***

Навеяно- Я всех на свете понимаю- Тим Вестер - http://stihi.ru/2014/08/22/778



Я всех на свете понимаю:
Болтливых. Жадных, нелюбимых,
Мечтателей неисправимых,
Влюблённых в ночь и в полдень мая…

Эти строки Борис Иванович как-то прочитал в старом журнале, брошенном на скамейке у подъезда. Он достал из кармана чистый носовой платок, аккуратно  его расправил,  положил на сиденье, осторожно присел- не хотел, чтобы ткань коснулась грязного дерева. Он берёг пальто, как будто оно было его последним укрытием от мира.

Прочитал. Снял перчатки. Перечитал.
И вдруг почувствовал — будто кто-то заглянул ему в душу.

Я всех на свете понимаю… Скажите, кто меня поймёт?

Он сидел долго. Ветер трепал страницы, но он не спешил уходить.

Он и правда понимал. Понимал, почему ученица в последнем ряду рисует сердечки в тетрадке, хотя завтра контрольная. Понимал, почему директор кричит — у него болит спина и жена ушла. Понимал, почему соседка ругается на всех с балкона — у неё одинокая старость, и больше не с кем говорить.

Но никто не понимал его.

Он был как человек в шинели, которую гоголевский Акакий Акакиевич берёг до последнего. Только у Бориса Ивановича шинель была не из материи — из привычек, из страхов, из пальто, застёгнутого на все пуговицы. Он носил её годами. И в ней было холодно.

Я всех на свете понимаю…

Он понимал тех, кто летит ввысь. Кто идёт на дно. Кто верит в любовь. Кто продаёт себя за кусок хлеба. Кто смеётся с утра до слёз. Кто лжёт — за деньги, даром, из страха.
Но никто не замечал, как он дрожит, когда собака лает. Как сжимается, когда кто-то повышает голос. Как прячет глаза, когда проходит мимо Ленкиной таксы, которая просто хочет, чтобы её погладили.
Он не был злым. Он был замёрзшим.

И однажды вечером, когда он, как всегда, шёл домой, с портфелем, в перчатках, с зонтом — на случай дождя,  он споткнулся. Упал в лужу. С ужасом смотрел на испачканное пальто,  зонт отлетел  в сторону.
Он сидел, сгорбившись, и не мог встать. Не от боли. От стыда.
И вдруг — голос:
— Дяденька, вставайте.
Перед ним стояла Ленка. Та самая девочка с рисунком солнца в тетрадке.
— Никто не смеётся, — сказала она.
Он посмотрел на неё. И вдруг вспомнил:
Я всех на свете понимаю…
Но кто поймёт меня?

Она не спрашивала. Не требовала объяснений. Просто протянула руку. Помогла встать. Отряхнула пальто. И обняла.
Крепко. Как обнимают тех, кого давно никто не обнимал.
И тогда он почувствовал — тепло.
Не от камина. Не от чая. От прикосновения.
Он не сказал ни слова. Но в его глазах — впервые за много лет — блеснуло что-то живое.

Он пошёл домой. Открыл дверь несколькими ключами.
На пороге остановился.Снял перчатки. Положил их на полку.
Повесил пальто — не в шкаф, а на крючок у двери. Не стал поправлять.
-Пусть подсохнет грязь,- подумал он,- завтра разберусь. И впервые не огорчился, что  пальто испорчено. Подошёл к окну, посмотрел.
Там, за стеклом, медленно уплывало солнце.
Он не знал, кто его поймёт.
Но в этот миг он понял — кое-кто уже понял.
И этого было достаточно.

Я всех на свете понимаю…
Скажите, кто меня поймёт?

А может, и не надо спрашивать.
Может, достаточно — просто обнять.
Тихонько. Без слов.
Как обнимают тех, кто дрожит, будто пойман в сеть.
Как гладят по голове — не спрашивая- за что.
Потому что иногда понимание — это не разговор.
Это молчание.
Это прикосновение.
Это солнце за окном — даже если на дворе смеркается.