Мир без художников

Тимофей остановился перед картиной.

Он бывал в этой гостиной много раз, но каждый раз задерживался перед огромным узким полотном. Два с половиной метра в высоту, около метра в ширину. На картине было море.

Не спокойное, не приветливое. Волны ещё не улеглись после шторма. Над ними разгорался рассвет, такой яркий, что море казалось наполненным светом изнутри.

Справа из воды выходила женщина.

Она стояла почти боком к зрителю, повернув голову влево. Солнце находилось левее неё, и фигура оставалась в тени. Художница написала её почти чёрными и серыми тонами, так что не сразу можно было заметить, что женщина обнажена.

— Ты ведь здесь сама себя нарисовала? — спросил Тимофей.

— Да.

— А почему ты так похожа на юную Ахматову?

— А почему я не должна быть похожа?

— Зара…

— Что?

— Ты опять отвечаешь вопросом.

— А ты хотел, чтобы я ответила «потому что мы родственницы»?

— Например.

— Ну вот. Ты и сам знаешь ответ.

Тимофей подошёл ближе.

— Но здесь не просто сходство. Ты будто специально сделала себя неотличимой от молодой Анны Горенко.

— Специально. Но мы действительно похожи. У меня примерно такие же рост и вес, как у неё. Такой же цвет волос, такое же безразличие к тому, что обо мне подумают. Точнее, даже не безразличие, а желание задавать неудобные вопросы.

— А зачем ты специально усилила сходство?

— Мне хотелось представить её такой, какой она была до того, как стала Ахматовой.

— Она действительно выходила из моря голой?

— А ты думаешь, это неправдоподобно?

Тимофей обернулся.

— То есть ты не знаешь?

— А откуда мне знать? Она умерла раньше, чем у меня появились эти вопросы.

— Но ты же рассказывала…

— Что она плавала во время шторма? Да. Что приходила на берег босиком, плавала подолгу, а потом надевала платье на мокрое голое тело? Да. А вот что она каждый раз купалась обнажённой, я не утверждала.

— Тогда почему ты её так изобразила?

— Потому что представляю её именно так.

— Но это же не исторический факт.

— Конечно. Это картина. Кроме того, это не только она, но и я. И я купалась именно так.

Она подошла к Тимофею.

— В «У самого моря» девушка зарывает платье в песок. Что ты об этом думаешь?

— Что она разделась.

— А дальше?

— Пошла купаться.

— А была ли эта девушка самой Анной?

— Не обязательно.

— Вот и я не знаю.

Тимофей снова посмотрел на картину.

— Но море здесь штормовое.

— Она действительно любила плавать в шторм. И я тоже.

— А рассвет?

— Рассвет я придумала. Но на рассвете меньше посторонних глаз.

— И всё-таки это твой автопортрет?

— Да. Я представила себя на её месте. Разве художник не может этого сделать?

— Может.

— Тогда что тебя смущает?

— Пожалуй, ничего.

— А меня многое.

Он удивлённо посмотрел на неё.

— В собственной картине?

— В профессии художника.

***

Оля вошла в гостиную с чашкой чая.

— Опять обсуждаете море?

— Тимофей пытается выяснить, кто изображён на картине, — сказала За;ра.

— А разве не ты?

— Я. Но ему кажется, что Анна Ахматова.

— Ну, это неудивительно.

Оля встала рядом с Тимофеем.

— А ты заметил, куда она смотрит?

— Влево.

— А на кого?

— Там никого нет.

— На картине нет.

— А в действительности?

— Илья стоял там, — Оля указала в сторону, куда была обращена голова женщины. — Я смотрела на него.

— Погоди. Ты позировала для этой картины?

— Сначала я. За;ра сделала набросок, но никак не могла найти нужный взгляд. Я встала, посмотрела на Илью, и она меня сфотографировала.

— А потом?

