Под ивой

Они прорывались, бежали. Их осталось трое: сержант Самойлов был ранен в плечо, рядового Ивана контузило и сильно посекло осколками, и Надя — молоденькая медсестра. По документам ей значилось восемнадцать, но все в роте знали: ей около шестнадцати лет.

Бежали уже из последних сил. Сержант отстреливался, а Надя помогала идти рядовому. Взрывы артиллерийских орудий — наши били по фашистам. Наконец они вышли из-под артобстрела, спустились с холма. В долине виднелась деревушка — точнее, то, что от неё осталось.

— Там могут быть фашисты, — сказал Самойлов.

— Могут. Но Ивану нужна перевязка и отдых, нужно обработать раны. Может быть заражение.

Иван был в сознании, но иногда отключался и шёл просто машинально.

— Идём ближе, проверим.

Вдалеке всё ещё раздавались взрывы и звуки стрельбы.

Они вышли к краю деревни. Немецкий грузовик и легковая машина.

— Нельзя, опасно. Нужно уходить, благо темнеет. Давайте обойдём и в тот лесок, только тихо, — командовал сержант.

Только они сделали шаг из-за крайнего дома, как увидели маленькую девочку — на вид лет пяти — и двух парней. Один держал её за руку, второй шёл рядом.

— Шдравствуйте, — шепеляво сказала девочка.

Сержант оторопел и приложил палец к губам.

— Тихо, — почти прошептал он.

Ребята быстро сообразили:

— Наши! Но оставаться здесь опасно.

Димка сказал младшему:

— Так, Санёк, быстро отведи Машу к деду Макару, и сам дуй домой, к мамке. А я — в наш лесной схрон.

Санька кивнул, взял Машу за руку, и они ушли. А Димка поманил солдат за собой.

---

Димка проводил их незаметно в лес. Тропка вильнула в овраг, потом круто взяла вверх, и за густым ельником открылась землянка — старая, ещё дедовская, врытая в склон. Снаружи и не заметишь: дёрн поверх наката, вход завешен мешковиной, присыпанной палой хвоей. Внутри пахло сухой землёй, прелой листвой и самую малость — воском. У земляной стены — дощатые нары, на них пара старых одеял. В углу, на снарядном ящике, оплывший огарок свечи — Димка зажёг его, и по стенам заплясали тёплые тени.

Солдаты втиснулись в тесноту. Надя сразу усадила Ивана, помогла сержанту снять гимнастёрку с больной руки и принялась разматывать бинты. Все трое дышали тяжело, с хрипотцой — вымотались до предела.

Димка потоптался у входа, потом присел на корточки.

— Вы тут сидите тихо, за мешковину не выходите. В деревне сейчас — сами видели — немца битого полно, каждая сволочь в кустах мерещится. Я мигом: тут у нас немного еды припрятано, вода есть. Вам сейчас главное — перетерпеть до утра.

Сержант, морщась от боли, пока Надя промывала ему плечо, поднял на паренька тяжёлый взгляд:

— А утром? Утром не нарвёмся? Сам говорил — деревня пустая, а машины немецкие у крайних хат.

— Утром я проверю, — твёрдо сказал Димка. — Дед Макар, к нему Санёк Машку повёл, он всё знает. Если что не так — сам прибегу, предупрежу. А пока сидите. Свечку только зря не жгите, я ещё одну оставлю, на всякий случай.

Он вытащил из-за пазухи маленький свёрток — сухие коржи, завёрнутые в чистую тряпицу, положил на ящик рядом с флягой, которую перед этим достал из угла.

Надя, не отрываясь от бинтов, тихо спросила:

— А вас… не хватятся? Вдруг заметят, что ты пропал?

— Не заметят. Там сейчас каждый сам по себе. До темноты вернусь, — он шагнул к выходу и на миг обернулся. — Пожуёте пока, что есть. И поспите, если выйдет. Я на рассвете приду.

И исчез за мешковиной, только ветки снаружи качнулись.

---

Свеча почти догорела. В землянке пахло воском, землёй и парным дыханием спящих. Иван и сержант Самойлов лежали на нарах вповалку, укрытые старыми одеялами. Семён дышал ровно, глубоко, Иван изредка постанывал во сне.

Надя сидела у входа, привалившись спиной к земляной стене. Винтовка лежала на коленях, ствол смотрел туда, где колыхалась мешковина. Она не спала — дремала, проваливалась в мутное забытьё, но глаз не закрыла. Сил не осталось совсем, в голове шумело, и только пальцы машинально сжимали и разжимали цевьё.

Сквозь дрёму она услышала шорох снаружи. Ветка хрустнула. Ещё одна. Потом мешковина шевельнулась, и в тёмный проём просунулась чья-то голова.

Надя вздрогнула всем телом. Палец сам лёг на спуск, ствол дёрнулся вверх.

— Стой! — выдохнула она сипло. — Кто?!

Голос сорвался почти на крик. Спросонья перед глазами плыло, и она едва не выстрелила.

— Тихо, тихо, свои! — зашептал знакомый голос.

Это был Димка. Он первым шагнул внутрь, подняв руки, за ним протиснулись ещё трое.

— Не стреляйте, это мы, — тихо, но твёрдо сказал Димка и осторожно отвёл ствол рукой.

Надя шумно выдохнула. Руки дрожали.

— Простите, — прошептала она, опуская винтовку. — Я задремала… Совсем чуть-чуть…

— Бывает, — спокойно ответил Димка. — Главное, не стрельнули.

Иван и Семён зашевелились. Сержант приподнялся на локте, мгновенно оценил обстановку и расслабился.

— Ну, ты даёшь, сестричка, — хрипло сказал он. — Чуть фрицев нам не прибавила.

— Прости, Семён, — Надя виновато опустила голову.

