Перст ангела

   Выдам за притчу то, что ей не является. На самом деле это абсолютная правда. Из неверия люди нарекли её притчей. Притча такова. Младенцы до рождения знают свою судьбу. Однако в момент рождения ангел прислоняет палец к губам младенца, и тот всё забывает. По этой же причине остаётся ямка под носом у младенца. А так как пальцы ангела довольно крупные, то у меня появилась ещё ямка на подбородке.
   Возможно, прикосновение ангела, помимо прочего, наделило меня богатой фантазией. Многие вещи мне представлялись не так, как они выглядят, как звучат или как о них рассказывают. Например, жизнь казалась мне мощной рекой, на берег которой выходили взрослые люди, чтобы отправиться в невозвратное путешествие по ней. Следуя зову и велению, я тоже вышел на берег. Вышел один. Я был сирота.
   Что остаётся в памяти ребёнка? Подбрасывание в небо сильными родительскими руками. Когда захватывает дух и обмирает сердце — то, к чему будет стремиться человек, став взрослым. Увы, в детдоме нянечки не обладали силой и возможностью, чтобы доставлять питомцам подобное, оттого я и вырос, каким есть. Правда, мой дед, не имевший за душой ничего, снабдил меня великим средством — умением подмигивать, что в начале жизненного пути доставляло развлечение, а затем уже средства. Умение в нужный момент совершенно естественно сомкнуть одну пару век, неприметно, без эмоций на лице — чудесное средство жить безбедно! Подмигивание невозможно передать буквами, но его вполне заменяет фраза «Честное слово!». Так что, если встретите её далее, считайте за подмиг.
   Людям, не имеющим родителей, входить в жизнь приходится не с парадного крыльца, и я начал свой путь с профессионального училища. Хотя вошёл туда именно с парадного крыльца, на том парады закончились. Даже завершив обучение, покидал училище с новеньким дипломом в руке через чёрный вход, парадный ремонтировался. Из училища я направился к центральной заводской проходной. Других входов на заводе не предусмотрено. На первый взгляд. Честное слово! Там, сказать кстати, первый раз применил с пользой смыкание век, когда, проходя вахту, выносил металл. Произошло это, конечно, не в первый день. Во второй. Мой наставник тремя разрядами выше, велел нести сумку с заготовками металла для дачи. Тогда, на вопрос вахтёра: «Металл выносим?», я ответил: «Вату», и сомкнул левые веки. «Вату нельзя выносить из аптеки, а здесь завод. Неси!», — отвечал вахтёр и тоже сомкнул одноимённые веки.
   Наставник, которого мне определил цеховой мастер, помимо дачи, обустраивал квартиру, балкон, гараж. И не только себе. Он был отличным специалистом, которого лучше всего аккредитует присказка «Мастерство не пропьёшь!», и был первым моим наставником в самостоятельной жизни, но не последним. Начиналась жизнь самостоятельная так: первый наставник, первая работа, первая получка, первая выпивка. На школьном выпускном мы пробовали «Кагор», на выпускном училищном его вовсю употребляли, теперь было серьёзней и проще. С тем же выражением, каким подходил к станку, наставник подошёл к прилавку винно-водочного отдела и купил полулитровую бутылку водки. Из автомата газированной воды взял гранёный стакан.
   — Что надо знать об этом стакане? — требовательно, словно на экзамене, спросил меня наставник, подняв гранёный сосуд на уровень глаз.
   — Ополоснуть после использования, — предположил я. Наставник вздохнул, как вздыхает учитель над тетрадью двоечника.
   — Запомни: ёмкость двести пятьдесят граммов по края, размер по донышку под пятьдесят пятый гаечный ключ, — после чего наполнил стакан по края и протянул мне.         — Пей!
   Мне пришлось нелегко, особенно в последних глотках.
   — Дело! — одобрил наставник мои рвотные судороги. Остаток в бутылке уместился по края стакана, подтвердив правоту наставника. Наставник волосатыми губами охватил края, и через мгновение стакан оказался пуст.