— Потом Зара встала на моё место. Илья взял фотоаппарат и перешёл туда, откуда нужно было снимать.

— И что?

— И смотреть стало не на кого, — сказала За;ра.

Оля рассмеялась.

— Я ей говорила: «Смотри туда, где стоял Илья». А она смотрела в пустоту. Голову повернула правильно, а образ получался совсем другой.

— Потому что ты смотрела на человека, — сказал Тимофей.

— Именно.

— И где же теперь Илья на картине?

— Его не видно, — ответила Оля. — Он там, за левым краем.

Тимофей снова посмотрел на лицо.

— Значит, она смотрит не на солнце?

— Нет, — сказала Зара. — А почему ты решил, что на солнце?

— Потому что там рассвет.

— Но ведь можно смотреть на что-нибудь другое даже во время рассвета?

Оля улыбнулась.

— С ней невозможно спорить.

— А ты пробовала? — спросила За;ра.

— С детства.

***

Тимофей сел на диван.

— Хорошо. Тогда объясни мне другое. Ты занимаешься программированием, создала ЭХО, у тебя фонд, множество дел. И при этом два дня в неделю ходишь в Академию позировать студентам. Почему?

— Потому что это моя работа.

— Но и ЭХО твоя работа, и фонд.

— Но я официально только натурщица.

— Я просто не понимаю, почему ты уделяешь ей столько времени.

— А сколько времени ты считаешь допустимым?

— Дело не в количестве часов.

— А в чём?

— В том, что ты могла бы заниматься чем-нибудь более важным.

Зара задумалась.

— Для кого?

— Для тебя. Для ЭХО. Для всех.

— А кто должен решить, что для меня важнее?

Макс, до этого молча слушавший их, подался вперёд.

— Тимофей, я уже задавал ей похожий вопрос.

— И что она ответила?

— Я спросил, зачем она так живёт, когда у неё есть возможность жить где угодно и как угодно.

Анна подняла глаза от книги.

— И что?

Макс улыбнулся.

— Она посмотрела на меня и сказала: «Макс, я и живу где мне угодно и как мне угодно».

— Именно, — подтвердила Зара.

— И ты больше не спрашивал? — поинтересовался Тимофей.

— А зачем? Я получил ответ.

— Но ты понял его?

— Не сразу. Я тогда ещё думал, что если человек может позволить себе всё, то он непременно должен захотеть чего-нибудь другого.

— А теперь? — спросила Зара.

— А теперь я знаю, что ты действительно живёшь как хочешь.

— Даже когда по средам и четвергам стою голая перед студентами?

— Даже тогда.

Зара улыбнулась.

— Знаешь, Тимофей, иногда мне кажется, что Бог даёт неограниченные возможности именно тем, кому они, по существу, не нужны.

— Как это не нужны? — удивился Тимофей. — Ты же ими пользуешься.

— Конечно. Но разве я обязана использовать каждую возможность только потому, что она у меня есть?

— Например, возможность вообще не работать?

— Или возможность работать там, где мне нравится.

Тимофей помолчал.

— Но два дня каждую неделю…

— Тимофей, а Черчилль был занятой человек?

— Полагаю, да.

— А ты знаешь, что его даже приняли в профсоюз строительных рабочих? Он увлекался кирпичной кладкой. И не для вида: сам строил стены у себя в Чартвелле.

— Но это было его увлечение.

— Конечно. И картины он тоже писал.

— Ты сравниваешь себя с Черчиллем?

— Нет. Я сравниваю твои вопросы. Его бы ты спросил, почему он кладёт кирпичи, когда мог бы заниматься чем-нибудь более важным?

— Возможно.

— А если бы он ответил, что ему нравится?

Тимофей посмотрел на Макса.

— Ты тоже считаешь, что это одно и то же?

— Я считаю, что вопрос знакомый, — ответил Макс.

— Но у тебя ведь огромное состояние, — снова обратился Тимофей к За;ре.