Димка тем временем подтолкнул вперёд своих спутников. В землянке стало тесно, но как-то уютнее.

— Давайте знакомиться, — шепнул он. — Это я, Димка, вы меня уже видели. А это Света и Санька, брат с сестрой. — Он кивнул на ладную девушку с косой и серьёзными глазами, потом на паренька, который шмыгал носом. — Тот самый, что вчера Машку уводил.

Санька смущённо шмыгнул и неловко поклонился. Света чуть улыбнулась, кивнула. Надя невольно отметила: девчонка — почти её ровесница, наверное, шестнадцатая весна пошла. А Димка хоть и держится по-взрослому, но видно — ещё пацан, пусть и постарше остальных.

— А это Кирилл, наш деревенский, — Димка указал на мелковатого, но шустрого паренька. — Мы тут все, почитай, одна семья теперь.

Кирилл тут же деловито кивнул.

Сержант Семён, морщась от боли в плече, сел, свесив ноги с нар. Иван тоже приподнялся, мутно оглядывая ребят.

— Ну, здорово, молодёжь, — сказал Самойлов. — Спасибо, что приютили. Рассказывайте, что тут и как.

Димка присел на ящик из-под снарядов, остальные устроились прямо на земляном полу.

— Деревня наша маленькая, — начал Димка, — десять дворов всего, да и те на отшибе. Два дома артиллерией разбомбило, когда наши отступали. Теперь тут немец наведывается, почти каждую неделю кто-то заезжает — то на грузовике, то на мотоциклах. А мужиков в деревне не осталось — все на фронте. Вдовами да стариками живём.

— Трое дедов ещё держатся, — добавила Света. — Дед Макар, дед Ефим, дед Тихон. Бабы и детишки. Ещё Серёжка блаженный есть, так его каждый обидеть может, а он никому зла не делает. Дурачок просто.

Надя слушала, прижимая винтовку к груди.

— А девочка? Маленькая? — тихо спросила она.

Димка нахмурился.

— Маша? Вы её вчера видели. Отец её ещё в сорок первом погиб. А мамку… мамку при бомбёжке убило. С тех пор дед Макар её растит, она ему внучкой приходится. Вот и бегает везде за нами, а мы её бережём.

В землянке повисла тишина. Потом сержант вздохнул:

— Значит, навоюются ещё пацаны… — он потёр лицо здоровой рукой. — А нам, выходит, к своим пробиваться надо.

— Вам сейчас одно, — твёрдо сказал Димка, — окрепнуть сперва. Раны перевязаны? Ну и дайте им хоть чуток отдохнуть. Дорога неблизкая, а везде немец рыщет.

Надя посмотрела на Ивана, потом на Семёна.

— Верно, — согласилась она. — Нам бы хоть день передышки. Иван вон совсем плох, да и ты, Семён…

Сержант помолчал, потом кивнул.

— Сутки, — сказал он. — Хотя б сутки. А там видно будет.

Санька и Кирилл переглянулись, и Кирилл вытащил из-за пазухи узелок.

— Мы тут принесли кое-чего, — сказал он, разворачивая чистую тряпицу. — Картошки варёной, и молока парного. Немного, но свежее.

Света достала глиняный кувшин, откинула тряпочную затычку. В землянке сразу вкусно запахло домашним.

Семён взял тёплую картофелину, разломил пополам, бережно откусил. Потом принял от Светы кружку с молоком. Выпил, зажмурился и неожиданно улыбнулся — первый раз за много дней.

— Как в детстве, — сказал он тихо. — У бабушки в деревне… Картошка да молоко. Эх…

Иван слабо улыбнулся тоже и потянулся за своей долей. Надя, переводя взгляд с одного на другого, вдруг почувствовала, как комок подступает к горлу, но смолчала — просто взяла картошину и принялась есть.

А снаружи светало. Первый робкий луч пробился сквозь мешковину, и в его полоске заплясали пылинки.

---

Ребята засобирались быстро. Димка выглянул наружу, прислушался и махнул своим:

— Уходим. Пока фрицы не прочухались.

Света подхватила пустой кувшин, Санька с Кириллом накинули на плечи старые фуфайки. У выхода Димка на секунду обернулся:

— Сидите тихо. Днём не высовывайтесь. Мы к вечеру опять наведаемся.

Надя проводила их глазами и снова осталась одна с ранеными. Мешковина качнулась и замерла.

В деревне тем временем светало по-настоящему. Серый, зябкий рассвет пополз над мокрыми крышами, над разбитой артиллерией колокольней, над пустыми огородами. Деревня просыпалась тихо, боязливо — кудахтала курица, скрипнула дверь, кто-то выплеснул воду на траву.

А потом со стороны большака послышался гул мотора. Сначала далёкий, густой, потом всё ближе. Из-за крайних хат вывернулся чёрный легковой автомобиль, за ним — мотоцикл с коляской. Немцы.

Машина встала посреди улицы. Мотоцикл заглох рядом.

Из автомобиля вышел офицер. Солдаты с автоматами. Офицер оглядел пустую, будто вымершую улицу и что-то отрывисто скомандовал. Солдаты кинулись по домам, застучали в двери, закричали:

— Raus! Schnell! (Вон! Быстро!)

Через несколько минут на улицу выгнали всех, кто остался в деревне. Бабы, старики, дети. Дедов Ефима и Тихона под руки выволокли. Дед Макар стоял, нахохлившись, прижимая к себе Машу. Света и Санька жались к тётке Ксении. Кирилл стоял бледный, сжав кулаки. Димки среди них не было — он как раз отводил ребят к оврагу и ещё не вернулся.

