36. Первая мировая война

В годы Первой мировой войны Любовь Дмитриевна Блок решила стать сестрой милосердия. Она окончила курсы сестёр летом 1914 года, в начале работала в Александровской больнице, а в сентябре отправилась на службу в один из первых отрядов Кауфманской общины сестёр милосердия. Любовь Дмитриевна служила на протяжении 9 месяцев, в основном во Львовском госпитале. Во время службы Любови Дмитриевны на столе Блока стояла её фотография в форме сестры, сделанная перед отъездом на войну. Александр Блок гордился женой и анонимно опубликовал отрывки из её писем в журнале «Отечество» под заглавием «Отрывки из писем сестры милосердия».

В 1914 — 1915 гг. поэт публиковал свои стихи и написал книгу «Стихи о России» (Петроград, 1915 год). В большинстве случаев это были произведения, созданные ранее и тематически не связанные с войной, но редакторы и издатели помещали их в своих изданиях, так как имя Блока было уже широко известно.
 
В конце августа на фронт, со своим батальоном отправляется отчим А. Блока, генерал-майор Ф. Ф. Кублицкий-Пиоттух. Жена и пасынок провожают эшелон на вокзале.

Петроградское небо мутилось дождём,
На войну уходил эшелон.
Без конца – взвод за взводом и штык за штыком
Наполнял за вагоном вагон.
В этом поезде тысячью жизней цвели
Боль разлуки, тревоги любви,
Сила, юность, надежда… В закатной дали
Были дымные тучи в крови.
И, садясь, запевали “Варяга” одни,
А другие – не в лад – “Ермака”,
И кричали “ура”, и штили они,
И тихонько крестилась рука.
Вдруг под ветром взлетел опадающий лист,
Раскачнувшись, фонарь замигал,
И под чёрною тучей весёлый горнист
Заиграл к отправленью сигнал.
И военною славой заплакал рожок,
Наполняя тревогой сердца.
Громыханье колёс и охрипший свисток
Заглушило “ура” без конца...
1 сентября 1914

На Царскосельском вокзале А. Ахматова в это время провожала на фронт мужа, поэта Н. Гумилёва. Здесь они встретились с А. Блоком. Поговорили о войне.
Когда Блок ушёл, Гумилёв обратился к жене: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это все равно, что жарить соловьёв…».
Сам Николай Гумилев сразу же после начала войны решил отправиться на фронт добровольцем. Но он не прошел медкомиссию из-за проблем со зрением (астигматизм). Однако поэт проявил настойчивость: он добился нового медицинского освидетельствования и убедил комиссию отправить его на фронт. Более того, ему даже пошли навстречу в личном вопросе — из-за врождённого косоглазия ему разрешили стрелять с левого плеча. 

4 августа 1914 года Гумилева зачислили вольноопределяющимся в 1-й эскадрон лейб-гвардии Уланского полка. После месячной подготовки он получил боевого коня и отправился на передовую — к границе с Восточной Пруссией. Гумилёв не прятался в тылу: он ходил в разведывательные разъезды, участвовал в стычках. За проявленную храбрость его наградили Георгиевским крестом 4-й степени (приказ от 24 декабря 1914 года) — в частности, за успешную ночную разведку. Позже, в 1915 году, за другой подвиг — спасение пулемёта под огнём противника — он получил и 3-ю степень Георгиевского креста. В январе 1915 года его произвели в унтер-офицеры, а в марте 1916-го — в прапорщики гусарского Александрийского полка.
Впечатления от войны легли отражены в его стихах — в 1916 году вышел сборник «Колчан», куда вошло, например, стихотворение «Война».

Как собака на цепи тяжелой,
Тявкает за лесом пулемет,
И жужжат шрапнели, словно пчелы,
Собирая ярко-красный мед.
А «ура» вдали, как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это — мирное селенье
В самый благостный из вечеров.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны,
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.
Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: — Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!
Наступление
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня.
Но не надо яства земного
В этот страшный и светлый час,
Оттого что господне слово
Лучше хлеба питает нас.
И залитые кровью недели
Ослепительны и легки,
Надо мною рвутся шрапнели,
Птиц быстрей взлетают клинки.
Я кричу, и мой голос дикий,
Это медь ударяет в медь,
Я, носитель мысли великой,
Не могу, не могу умереть.

Александр Блок не хотел участвовать в войне. Своим друзьям он говорил, что скорее согласится на самоубийство, чем отправится на фронт. Он боялся ужасных условий проживания в казармах и солдатских бараках. При этом он не скрывал своего негативного отношения к войне, называя её «глупостью», «дрянью», «бестолочью идиотской».

