Мир без художников

Мир без художников

Полина Феткович

Глава. Невеста и натура

7 декабря 2015 года

Мне сегодня восемнадцать.

Сегодня — первый день, когда я имею право официально стоять обнажённой перед аудиторией и получать за это зарплату.

Я всегда знала, что скажу это именно так.

Не «раздеваться».
Не «позировать».
А — стоять.

Это важнее.

Оля написала мне утром:

«Мы расписались. Через час будем у тебя».

Я перечитала сообщение дважды.

Не потому что не поняла.

Потому что хотела проверить ощущение.

Оля — замужем.

За Ильёй.

Час.

Я — совершеннолетняя.

Тоже несколько часов.

Они хотели расписаться вчера, в Олин день рождения. Но на воскресенье во Дворце на Английской всё было расписано до весны. Остался понедельник.

Мой день рождения.

Я не стала об этом говорить. Никому.

Они пришли вдвоём. Илья — в тёмном костюме, который сидел на нём так, будто он в нём родился. Оля — в свадебном платье.

Не в пальто поверх — а именно в платье. С фатой, с корсетом, с этим странным спокойствием человека, который уже сделал что-то необратимое.

— Ты серьёзно? — спросила я.

— Абсолютно, — сказала она.

Пауза.

— У меня сегодня свадьба, а у тебя первый рабочий день. Я решила не разделять.

Илья обнял меня.

— С днём рождения, Зара.

Он помнил. Конечно, он помнил. Мы втроём помнили дни рождения друг друга с тех пор, как научились считать.

— Спасибо, — сказала я.

И больше ничего не сказала.

Мы шли через Благовещенский мост.

Ветер с Невы пробирал до костей, но Оля держала подол, и ткань не мешала ей идти. Илья держал её под руку. Я шла чуть впереди.

Мы втроём ходили этой дорогой сотни раз. В художественную школу, потом на подготовительные курсы, потом в Академию. Втроём — с тех пор, как нас в первый раз привели в один детский сад.

Сегодня я впервые шла первой.

В Академии пахло так же, как всегда: маслом, тряпками, старым деревом и чем-то ещё, что невозможно назвать, — смесью времени и внимания.

Преподаватель посмотрел на Олю.

Долго.

— Сегодня пишем невесту, — сказал он.

Без обсуждений.

Без пафоса.

Как решение задачи.

— Не каждый день бывает настоящая, — добавил он уже тише. — Этюдник взяли? Все за мольберты. И вы, молодой человек, тоже. Пишите жену.

Илья сел за мольберт. Я — через два места от него.

Оля поднялась на подиум — в платье, с чуть опущенными плечами, с той самой линией шеи, которая появляется только тогда, когда человек уже сделал выбор.

Студенты работали быстро.

С жадностью.

Я видела это.

Они писали не её — а состояние.

Я писала тоже.

Я знаю это лицо с трёх лет. Я писала его сто раз — в художке, на пленэрах, на подоконнике у неё дома. Но я никогда не писала его таким.

Это было лицо человека, у которого сегодня всё получилось.

Рука не дрожала. Я проверяла.

Иногда я смотрела на Илью. Он писал Олю так, как пишут то, что любят, — медленнее всех, стирая и начиная снова.

Я перестала смотреть на него.

И стала писать платье.

В перерыве я вышла в коридор и позвонила отцу.

Он ответил сразу.

— С днём рождения, — сказал он.

Пауза.

— Ну как?

— Я устроилась официально, — сказала я. — Сегодня первый день.

— Знаю. Второй разряд?

— Да. «Демонстратор пластических поз».

Он выдохнул.

— Ты уверена?

— Да.

— Это не… — он запнулся, — не из-за них?

Я помолчала.

Он всегда видел больше, чем я говорила.

— Нет, — сказала я наконец. — Это из-за точности.

— Ты знаешь, что Софи работала там, — сказал он.

— Знаю.

— Мне тогда было легче.

— Почему?

— Потому что она была взрослой.

Я чуть усмехнулась.

— Мне восемнадцать. Сегодня.

— Я знаю, — сказал он.

Пауза.

— Но ты моя дочь.

Я села на подоконник.

— Папа, а ты тогда что чувствовал?

Он долго молчал.

— Сначала ревность, — сказал он честно. — Потом уважение. Потом понял, что это не про меня.

— А сейчас?

— Сейчас пытаюсь понять, как это — когда это ты.

— Это не про тебя, — сказала я. — Это про меня.

Он тихо рассмеялся.

— Узнаю.

— Я не делаю это, чтобы кому-то что-то доказать, — сказала я. — И не потому что мне нравится внимание.

— А почему?

Я подумала.