Офицер — его звали Гюнтер — медленно вытащил пистолет. Не лениво, нет. Устало. Восьмой месяц он смотрит в испуганные лица, обыскивает хаты, подписывает бумаги на расстрел «подозрительных». Он поднял пистолет на блаженного Серёжку. Тот улыбался, хлопал в ладоши, не понимая, что происходит.

— Дяденька, дяденька…

И тут из-за спины деда Макара выскочила Маша. Маленькая, растрёпанная, в залатанном платьице. Подбежала к Гюнтеру, схватила его за руку — ту, что с пистолетом. Обхватила тонкими пальцами, повисла.

— Не штреляй, дяденька! Не надо, он хороший!

Гюнтер опустил пистолет. Опустил по-настоящему. Посмотрел на девочку. У неё были серые глаза, испуганные, но твёрдые. Она сжимала его руку так, будто могла удержать.

— Не штреляй… — повторила она шёпотом.

Гюнтер замер. На секунду — всего на одну — он увидел не «партизанское отродье», не «унтерменша», а ребёнка. Чужого, враждебного по всем приказам, но ребёнка. Её пальцы были тёплыми даже сквозь перчатку.

Он колебался. Он слышал, как за спиной переговариваются солдаты. Видел, как дед Макар тянется к Маше, боясь дышать. Знакомая тошнота подкатила к горлу — он уже знал это чувство. Перед каждым расстрелом. Перед каждой «акцией».

— Herr Leutnant? (Господин лейтенант?) — окликнул его обер-лейтенант Шульц из машины. Голос спокойный, будничный. — Was ist los? (В чём дело?) Befehl ist Befehl. (Приказ есть приказ.)

Befehl ist Befehl. Гюнтер слышал это тысячу раз. Выполнял. Всегда выполнял.

Он не оторвал взгляда от Маши. Она смотрела ему в глаза — без ненависти, без мольбы. Просто смотрела.

— Приказ, — беззвучно шевельнул он губами. По-русски. Или по-немецки — она всё равно не поняла бы.

Он медленно, очень медленно, освободил свою руку из её пальцев. Поднял пистолет. Навёл на Серёжку — уже не на голову, а в грудь, так легче. И нажал на спусковой крючок.

Не отрывая взгляда от девочки. Смотрел ей в глаза, пока она не закричала.

Маша замерла с открытым ртом. Секунду она ещё держалась за пустой рукав шинели, потом мешковато осела на землю и зашлась беззвучным плачем. Дед Макар бросился к ней, подхватил на руки, прижал к себе.

Света отвернулась, зажмурилась, плечи её затряслись. Кирилл стоял белый как мел.

Гюнтер убрал пистолет, всё ещё не глядя на убитого. Потом сел в машину, мотоцикл затарахтел, и немцы уехали.

А над деревней повисла густая, вязкая тишина.

В землянке, за лесом, выстрел услышали сразу. Глухой, далёкий, но безошибочный — пистолет. Иван дёрнулся во сне, Семён приподнял голову. Надя замерла, прислушиваясь.

— Это в деревне, — тихо сказал сержант.

Надя молча встала, взяла винтовку.

— Я посмотрю.

— Надя… — начал Семён.

— Я быстро. Только гляну и обратно.

Она выбралась наружу. По тропке, пригибаясь, добежала до опушки леса, залегла за старой сосной. До деревни было далеко, толком не разглядеть — только тёмные фигурки на улице, машина, мотоцикл. Она видела, как суетились люди, как кто-то упал. Потом всё стихло.

Надя ещё долго лежала, вглядываясь в серую даль, пока не замёрзли руки. Потом поползла обратно.

В землянке её встретили взглядами.

— Ну? — спросил Семён.

Надя опустилась на нары, не выпуская винтовки из рук.

— Далеко. Плохо видно. Но кажется… кажется, кого-то убили.

Она замолчала. В землянке повисла тишина.

---

К вечеру зашуршало за мешковиной, и в землянку, запыхавшись, ввалился Санька. Глаза у него были красные — то ли от ветра, то ли от слёз.

— Уехали, — выдохнул он. — Совсем уехали. Димка сказал — ведите их к деду Макару. Там помоетесь, поедите по-человечески. Больше тут сидеть смысла нет.

Надя помогла подняться Ивану, Семён накинул на плечи одеяло, и они гуськом — Санька впереди, Надя с винтовкой позади — двинулись через тёмный лес к деревне.

В доме деда Макара было тесно, жарко и дымно. В печи потрескивали дрова, на столе стояла чугунная картошка, глиняные миски, краюха хлеба. Собрались все: Димка, Света, Санька, Кирилл, дед Ефим и дед Тихон. Сам дед Макар сидел у печи, Маша спала у него на коленях, закутанная в старую шаль.

Солдаты вошли, и их сразу усадили за стол. Надя помогала Ивану, Семён тяжело опустился на лавку. Дед Ефим подвинул миски, дед Тихон налил в кружки горячего взвара.

Некоторое время ели молча. Потом Димка, глядя в стол, сказал глухо:

— Серёжку мы похоронили. На краю деревни, под ивой. Там тихо.

Макар поднял тяжёлый взгляд.

— Хороший был парень, беззлобный. Бог таких любит. — Он погладил Машу по голове. — Эта вперёд выскочила, за рукав его… А он… — Дед не договорил, махнул рукой.

Семён молча сжал кружку в здоровой руке.

— Сколько ж лет-то ему было?

— Двадцать, — ответил Кирилл. — Только разумом — дитя совсем.

Дед Макар встал, бережно переложил спящую Машу на лежанку, потом достал из шкафчика мутную бутыль, глиняные стопки. Разлил самогон.

— Помянем, — сказал он просто.

Все выпили. Иван закашлялся, но выпил до дна. Самогон обжёг горло, но внутри стало чуть теплее.