— А помнишь, что говорил Соломон Давидович?

— Кто?

— Царь Соломон. Екклесиаст, пятая глава: «Умножается имущество, умножаются и потребляющие его; и какое благо для владеющего им: разве только смотреть своими глазами?»

— И ты считаешь, что это про тебя?

— А почему нет? Что мне делать с состоянием? Сидеть и смотреть на него своими глазами?

Макс рассмеялся.

— Тимофей, только не говори опять, что можно заниматься чем-нибудь более важным.

Тимофей посмотрел на Олю, словно надеялся на поддержку.

— Не смотри на меня, — сказала та. — Я тоже натурщица.

— Но ты хотя бы профессиональная художница.

— И что это меняет?

— Ты понимаешь, зачем это нужно.

— А Зара, по-твоему, не понимает? Она не художница?

— Я не это сказал.

— Тогда что?

Тимофей вздохнул.

— Хорошо. Что именно делает натурщица, кроме того, что стоит перед студентами?

Оля поставила чашку.

— Показывает позу.

— То есть принимает определённое положение?

— Не просто принимает. Умеет показать нужную позу. Так, чтобы студент видел то, чему учится: поворот, вес, движение, работу мышц. И ещё эту позу надо удержать.

— Долго?

— Иногда достаточно долго, чтобы ты успел пожалеть о собственном вопросе.

За;ра засмеялась.

— Оля с детства вертелась перед зеркалом. А мне пришлось учиться.

— Ты ведь тоже умеешь позировать, — возразила Оля.

— Теперь умею. Но вспомни, как ты сразу нашла нужный взгляд для этой картины.

— Потому что я смотрела на Илью.

— Вот именно.

Тимофей снова взглянул на полотно.

— Значит, без Оли ты бы не написала его таким?

— Возможно, написала бы иначе, — сказала Зара. — А таким — не знаю.

— И всё-таки тебя саму не смущает стоять голой перед студентами?

— Тимофей, у меня гораздо больше вопросов к профессии художника, чем к профессии натурщицы.

— Каких вопросов?

— Почему человек вообще хочет изображать других людей? Почему ему недостаточно просто смотреть? Почему он тратит годы, чтобы научиться передавать то, что видит?

— Потому что это красиво.

— Всегда?

— Не всегда.

— Тогда зачем он изображает некрасивое?

— Чтобы показать правду.

— А если изображает то, чего никогда не существовало?

— Зара…

— Что?

— Ты опять.

— А ты уже ответил?

***

Анна закрыла книгу и положила её на подлокотник кресла.

— Тимофей, ты ведь знаешь, что позировать трудно. Я пробовала.

— Знаю.

— И ты знаешь, что я не осуждаю Зару за её работу. Меня тоже интересует, зачем ей тратить на это время. Но, кажется, мы спрашиваем не совсем о том.

— А о чём? — спросила Зара.

— Почему ты любишь эту работу.

— Потому что люблю.

— Очень содержательно, — заметил Тимофей.

— А любовь обязательно должна иметь содержательное объяснение?

Анна улыбнулась.

— Теперь я понимаю, почему мы так редко заканчиваем разговоры с тобой.

— А зачем их заканчивать?

— Чтобы иногда заниматься чем-нибудь другим.

— Например, рисовать?

— Например.

Зара посмотрела на картину.

— Вот видишь. Мы опять вернулись к художникам.

***

— Ты говоришь, у тебя к художникам больше вопросов, чем к натурщицам, — сказал Тимофей. — А как же религиозные запреты на изображения? Ты ведь изучала Талмуд.

— Изучала.

— И тебя не смущает, что там есть ограничения для художников и скульпторов?

— Почему ты решил, что не смущает?

— Потому что ты сама рисуешь. И позируешь.

— А разве любовь к профессии означает, что у меня не может быть к ней вопросов?

— Нет. Но как ты это совмещаешь?