— Потому что без натуры не будет художников. А я не хочу жить в мире, где нет художников.

Он замолчал. Потом сказал:

— Хороший аргумент.

Пауза.

— А Илья?

Я посмотрела в окно, на Неву.

— Илья сейчас пишет жену.

— Дочка…

— Всё нормально, пап. Правда.

— Но я всё равно буду переживать.

— Можно, — сказала я.

Мы повесили трубку.

Второй сеанс начался в два.

— Меняемся, — сказал преподаватель. — Невеста — за мольберт. Зара — на подиум.

Оля спустилась с подиума, придерживая подол, и села рядом с Ильёй. Кто-то из студентов подвинул ей свой табурет.

Я поднялась.

Сердце билось спокойно.

Не быстро.

И это было самым странным.

Я сняла одежду.

Так же, как дома.

Как всегда.

Я часто думаю, почему мне не стыдно.

Не в смысле — «почему я смелая».

А в смысле — почему внутри нет конфликта.

Ответ всегда один и тот же:

потому что я здесь не для того, чтобы на меня смотрели.

Я здесь для того, чтобы научились видеть.

Прямо напротив меня сидели двое, которые знали меня всю жизнь.

Невеста в белом, с кистью в руке.

И её муж.

Одна — одетая с головы до ног, в самое красивое платье в своей жизни.

Вторая — без ничего.

Обе — в самый необратимый день.

Оля писала сосредоточенно, закусив губу, как в третьем классе на натюрморте с кувшином. Илья смотрел на меня так же, как час назад смотрел на неё. Как художник. Медленно, стирая и начиная снова.

Я поняла, что именно этого и хотела.

И именно этого боялась.

В какой-то момент я поймала взгляд одного студента.

Он быстро отвёл глаза.

Не потому что ему было неловко.

Потому что он увидел.

И не был готов.

И тогда я поняла ещё одну вещь.

Люди думают, что натурщица — это про смелость.

Нет.

Это про фильтр.

Те, кто не умеет видеть, — уходят.

Те, кто умеет, — остаются.

Когда занятие закончилось, преподаватель прошёл вдоль мольбертов и остановился у Олиного.

— Вы тоже рисуете, — сказал он.

— С детства, — ответила Оля. — Мы все трое.

Он кивнул.

— Заберите работы. Обе. Такие дни не повторяются.

Оля забрала этюды с невестой. Мне отдали мои — с подиума, пять или шесть листов, чужими руками.

Олин я взяла последним.

Она написала меня хорошо. Лучше, чем я её.

Мы вышли на улицу, когда уже стемнело.

Декабрьский Петербург в пять вечера — это ночь. Фонари на набережной, чёрная вода, ветер.

Оля снова надела пальто поверх платья. Илья нёс папку с работами.

Мы шли обратно через мост. Втроём, как всегда.

И я сказала это.

Не знаю, зачем.

Может быть, потому что весь день молчала.

— Ну вот, — сказала я Илье, — жена у тебя уже есть. Если понадобится любовница — обращайся. Я всегда за.

Илья остановился.

Оля ничего не сказала.

Она просто заплакала.

Так же, как в июне, на выпускном.

Тогда, в школьном дворе, под утро, я сказала Илье то, что носила в себе с первого класса. Что они с Олей и так двоюродные брат и сестра, роднее некуда. Зачем им жениться между собой? Женись на мне — и мы все трое станем родными.

Я думала, это смешно и честно одновременно.

Оля тогда тоже не сказала ни слова. Просто заплакала и ушла.

А я полгода делала вид, что ничего не случилось.

Сейчас она стояла посреди моста в свадебном платье, под пальто, и плакала второй раз.

Из-за меня.

Я подошла к ней.

— Оль, — сказала я. — Мне кажется, я должна попросить у тебя прощения. И за сегодня. И за выпускной.

Оля подняла голову.

Слёзы на ресницах замерзали на ветру.

— Я очень долго ждала, что ты извинишься, — сказала она.

Мы стояли на мосту.

Илья молчал. Он всегда умел молчать, когда нужно.

Потом Оля шагнула ко мне и обняла.

Крепко. Как в детстве, когда мы втроём прятались от грозы под одной курткой.

— С днём рождения, Зарка, — сказала она мне в плечо.

И я заплакала тоже.

Мы шли по набережной.

Три фигуры.

Одна в свадебном платье под пальто.

Вторая — с папкой рисунков под мышкой.

Третья — в джинсах и чёрной водолазке.

И если смотреть со стороны — ничего особенного.

Но у каждой из нас сегодня случилось то,

что нельзя отменить.

Свадьба.

Работа.

И прощение.

Это был один и тот же день.

И это было

правильно.