Потом Макар оглядел гостей и заговорил серьёзно, уже не как старик, а как старшой.

— Вы, хлопцы и ты, дочка, — он кивнул Наде, — не думайте, что мы тут вовсе беззащитные. Оружие у нас есть.

Семён поднял голову.

— Какое оружие?

— В схроне, на краю деревни, — дед понизил голос. — Когда наши отступали, мы по лесам собирали, что бросили. Винтовки, патроны, гранаты, пистолет. И даже есть несколько трофейных автоматов — шмайссеры, так, что ли? И обоймы к ним. Всё в земле, у старого дуба. Ни одна собака не найдёт.

Дед Ефим усмехнулся в бороду.

— Думали, может, партизанить придётся, ежели немец лютовать начнёт. А вы, люди военные, сгодитесь — может, и нам сподручнее будет.

Надя переглянулась с Семёном. Сержант кивнул.

— Это дело. Добро, дед. Утром глянем, что за арсенал.

Дед Тихон подлил самогона, но Димка остановил:

— Хватит, мужики. Вам выспаться надо. С утра пораньше лучше уйти опять в землянку, пока немец не нагрянул. Сегодня уехали, а завтра могут другие пожаловать. В деревне вам оставаться нельзя — слух поползёт.

Макар согласился.

— Верно хлопец говорит. Переночуете здесь, а затемно — обратно в лес. Еды соберём, оружие посмотрим. А там и решите, как к своим пробиваться.

Санька и Кирилл принялись стелить на полу старые тулупы. Света подкинула дров в печь. За окном совсем стемнело, и только где-то далеко, за лесом, глухо ухали орудия — фронт не спал.

Семён поднял кружку с остатками самогона, посмотрел на тёмные образа в углу и тихо сказал:

— За Серёжку. И за всех, кого уже нет.

Все подняли кружки. Выпили молча.

---

Четыре дня прошло тихо, почти мирно. Немцы показались только раз: под вечер третьего дня затарахтел знакомый мотоцикл, и двое солдат проехали по деревне. Забрали у тётки Ксении последних кур и свели со двора деда Ефима корову — старую, костлявую, но живую. Дед стоял у плетня и смотрел молча, как уводят кормилицу, только желваки ходили под седой щетиной. Немцы покричали что-то своё, посмеялись и укатили обратно к большаку. Больше не появлялись.

А солдаты понемногу оживали. Иван уже не проваливался в забытьё, раны его подсохли, и он даже начал выходить из землянки — посидеть на пеньке, подышать лесным воздухом. Семён тоже окреп: плечо ещё ныло, но рука двигалась, и он уже ворчал, что засиделся без дела.

Ребята помогали чем могли. Димка таскал им еду и чистые бинты — где раздобыл, одному богу известно. Света приносила отвар из трав, поила Ивана с ложечки и всё краснела, когда он благодарил. Санька и Кирилл натаскали в землянку свежей хвои вместо старой лежанки и даже раздобыли где-то ещё одну свечку. Дед Макар прислал старый тулуп и мешок картошки. Дед Ефим, хоть и без коровы остался, принёс крынку кислого молока — последнего.

А больше всего помогла Маша.

Она приходила с ребятами каждое утро, садилась на порожке землянки и щебетала без умолку. Её шепелявое «Здлавствуйте, тётя Надя!» и «Дядя Шемён, у тебя уши смешные, как у шелонёнка!» заставляли улыбаться даже хмурого Ивана. Она рассказывала про куклу, которую ей вырезал дед Макар, про серого кота, что живёт под печкой, про то, как она видела во сне мамку — «в белом платье и не штрашную». И когда она это говорила, Надя отворачивалась и долго смотрела в тёмный угол землянки.

Однажды вечером Маша заявила, что будет лечить сержанта.

— Давай бинт, — скомандовала она Наде и, получив кусок старой тряпицы, принялась старательно обматывать здоровую руку Семёна. Сержант сидел смирно, как большой медведь, и терпел. Когда она закончила и отступила на шаг, чтобы полюбоваться работой, он подхватил её здоровой рукой, усадил на колено и сказал:

— Ну, сестричка, теперь я до свадьбы заживу. Спасибо.

Маша засмеялась и тут же потребовала рассказать сказку. И Семён, крякнув, принялся вспоминать что-то про Ивана-царевича, путая слова и сбиваясь, но девочка слушала затаив дыхание.

Жители деревни и солдаты за эти дни сблизились незаметно, но крепко. Бабы приносили в землянку кто лоскут, кто щепотку соли. Дед Тихон как-то вечером приковылял сам, принёс кисет махорки — драгоценность по военному времени. Сидели в землянке впятером: солдаты, Надя, дед Тихон и Димка. Дед закурил, пустил дым к потолку и сказал:

— Вы теперь не чужие. Наши вы.

И все замолчали, но в этой тишине было больше понимания, чем в иных разговорах.

Надя, глядя на спящих Ивана и Семёна, на прикорнувшую в углу Машу, которую не успели увести засветло, думала, что они почти восстановились. Не только телом — душой. Словно деревня, сама израненная и полуживая, поделилась с ними последним теплом.

И за это тепло Надя была благодарна больше, чем за еду и крышу над головой.

А где-то далеко всё так же глухо ухали орудия. Но здесь, в лесу, пока было тихо. Пока.

---

День стоял тихий, по-осеннему прозрачный. Надя пришла в дом деда Макара ближе к полудню — отнести Маше лоскуток на новое платьице, да и самой побыть среди живых. Она собиралась пробыть недолго: передать обновку, выпить взвару и обратно в лес, пока деревня не проснулась по-настоящему.

В доме было тепло, пахло топлёной печью и сухими травами. Макар подшивал старый валенок, Димка строгал что-то ножом у окна, а Маша крутилась под ногами и требовала, чтобы Надя заплела ей косу.

