скорбей житейских, заходил бы всегда смело и далеко в лабиринт умствований человеческих, раскрывает ли в видимом творении премудрость невидимую, указывает ли перст Всемогущего … : не перестал бы его слушать! Так может говорить только тот, в чьем сердце светится искра святого огня».

А ещё граф М.М. Сперанский был, так сказать, изобретателем системы.  Нет, она не вошла в учебники под названием «система Сперанского».  Это о другом,  она даже не имеет никакого отношения к «Своду законов».  Хотя, постойте, имеет всё-таки некое отношение к законотворчеству, но к правосудию вряд ли. Потому как система эта, претворенная … - нет, термин «в жизнь» здесь не уместен – так поразила Империю, что уже 200 лет жернова её не могут перемолоть «зерна», оброненные графом, так, чтобы пыли не осталось …