   — Теперь можешь ополоснуть, — предложил он, протягивая пустой стакан. Однако у меня пропало желание полоскать что-либо, помимо желудка. Меня словно огрели ключом на пятьдесят пять, но наставник меня не бросил и притащил к себе домой. Так мы стали едва не родственниками.
   Наставнику недоставало только сообразительности, избытком чего я поделился с ним: выгоднее делать простенькую деталь в большом количестве, чем сложную в малом. Потому что в первом случае план перевыполним и премию получим, во втором — почёт как мастерам и только. Получив, помимо премии, грамоту, наставник оценил подсказку и рекомендовал меня мастеру, как смышленого паренька. За что я удостоился разряда выше и раньше товарищей по училищу.
   Зная мою биографию, наставник выступал отцом и, по сути, был таковым. Помогал советом и делом. Кое в чём я признателен ему. Не благодарен, не отец, в самом деле, разве за отчима сойдёт. Дети не всегда прислушиваются к родительским советам, а с отчимами ещё сложней. Когда наставник задумал женить меня на своей племяннице, мы расстались. Я не собирался замирать в развитии и в образе жизни пролетарием. Передо мной были открыты все дороги. По крайней мере, так казалось в ту пору. И это сильно смущало. Хотелось (между нами!) в космонавты пойти, в лётчики. В моряки очень хотелось, а порой в танкисты. Молодость! В эту пору даже самый мудрый мудрец пируэты отламывает — заглядишься! У меня вместо мудрости только подмиг, так что особо нечему удивляться. Моряки, танкисты, космонавты — многих встречал в жизни. И, будете удивлены, не я им, они мне завидовали.
   Жить хотел, ни много ни мало, в Европе. Чтобы, проснувшись поутру, видеть в окне силуэт знаменитой ажурной башни. И не стыжусь признаться. Теперь уже стыдиться нечего. Тем более, Европы. Не уверен, завидуют ли мне европейцы. Был я в Европе, усмехался своим мечтам, косясь на ажурную башню. Зря, конечно, ведь усмехался ныне. А в молодости серьёзен был в мечтах. Так что, скорее, усмехался самому себе нынешнему, нежели мечтам давешним.
   Расставшись с наставником, обретя самостоятельность и разряд, я устремился к открытым путям-дорогам. И обнаружил, что помимо путей-дорог, полно стёжек-дорожек, выныривающих невесть откуда и уходящих чёрт те куда. Тогда я выбрал, как мне казалось, свою стёжку. А теперь понимаю, стёжка выбрала меня или позвала, а я принял за самостоятельный выбор.
   Со стёжками-дорожками сложилось не сразу. Вначале я взъерепенился, когда меня поставили заменять кладовщика. Но цеховой мастер на мои протесты коротко ответил: «Так надо!» и…подмигнул. Сей же миг я понял, действительно, так надо и больше не протестовал. Пробыл кладовщиком недолго, но в нужный момент, когда старый ушёл, а новый не появился. Время смутное, тот не сдал, новый ещё не принял. А когда появился новый кладовщик, я вернулся к станку. Ненадолго. Станок — это якорь и я всё чаще бросал его. Чем не моряк?
   Затем начальник цеха с подсказки мастера попросил выступить на собрании, проявить инициативу. Я проявил — смело, громко. Инициатива только самостоятельная наказуема, но одобренная руководством востребована. Далее пошло по накатанной: в нужный момент собрания мастер смыкал веки левого глаза, а я выступал с инициативой.
   — На кривую дорожку встал! — сказал как-то бывший мой наставник.
   — С моей точки зрения, твоя дорожка кривая, да ещё и нелёгкая, — ответил я, но не обиделся и помог ему в трудный момент. Отчиму! Некоторые дети родным отцам не помогают. И доверие руководства оправдал. А руководство имело возможность давать бронь от службы в армии.  Не всем, лишь малому числу. Так что вернувшийся через три года после службы моряк, завидовал мне, ведь я к той поре стал штатным кладовщиком, окончательно расставшись со станком.
   — До свидания, Пётр Константинович! — предстал я однажды пред начальником цеха.