— Шейчас, — улыбнулась Надя и усадила девочку на лавку.

За окном мирно кудахтали последние куры, где-то мычала корова, которую пока не увели.

И вдруг — рёв моторов. Близкий, резкий, без предупреждения. В деревню влетели мотоциклы и легковая машина. Немцы не заезжали, не проверяли — они именно ворвались, пьяные, галдящие, словно с цепи сорвались. В несколько секунд двор наполнился чужим гомоном, топотом сапог и хриплым смехом.

Макар метнулся к окну, выглянул и побледнел.

— Уходить надо было, — выдохнул он. — Не успела ты, Надюшка…

Надя схватила Машу, прижала к себе. Бежать было поздно. Их уже заметили.

Стукнула дверь в сенях. На порог шагнули немцы.

Их было четверо, почти все пьяные — расстёгнутые мундиры, красные лица, запах шнапса поплыл по горнице. И среди них офицер — тот самый, с надвинутой на лоб фуражкой. Тот, кто убил Серёжку.

Офицер обвёл комнату мутным, совиным взглядом. Остановился на Наде. Губы его растянулись в пьяной ухмылке.

— Ah, eine junge Dame… (А, юная дама…)

Надя встала, задвинув Машу за спину. Димка шагнул вперёд, но Макар перехватил его за плечо — тихо, стальной хваткой.

Офицер, не обращая внимания на старика и мальчишку, двинулся к Наде. Тяжело, вразвалочку. Протянул руку, схватил за подбородок.

— Komm mit, M;dchen… (Пойдём, девочка…)

Надя рванулась. Офицер толкнул её к стене, навалился, рванул ворот гимнастёрки. Маша вскрикнула.

Тогда Димка вырвался из рук Макара и с размаху ударил офицера в грудь — отчаянно, по-мальчишечьи, кулаками.

— Не трожь её, сволочь!

Один из солдат, что стоял ближе, не раздумывая, вскинул приклад и обрушил его Димке на голову. Парень рухнул как подкошенный.

— Димка! — крикнула Надя.

А в наступившей на миг тишине случилось то, чего никто не ожидал.

Маленькая Маша, пока все смотрели на упавшего парня, подобралась к столу, на который офицер небрежно бросил свой пистолет. Схватила его обеими руками. Он был тяжёлый, неподъёмный, но она подняла его, шатаясь, и навела на офицера.


Немецкие солдаты замерли, а через секунду вскинули винтовки — три ствола уставились на девочку. Время остановилось. Маша стояла, вытянув руки, из которых пистолет вот-вот был готов вывалиться, и смотрела офицеру прямо в лицо. Смотрела без страха — как тогда, когда просила за Серёжку.

— Ты плохой, — сказала она своим шепелявым голосом, и голосок этот зазвенел в мёртвой тишине. — Ты Шерёжку убил. Не штреляй Надю.

Офицер глядел на неё, и впервые на его лице появилась тень — не страха, нет, но холодного изумления. Он даже не шелохнулся.

Макар протянул руку:

— Не троньте девочку, ироды…

И в этот миг входная дверь снова распахнулась. В дом ввалился ещё один немец — пьяный в стельку, в расстёгнутом кителе, с бутылкой в руке. Запнулся о порог и рухнул на пол, загрохотав сапогами.

Один из солдат вздрогнул. Палец его спазматически дёрнулся на спусковом крючке.

Выстрел.

Сухой, резкий, страшный.

Маша обмякла мгновенно. Пистолет выпал из её ослабевших рук и гулко стукнулся о половицы. Девочка осела на пол, как маленькая тряпичная кукла, и больше не шевелилась.

— Машенька! — выдохнул Макар.

И тогда дед, поседевший от горя в одно это мгновение, выхватил из-за спины топор — тот самый, что всегда лежал у печи, под рукой. Кинулся вперёд с нечеловеческой силой, с яростью, какой не ждёшь от старика. Первый удар пришёлся по солдату, который стрелял — тот рухнул, не успев вскрикнуть. Второй — по пьяному офицеру, что пытался подняться с пола, — и тот затих навсегда.

Офицер взревел, выхватил из кобуры запасной пистолет. Выстрелил в упор. Макар качнулся, выронил топор и упал лицом вперёд, раскинув руки, словно пытался и мёртвым закрыть собой Машу.

В доме начался ад.

Надя, ещё не веря в то, что видит, бросилась к Димке, схватила его под руки и поволокла к выходу. В горле стоял крик, но она не кричала — только тащила, срывая ногти, по половицам, по щепкам, по чужой крови.

Сзади загрохотало, затрещало — опрокинули лампу, и пламя жадно лизнуло стены. Дом деда Макара загорелся.

Надя выволокла Димку на улицу. Там уже поднялась паника. Бабы голосили, причитали, метались между домами.

— Убили! Макара убили! И Машеньку, малую-то, убили! — заходилась в крике тётка Ксения.

Надя опустилась на землю рядом с потерявшим сознание Димкой и подняла глаза к серому небу. Из глаз её хлынули слёзы, но она не вытирала их.

На крики уже бежали Семён с Иваном. За ними спешили деды Ефим и Тихон.

Семён добежал первым, схватил Надю за плечи:

— Что здесь?!

Надя подняла на него мокрое, искажённое лицо:

— Они… они Машеньку… и деда Макара…

— Я не успела, — вдруг вырвалось у неё с рыданием. — Я не успела уйти…

Семён побелел. Иван замер на мгновение, а потом лицо его перекосилось ненавистью.

— Всех? — тихо, глухо спросил он.

— Всех, — прошептала Надя и зарыдала.

Семён выпрямился. Снял винтовку с плеча, передёрнул затвор.

— За мной.