— А что именно нужно совместить?

— Искусство и запрет на изображения.

— Сначала нужно понять, о каких изображениях идёт речь. О живописи? О скульптуре? О человеке? О небесных светилах? Об изготовлении изображения или поклонении ему?

— Ты знаешь ответы?

— На некоторые вопросы — да. На другие есть разные мнения.

— А своё мнение?

— Есть. Но я не уверена, что оно окончательное.

— И это не мешает тебе любить искусство?

— А должно?

— Зара!

Она рассмеялась.

— Тимофей, у меня мама еврейка. Я изучала Талмуд на своём родном иврите. Как ещё я должна вести диалог?

— Ну вот, опять!

На этот раз засмеялась и Анна.

— Она тебя предупреждала.

— О чём?

— Что разговор не закончится.

***

Тимофей поднялся и снова подошёл к картине.

— Знаешь, я всё-таки не понимаю, зачем человечеству столько художников.

— А сколько нужно?

— Не знаю.

— Один? Десять? Тысяча?

— Я не об этом.

— А о чём?

— Ты же понимаешь, что без некоторых профессий человечество не выживет. Без тех, кто выращивает пищу, лечит людей, строит дома. А без художников?

Зара не ответила сразу.

— Возможно, выживет.

— Вот видишь.

— А что я должна увидеть?

— Что художники не так уж необходимы.

— Для выживания?

— Да.

— Возможно.

Тимофей явно не ожидал согласия.

— Тогда почему ты столько времени отдаёшь искусству?

— А ты хотел бы жить в мире без художников?

Он задумался.

— Не знаю. Никогда не представлял.

— Попробуй.

— Совсем без художников?

— Совсем. Никто никогда ничего не рисовал. Ни портретов, ни пейзажей. Нет скульптур. Нет картин, перед которыми можно остановиться и увидеть что-то, чего раньше не замечал.

— Но ведь люди всё равно видели бы море.

— Конечно.

— И рассветы.

— Конечно.

— И красивых женщин.

— Надеюсь, — сказала Оля.

Анна рассмеялась.

— Тогда что изменится? — спросил Тимофей.

За;ра посмотрела на него.

— Не знаю. А ты?

Он снова перевёл взгляд на полотно.

Море было написано так, что почти слышался шум волн. Солнце поднималось слева, освещая воду, но не лицо женщины. Она смотрела куда-то за пределы картины, туда, где стоял невидимый зрителю человек.

— Я бы не увидел этого, — сказал Тимофей.

— Чего?

— Твоей картины.

— Да.

— И никогда не узнал бы, что мог её увидеть.

Зара ничего не сказала.

Некоторое время они молчали.

— Но ведь это ещё не доказывает, что художники необходимы, — заметил Тимофей.

— Конечно, не доказывает.

— И тебя это устраивает?

— А почему нет?

— Ты ведь любишь искусство.

— Очень.

— И работу натурщицы?

— Тоже.

— Даже при том, что у тебя столько вопросов к профессии художника?

— Тимофей, разве от вопросов любят меньше?

Он не ответил.

За;ра подошла к картине и остановилась рядом с ним.

— Я не знаю, нужен ли каждому человеку художник. Не знаю, можно ли доказать, что без искусства человечество стало бы хуже. Но я знаю, что сама не хочу, чтобы в мире исчезли художники.

— И поэтому позируешь?

— В том числе поэтому.

Тимофей ещё раз посмотрел на женщину, выходящую из моря.

— И всё-таки интересно, на кого она смотрит.

— Мы же тебе рассказали, — сказала Оля. — На Илью.

— Я помню. Но на самой картине его нет.

— А тебе обязательно нужно его увидеть? — спросила Зара.

Тимофей помолчал.

— Пожалуй, нет.

— Почему?

— Потому что я уже знаю, что он там.

Зара улыбнулась, но ничего не ответила.