   — Что такое? — оторвался от важных дел начальник.
   — Повестка из военкомата. Ухожу в армию, — я протянул судьбоносную бумажку руководителю.
   — На заводе отслужишь, — сомкнул веки правого глаза начальник цеха. — Отнеси повестку в кадры.
   И  я честно отслужил, как солдат в стародавние времена, двадцать пять лет. Никто меня не попрекнёт. Оттрубил. Завод-то трубный.
   После нескольких лет в должности кладовщика, стал правой рукой (или левым веком) председателя профкома. И со временем, проводив на пенсию  председателя, сам очутился в его кресле. Но это позже. А должность кладовщика многому научила и много удивила. Подмиг — важное орудие кладовщика, это я сразу осознал, а через годы понял, что это же орудие одно из первых во многих профессиях, включая самые высокие. Только от их подмига материки сотрясаются, а от кладовщицкого всего лишь на полках добро прореживается. Не всяк может быть кладовщиком, и подмиг здесь ни причём. Склонность к порядку — первое требование. Подмиг даже не второе и не третье, он и не нужен, по большому счёту. Кладовщик — призвание. Моё призвание заключалось в ином, только прилепилось на время к должности кладовщика. Порядок у меня был исключительный. Иначе нельзя, вмиг запутаешься даже без подмигов, а с ними не выпутаешься. Ведь в ту пору кладовщик, по болезни табельщика, и деньги выдавал. А за чужую копейку можно головы не сносить. За миллионы — восхищение, за копейку — голову долой! Никаким «Актом на списание» не отделаешься. Но какая великая вещь «Акт на списание»! Впрочем, немало великих вещей помимо того. И они обрушились, вначале на меня, затем на государство, в то время, когда я распределял вещи обыкновенные и не очень. На меня накатали анонимку, из чего последовало разбирательство. Разбирательство началось с помпой, чтобы успокоить анонимов, а закончилось тихо, подмигом.
   — Ворон ворону глаз не выклюет, — скрежетали зубами анонимы, видя меня в прежнем кабинете. Пикантность пословицы состояла в том, что фамилия проверяющего была Ворон. Да и моя происходила из птичьих. Не Воронов или производное от ворона, птицы вещей и сакраментальной, и не Орлов, от птицы высокого полёта. Оглашать фамилию не стану, всё равно не поверите. Хотя…Чайкин. Да. Честное слово! Помню, начальство говорит: «Чайкин, давай собрание!», и я организую собрание с нужной темой и таким же результатом. Не один, у меня тоже появились помощники и поклонники моей профсоюзной щедрости — кому путёвку, кому помощь материальную. Долг платежом красен. Или подмигом.
   Венец моей карьеры настал, когда профсоюз обязали распределять вещи. Так считали все, включая меня. Но пик оказался впереди, хотя выглядел как провал. Потому что сменилось время, в такт чему произошли перемены — завод оказался частным предприятием. Не без трепета ожидали появления нового хозяина, с которым у меня установились правильные отношения после разговора.
   — Как аттестуешь руководителей? — подмигнул хозяин.
   — Так и так, — аттестовал я, учитывая склонность к подмигу.
   — Сам пойдёшь выше?
   — От добра добра не ищут, — скромно отвечал я и подмигнул.
   — Профкома не будет, — усмехнулся хозяин. — Останешься на хозяйственных вопросах. Но без подмигиваний. Я не государство.
   «И не Людовик Четырнадцатый, Король Солнце. Да какое Солнце? Ты не только на Плутон не тянешь, но даже на приличный астероид», — подумал я, но не озвучил. Он в самом деле мелькнул как астероид, и никто больше его имени не вспоминал. Ещё не один астероид навещал наш завод, все сгинули во мгле космоса. Хотя кое-кого встречал в другом состоянии, лучше сказать, в другой вселенной. В нашей произошли очередные перемены — государство вернуло себе завод, который руководители области едва не проморгали. Меня веселит выражение «Проморгали!» при всяких неудачах и оплошностях, оно мне близко к сердцу. При помощи лёгких движений века я вернулся на прежнюю должность, так как вернулись профсоюзы, упразднённые астероидами. Жизнь продолжилась и выглядела настолько привлекательно, что я едва не женился. Но моё дарование сыграло шутку со мной — когда я предложил девушке выйти за меня замуж, левые веки непроизвольно сомкнулись. Непроизвольно и неуместно. А так как я имел лицо проникновенное, то смыкание век выглядело скабрезным, и девушка отказала. Впрочем, я нисколько не жалею. Честное слово! О женщинах довольно. Я с младых ногтей имел убеждение, что проживу жизнь один. Так и произошло.