Они ворвались во двор Макара, где ещё толпились оставшиеся в живых немцы. Дым валил из горящего дома, трещали стропила. В багровом свете пожара штык сержанта сверкнул и вошёл в грудь ближайшего солдата. Иван бил прикладом, молча, страшно. Дед Ефим и дед Тихон подоспели с вилами и топорами.

Офицер, тот самый, высокий, в фуражке, выскочил из дыма, кашляя и отплёвываясь. В руке у него был пистолет. Он выстрелил наугад, но пуля ушла в небо. Семён шагнул к нему — и штык, потемневший от крови, вошёл офицеру в живот. Офицер захрипел, осел, вцепился в ствол винтовки побелевшими пальцами. Губы его шевельнулись, он хотел что-то сказать, но из горла вырвался только кровавый клёкот.

Прежде чем замереть навсегда, он выдохнул последнее — сипло, почти торжествующе:

— Soldaten… hier… (Солдаты… здесь…)

И затих.

Семён выдернул штык и стоял над телом, тяжело дыша. Вокруг догорал дом. Искры взлетали к небу, смешиваясь с пеплом. Крики стихали. Оставался только треск пламени и тихий плач деревенских баб где-то за забором.

Надя сидела на земле, баюкая голову Димки на коленях, и смотрела, как горит дом деда Макара.

Иван подошёл к ней, снял пилотку, вытер почерневшее лицо.

— Всё, — сказал он глухо. — Отомстили.

Но никто не чувствовал облегчения. Потому что отомстить можно за всё — только легче от этого не становится.

Семён отвернулся к лесу и долго стоял так, молча, сжимая винтовку побелевшими пальцами.

А из-за леса, со стороны фронта, снова доносился глухой гул орудий.

---

Семён стоял над телом офицера, сжимая винтовку, и смотрел на догорающий дом. Искры улетали в серое небо, смешиваясь с пеплом. Он молчал долго, потом повернулся к своим. Лицо его было чёрным от копоти и решимости.

— Хватятся. Обязательно хватятся. — Он обвёл взглядом дедов, баб, раненого Димку, которого держали под руки Санька и Кирилл. — Когда эти не вернутся, пришлют ещё. И тогда перебьют всех. А уйти мы не успеем — с дедами, с бабами, с ранеными…

Он замолчал. Дед Ефим шагнул вперёд, опираясь на вилы.

— Значит, биться будем, — сказал он спокойно, будто речь шла о покосе. — Тут наши дома. Наша земля. Отступать некуда.

Дед Тихон кивнул, молча сжимая топор.

— Тогда готовимся, — твёрдо сказал Семён. — Собираем всё оружие, что есть. Времени мало.

Закипела работа. Вытащили из схрона у старого дуба всё, что собрали за месяцы: винтовки, патроны, гранаты, пистолет и два трофейных шмайссера с обоймами. С убитых немцев сняли автоматы, карабины, подсумки. И главное — с мотоцикла, что остался стоять посреди улицы, сняли пулемёт. MG-34, с полным коробом на ленте.

— Это разговор серьёзный будет, — мрачно усмехнулся Иван, поглаживая пулемётный ствол.

Димка, превозмогая боль в разбитой голове, поднялся на ноги. Санька и Кирилл поддерживали его с двух сторон.

— Будем биться, — сказал он глухо. — За Машку. За деда Макара. За Серёжку.

— За Машку, — повторил Санька, и голос у него дрогнул.

Света взяла винтовку — не впервые, видно было по тому, как ловко она передёрнула затвор. Бабы, кто помоложе, разбирали карабины. Тётка Ксения, ещё недавно кричавшая в голос, молча взяла гранату и сунула за пазуху.

Семён распределил людей. Пулемёт установили на чердаке крайнего дома, что смотрел на большак — там засел Иван. У окон разместили стрелков. Дедам и пацанам отвели позиции за плетнём и у сарая. Надя с медицинской сумкой и винтовкой расположилась у колодца, в центре деревни — чтобы подтаскивать раненых.

— Помните, — сказал Семён, обходя позиции, — боеприпасов мало. Стрелять только наверняка. Ждать, пока подойдут близко. И ещё: живыми не сдаваться. Они нас не пощадят.

Ему не ответили. Всё и так было понятно.

Ждать пришлось недолго.

С большака донёсся знакомый гул. Сначала далёкий, потом всё ближе. Два грузовика, битком набитых солдатами, и два мотоцикла с колясками. Немцы не таились — они ехали мстить.

Грузовики остановились у въезда в деревню. Солдаты посыпались через борта — десятка полтора, а то и больше. Офицер, командовавший ими, что-то прокричал, указывая в сторону домов. Солдаты рассыпались в цепь, двинулись вперёд — осторожно, но уверенно.

Семён ждал. Подпускал.

И когда первая цепь поравнялась с крайним сараем, он крикнул:

— Огонь!

С чердака ударил пулемёт. Иван бил короткими очередями — экономно, прицельно. Первые немцы попадали как подкошенные. Из окон захлопали винтовочные выстрелы. Дед Ефим стрелял не спеша, по-охотницки — каждого на мушку, выдох, спуск.

Фрицы залегли, открыли ответный огонь. Пули зацокали по брёвнам, взметнули пыль на дороге, разбили окно. Одна из баб вскрикнула и осела — первая кровь среди своих. Это была Евдокия. Тётка Ксении, свояченица, — тихая, незаметная баба, всю войну молчавшая и работавшая. Её муж ушёл на фронт в сорок первом и не вернулся. Детей не было. Жила при тётке Ксении, помогала по хозяйству. Пуля попала ей в грудь, когда она бежала с ведром воды от колодца к дому. Упала лицом в грязь, даже вскрикнуть не успела. Тётка Ксения потом сидела над ней, гладила по голове и причитала:

— Евдокиюшка… да как же так… ни мужа у тебя, ни деток… одна ты у меня была…

Кирилл стрелял из-за плетня, ловко перезаряжал, выглядывал и снова стрелял. Он улыбался даже — нервно, отчаянно, как умеют улыбаться мальчишки, которым страшно, но они решили не показывать этого.

