В образе судьбе женщины любой

В образе судьбе женщины любой — не в чужих, не в выдуманных, а в самой что ни на есть настоящей, обычной женской судьбе — мужчина появляется такой: настырный в миру, с виду он ковбой! Не принц, не поэт, не герой романа — ковбой. Тот, кто привык брать, не спрашивая. Кто едет туда, куда сам решил. Кто не спрашивает дорогу, потому что ему не нужен ответ.

С прыткостью со своей тихой молвой — молвой не громкой, не крикливой, а такой, что она обгоняет его на полшага. О нём уже знают, прежде чем он вошёл. Чувство пленяет жилкой ведущей — той тонкой жилкой, которая бьётся на шее, когда волнуешься, которая выдаёт страх, которую он чувствует безошибочно. В сердце у женщины той ревущий… ревущий — как водопад, как шторм, как то, что нельзя остановить, даже если очень хочется.

В ловкости чувством всё мигом берет. Не умом, не красотой, не деньгами — именно ловкостью чувства. Умеет нажать туда, куда надо. Повернуть так, как нужно. Что в нем так быстро тает даже лед — тот лёд, который женщина растила годами, защищаясь от дураков. А он пришёл — и лёд потек. Ведь идет лишь только прямо вперед — не сворачивает, не сомневается, не оглядывается. Там стена — прошибёт головой. Там пропасть — перепрыгнет. Или не перепрыгнет, но попытается. И это «пытается» — уже победа.

Вроде женщине кое-что дает. Дает внимание, даёт чувство нужности, даёт этот мираж, что сейчас, вот прямо сейчас, начнётся что-то настоящее. Все то, что женщине принадлежит — её время, её мысли, её ночи без сна. Он с легкостью, как добычу берет… Не крадёт — берет. С видом охотника, которому всё позволено. И она сама отдает. И только потом понимает: отдала не то.

Строя глазки, для виду отмазки — не надо думать, что он глуп. Он всё видит. Он знает, когда притвориться, когда сделать вид, что не заметил. Даже бровью притом ведь не водя — не дрогнет, не выдаст себя. Трепетным голосом своим мудря… Трепетным — когда надо; стальным — когда надо; никаким — когда надо забыть.

Стелется сладко, ласкою не спеша — не торопясь, не давя, не требуя сразу всего. Сначала — мёд. Потом — ещё мёд. Потом — тишина. Что в женщине ведь тает вся душа — тает, потому что другого не дано. Потому что хочется верить. Потому что вера — это не про ум, это про другое. Виват, виват! Победный клич охотника. Но победа ли это? И над кем?

Видно быть во власти у ковбоя — во власти не его даже, а того образа, который он носит, как шляпу. Коли прямо сердце разбивает — разбивает не специально, не со зла, а по привычке. Что само собой оно рвется в бой — сердце женское, глупое сердце. Ему говорят: «Не ходи», — а оно уже бежит. Ему говорят: «Он опасен», — а оно: «Тем интереснее».

В образе судьбе женщины любой — круг замкнулся, повтор начала, потому что история эта бесконечная. Мужчина появляется такой: настырный в миру, с виду он ковбой! И женщины знают, чем кончится. И всё равно ведутся. И всё равно тают. Потому что надежда — она умнее опыта.

Сердца женщинам лишь покоряя — покоряет не грубой силой, а чем-то другим, чего словами не опишешь. Затем уходит мигом, не всегда — иногда уходит сразу, иногда живёт немного, иногда остаётся навсегда, но это уже не про ковбоя. Довольный, задиристый лишь собой — уходит, похлопывая себя по плечу. И не узнает никогда, сколько ночей потом эта женщина будет сворачиваться калачиком и вспоминать его улыбку, его голос, его трепетное «виват».

А он уже далеко. У новой судьбы. Новый ковбой. Та же песня.

---

Так живём. Так любим. Так разбиваемся и собираем себя заново. Потом снова — на те же грабли. Потому что без этого — скучно. А скука страшнее боли. И ковбой этот, хоть ты тресни, — нужен. Чтобы сердце рвалось в бой. Чтобы лед таял. Чтобы чувствовать себя живой. Хоть ненадолго.