   Подмиг — настоящий международный язык, эсперанто до него далеко. Приезжали на завод иностранцы, монтировали новое производство. Мы ни слова не могли сказать друг другу, (каюсь, иностранный язык учил плохо!) но стоило подмигнуть — вопрос решался. Без обсуждений, консультаций, переводчиков, словарей и командировок за границу. А сколько раз подмиг выручал, да что там! спасал — того не сосчитать. Жене приятеля подмигнул удачно, в автомобильной инспекции, отделе кадров, у нотариуса. Словом, я умело распорядился тем небольшим наследством, что получил от деда. Его я навестил на закате дней. Он жил в другом городе и встречались мы только два раза — в детстве, когда он научил меня подмигивать и в последний год его. И тогда дед подмигнул мне после слов: «Мы ещё побарахтаемся!». Пытался масло сбить, как лягушка из его любимой сказки, чтобы не только спастись, но ещё и на хлеб намазать. Оптимист. Я в него пошёл. Больше не в кого.
   Теперь я ветеран, заслуженный работник, пенсионер. К профессиональному празднику получаю подарки и материальную помощь. Последнюю не стесняюсь требовать по всякому случаю. Навещаю профком, пишу просьбы, хотя нужды никакой не испытываю, разве общения. Но общения с людьми умными или хотя бы равными мне, каких маловато. Материально я независим настолько, насколько может быть независим рантье — только от ренты. Мне удалось сколотить капиталец (правильнее, смигнуть), который рассован по банкам. Проценты, то есть рента, позволяют совершать круизы, поездки, путешествия, жить полной жизнью, хотя мои сверстники убеждены, что жизнь теперь скукожилась до размера пенсии. Я честно называю размер своей пенсии сверстникам, когда спрашивают. Для них всё равно остались только два главных вопроса: «Как здоровье?» и «Какая пенсия?». И не подмигиваю, незачем. Зато они подмигивают, слыша названные мной цифры, одновременно наблюдая мою одежду, печатку, внешний вид и автомобиль, из которого я вышел.
   Я посещаю дорогие фитнесс-клубы, лучшие спа-салоны, питаюсь правильно, в чём меня поддерживает личный диетолог. Опасаюсь получить от него подмигивание при очередном посещении, слежу внимательно за его глазами, но зрение уже не то. Досада…
   Стены моей квартиры украшены грамотами, благодарностями, но не для самолюбования, для пришлых: наёмных рабочих, врачей, сантехников — для тех, от кого хочу получить скидку. Это заменяет мне подмигивание. Мне уже лень подмигивать, кому бы то ни было. Подмигиваю разве себе в зеркало, когда, выбрившись, натираю лицо дорогим одеколоном. Веки уже не так легки, набухли, отекли. Помиг получается грубым, наглым. Какой-то шлепок, едва ли не плевок в лицо порядочному человеку. И ямка под носом уже напоминала не след пальца, а овраг на изборождённом морщинами лице.
   Я всегда замечал, что ямка под носом у меня небольшая, можно сказать, намётка, а не ямка. Зато ямка на подбородке значительна. И теперь я понимаю, в чём дело. Палец ангела был не только крупным, но ещё и приложен неправильно, больше придясь на подбородок, отчего я не всё забыл, что знал до рождения. Многочисленные де жа вю и предвидения тому подтверждением. И чем всё завершится, мне известно. Как известно, что прикосновения ангела больше не дождаться. Осталось лишь наблюдать реку, на берег которой непрерывно выходят новые люди.