И когда он в очередной раз высунулся, чтобы выстрелить, немецкая пуля вошла ему в горло.

Он захрипел, выронил винтовку, схватился за плетень и медленно сполз на землю. Глаза его остались открытыми, удивлёнными — словно он не успел понять, что умер.

— Кирилл! — закричал Санька.

Но Кирилл уже не слышал.

Бой разгорался. Немцы подобрались ближе, забросали гранатами сарай. Одна разорвалась рядом с позицией деда Тихона. Осколок полоснул по ноге, старик упал, но успел отползти за угол. Кровь хлестала, он закусил губу и молчал. Дед Ефим потом перетянул ему ногу ремнём — кость была цела, но рана глубокая. Тихон выжил. Сам потом удивлялся: «Как меня, старого, не прибрало?»

Надя металась по деревне под огнём, оттаскивая раненых к колодцу. Руки её были в крови, гимнастёрка изорвана. Она перевязала Саньку, которому посекло плечо осколком, перетянула ногу тётке Ксении. И снова бежала вперёд.

Немцы обошли с фланга. Ударили с тыла, откуда не ждали. Загорелся ещё один дом. Дым застилал улицу, мешал дышать.

Иван на чердаке расстрелял последнюю ленту. Пулемёт замолчал. Он схватил винтовку, успел выстрелить ещё два раза, а потом в чердачное окошко влетела граната.

Грохот. Обломки стропил. И тишина.

— Иван! — закричал Семён, но ответа не было.

Ивана больше не было.

Сержант вытер лицо рукавом и продолжал стрелять. У него кончились патроны к винтовке, он схватил шмайссер. Рядом с ним стреляли дед Ефим и Димка, бледный, с залитым кровью лицом, но стоящий на ногах. Света подавала им обоймы.

А немцы всё напирали.

В этот момент Надя, перебегая от колодца к дому, охнула и схватилась за бок. Пуля пробила её навылет. Она упала на колени, попыталась подняться, но не смогла — ноги не слушались. Привалилась спиной к срубу колодца и посмотрела на небо. Гимнастёрка набухала красным.

— Надя! — Димка рванулся к ней.

Она повернула голову и слабо улыбнулась. Губы её шевельнулись, но слов уже не было слышно — только шелест, как ветер в траве. Потом глаза её закрылись.

Димка упал рядом с ней на колени, схватил за руку и закричал — страшно, по-звериному.

А немцы уже входили в деревню. Их оставалось ещё много — человек десять, не меньше. Они шли по улице, стреляя по окнам, по дверям, по всему, что двигалось.

Семён загнал последнюю обойму в шмайссер и огляделся. Дед Ефим, раненый в ногу, сидел у стены, но ещё сжимал винтовку. Санька стоял с гранатой в здоровой руке. Димка поднялся с колен, взял Надину винтовку. Света прижималась к брату, губы её шептали молитву.

Всё. Конец. Отступать некуда, да и некому уже отступать.

— Прощайте, братцы, — тихо сказал Семён и поднял автомат.

Воздух разорвал нарастающий свист. А через мгновение — грохот разрыва, потом второй, третий. Снаряды легли точнёхонько по большаку, где стояли немецкие грузовики. Потом ударили по цепи солдат, что входили в деревню. Артиллерия! Наша артиллерия!

Немцы заметались, закричали. Взрывы вспарывали землю, подбрасывали тела, опрокидывали мотоциклы. А следом, из-за леса, из того самого леса, где прятались солдаты все эти дни, донёслось нарастающее «Ура-а-а!».

Цепь красноармейцев в маскхалатах, с винтовками наперевес, хлынула в деревню. Они бежали через дым, через горящие дома, через трупы — и врезались в остатки немецкой цепи. Завязался штыковой бой, но короткий — наши смяли фрицев за минуты.

Семён опустил автомат и сел прямо на землю. Силы кончились разом. Рядом стояли Димка, Санька, Света, дед Ефим — все, кто выжил. Они смотрели, как красноармейцы добивают последних немцев, как выволакивают раненых, как входят в деревню обгорелые, но живые.

Подошёл молодой лейтенант, оглядел их — закопчённых, окровавленных, едва стоящих на ногах. Козырнул.

— Кто такие? Откуда?

Семён поднял на него воспалённые глаза.

— Третья стрелковая рота… сто двенадцатый полк. Выходили из окружения. — Он помолчал и добавил глухо: — Сержант Самойлов. А это… это местные. Они вместе с нами бой держали.

Лейтенант снял фуражку. Посмотрел на тела, лежащие у колодца, на сгоревший дом, на погибших, которых уже накрывали шинелями. И сказал негромко:

— Слава вам. Держались — как герои.

Димка, всё ещё сжимая Надину винтовку, подошёл к колодцу, где она лежала. Опустился рядом, закрыл ей глаза и заплакал — впервые за этот страшный день.

Света прижалась к нему, тоже плача. Санька стоял над телом Кирилла, губы его дрожали.

А где-то за околицей наши бойцы уже разворачивали орудия, готовясь идти дальше. Фронт сдвинулся. Деревня, за которую погибли старики, дети и молодая медсестра, снова стала своей.

Семён поднялся, опираясь на винтовку, и пошёл помогать собирать раненых. Потому что война не кончилась. Она продолжалась. И нужно было идти дальше.

---

Хоронили на закате.

Вырыли могилы на краю деревни, под старой ивой, там же, где несколько дней назад похоронили Серёжку. Теперь их стало больше — намного больше. Семь холмиков легли в ряд. Семь.

Серёжка — первым был, под ивой. Рядом с ним — Кирилл, мальчишка, которому стрелка часов не перевалила за четырнадцать. Дальше — Иван, тот самый, что пулемёт на чердаке держал. Потом — Евдокия, тётки Ксениной свояченица. Тихая баба, всю войну молчавшая. Её положили с краю, в ногах у Кирилла — при ней хоть кто-то будет.

Машу, маленькую, положили рядом с дедом Макаром. Дед Ефим сам выстругал ей крестик — маленький, игрушечный почти. А Надю — отдельным холмиком, чуть в стороне. Света с тёткой Ксенией обмыли её, заплели косу, укрыли чистым платком.

Дед Тихон, перетянутый, бледный, сидел на завалинке и смотрел сухими, немигающими глазами на свежие могилы. Он выжил. Осколок полоснул по ноге, кость осталась цела, но ходить он больше не мог. Сам потом говорил: «Как меня, старого, не прибрало? Видно, не время ещё».

Дед Ефим, опираясь на вилы, ковылял между могилами, крестился и повторял одно:

— Царство небесное, царство небесное…

А тётка Ксения сидела у свежего холмика Евдокии, гладила ладонью землю и шептала:

— Прощай, Евдокиюшка… прощай, родная…

Солнце садилось за лес. Пламя заката легло на свежие холмики, на кривую иву, на строй красноармейцев, замерший в почтении.

Лейтенант негромко скомандовал:

— По павшим героям — залп!

Грохнуло в вечернем небе. Птицы сорвались с ветвей. И снова тишина — только ветер шелестит в ветвях ивы да где-то далеко ещё погромыхивает фронт.

Семён стоял над могилами и смотрел сухими, воспалёнными глазами. Он многое видел, многое терял, но здесь… здесь было другое. Он смотрел на холмик Нади, вспоминал, как она дремала с винтовкой в руках, как улыбалась Маше, как сказала: «Я не успела уйти». И по щеке его поползла скупая мужская слеза — одна, тяжёлая, обжигающая.

— Простите, — прошептал он. — Не уберёг.

Рядом стояли Димка и Санька. У обоих лица были каменные. Но когда Семён положил им руки на плечи, плечи эти дрогнули.

— Всё, хлопцы, — сказал сержант глухо. — Пора. За них. За всех.

---

На следующее утро деревня опустела.

Полуторки пришли с рассветом. Грузили тех, кто оставался в живых из деревенских: баб с детьми, раненого деда Тихона, деда Ефима, Свету, её мать, тётку Ксению, которая всю ночь проплакала над могилой Евдокии. Дед Тихон опирался на клюку, его под руки усадили в кузов. Дед Ефим, перевязанный, сам залез, ворча, что «ещё повоюет».

Никого из гражданских не оставили. Командир роты, молодой лейтенант, обошёл деревню сам, заглянул в каждую уцелевшую хату.

— Всех — в кузов, — сказал он. — Немец может вернуться. Здесь больше жить нельзя.

А Санька, Димка и Семён к той погрузке не пошли. Они стояли у крайнего дома, где ещё вчера жил дед Макар, а теперь чернело пепелище. Димка уже перетянул ремни, поправил на плече винтовку. Санька мялся, не знал, куда девать руки.

Света подошла к нему. Поправила ворот старой гимнастёрки, которую ей где-то раздобыли, провела ладонью по щеке.

— Ты там… ты береги себя, слышишь? — Голос у неё сорвался, но она справилась.

— Я вернусь, — хрипло сказал Санька. — Обязательно вернусь. За Машку, за Кирилла, за деда Макара, за Евдокию…

— Вернись просто, — перебила Света и вдруг крепко обняла его, уткнувшись лицом в плечо. — Просто вернись, Санька.

Подошла их мать — сухонькая, заплаканная, молчаливая. Она взяла Саньку за руки, долго смотрела в лицо, потом перекрестила его и поцеловала в лоб.

— Иди, сынок. Бог тебя сохранит.

Санька прижал мать к себе, потом отстранился и, не оглядываясь, пошёл к грузовику, где уже ждали Димка и Семён. Не к тому, который увозил женщин и стариков. К другому — с красноармейцами, с оружием, на войну.

Димка подошёл к Свете, которая осталась стоять у дороги, посмотрел ей в глаза.

— Не поминай лихом.

— Дурак ты, Димка, — тихо ответила она. — Ты только живой останься. Оба останьтесь.

Он кивнул, сглотнул и полез в кузов военного грузовика.

Моторы затарахтели. Две полуторки разъехались в разные стороны: одна — на восток, в тыл, увозя баб, детей и раненых стариков. Другая — туда, где ещё грохотали орудия, на передовую.

Санька и Димка стояли у заднего борта и смотрели, как удаляется деревня — точнее, то, что от неё осталось: чёрные остовы домов, печные трубы, семь свежих холмиков под ивой. Семён сидел рядом, молчал и курил, сжимая пальцами самокрутку.

Когда грузовик поравнялся с околицей, той самой, где они впервые встретили Надю, Семёна и Ивана, оба мальчишки, не сговариваясь, подняли головы к небу. Димка снял пилотку и медленно, истово перекрестился. Санька, глядя на него, тоже сложил пальцы щепотью и перекрестился — неумело, но от чистого сердца.

Сзади осталась маленькая деревня под старой ивой. Семь холмиков, над которыми ветер уже начинал плести первую осеннюю паутину. И память — беспощадная и святая, — которую они уносили с собой на фронт.

Грузовик набрал скорость и покатил на запад, туда, где грохотали орудия и где нужно было идти дальше.