Зимой он опять хандрит, тоскует по жене и болеет. Поэт собирает сборник стихов «Пляски смерти», в который вошли стихотворения 1912-1914 гг.:

Как тяжко мертвецу среди людей
Живым и страстным притворяться!
Но надо, надо в общество втираться,
Скрывая для карьеры лязг костей…

Уж вечер. Мелкий дождь зашлёпал грязью
Прохожих, и дома, и прочий вздор…
 А мертвеца – к другому безобразью
Скрежещущий несёт таксомотор…

Он изнемог от дня чиновной скуки,
Но лязг костей музыкой заглушон…
Он крепко жмёт приятельские руки –
Живым, живым казаться должен он! …

А там NN уж ищет взором страстным
Его, его – с волнением в крови…
В её лице, девически прекрасном,
Бессмысленный восторг живой любви…

Он шепчет ей незначащие речи,
Пленительные для живых слова,
И смотрит он, как розовеют плечи,
Как на плечо склонилась голова…

И острый яд привычно-светской злости
С нездешней злостью расточает он…
«Как он умён! Как он в меня влюблён!»
В её ушах – нездешний, странный звон:
То кости лязгают о кости.

И опять о бессмысленности жизни:
- Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи ещё хоть четверть века –
Всё будет так. Исхода нет.

Умрёшь – начнёшь опять сначала
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
(1912 г.)

Во время войны в Петербурге весёлая жизнь продолжалась. На его площадях проходили патриотические манифестации. Все ждали быстрой победы и освобождения сербских братьев-славян. Растут между тем антинемецкие настроения. В городе зафиксированы погромы немецких магазинов, закрыты немецкие издательства. Слово «бутерброд» предлагается заменить на «сэндвич». На вывесках многих еврейских магазинов, имеющих сходство фамилий с немецкими, чтобы предотвратить нападение висят объявления: «Это еврейский магазин». 19 августа 1914 года, под влиянием антинемецких настроений жителей города, Николай 2-й издаёт указ о переименовании города в Петроград. В стране введён «сухой закон».

Однако, как и прежде, работают театры, рестораны, публичные дома. По-прежнему не заканчивается до утра светская жизнь, печатаются журналы и газеты. Только больше стало сводок с фронта.

Тем временем вести с театра войны приходят всё тревожнее. Генерал А. Деникин, командовавший тогда дивизией, отмечал в своих очерках: «Ни патронов, ни снарядов. Изо дня в день тяжёлые переходы, бесконечная усталость – физическая и моральная; то робкие надежды, то беспросветная жуть…». К весне 1915 года в город сотнями доставляют раненых. Госпитали переполнены. Раненых размещают даже в Зимнем дворце.

А у Блока появился очередной посетитель - 25 марта 1915 года к знаменитому поэту пришел никому тогда неизвестный С. Есенин. Он читает свои стихи, ждёт оценки. Блок напишет: «Стихи свежие, чистые, голосистые, многословный язык».
А в своём дневнике отметит: «Парень из Рязанской губернии, 19 лет. Ещё один родился гений русской поэзии, певец природы». Хотя, как вспоминают его современники, Блоку, из крестьянских поэтов, больше нравился Н. Клюев. Но он дал рекомендации к С. Городецкому и М. Муратову, журналисту «Биржевых ведомостей», для публикации стихов Есенина. Сергей Есенин оказался последним из начинающих поэтов удостоенным аудиенции у Блока. Больше никого из них поэт не принял, чем вызвал их они недовольство.

У Блока опять простуда, ангина, боль в мышцах. В лекарствах и врачах Блок давно уже разочаровался. Он надеялся, что его вылечит Распутин, святой целитель. Но приёма поэт не добился, Распутин был занят государственными делами. А потом старца Григория убили.

Блок хандрит и зовет домой Любу, надеясь что она его подлечит. Надеется на жену, несмотря на то, что еще в 1910 году в своей записной книжке вынес ей нелицеприятный вердикт:
«Люба довела маму до болезни. Люба отогнала от меня людей. Люба создала всю эту невыносимую сложность и утомительность отношений, какая теперь есть. Люба выталкивает от себя и от меня всех лучших людей, в том числе - мою мать, то есть мою совесть. Люба испортила мне столько лет жизни, измучила меня и довела до того, что я теперь. Люба, как только она коснется жизни, становится сейчас же таким дурным человеком, как ее отец, мать и братья. Хуже, чем дурным человеком - страшным, мрачным, низким, устраивающим каверзы существом, как весь ее поповский род. Люба на земле - страшное, посланное для того, чтобы мучить и уничтожать ценности земные. Но - 1898-1902 сделали то, что я не могу с ней расстаться и люблю ее». Неужели же и Дмитрия Менделеева раздраженный и полубольной Блок считал "дурным человеком"?

11 октября 1915 года он написал известное стихотворение "Перед судом":

Что же ты потупилась в смущеньи?
Погляди, как прежде, на меня,
Вот какой ты стала – в униженьи,
В резком, неподкупном свете дня!...

Я не только не имею права,
Я тебя не в силах упрекнуть
За мучительный твой, за лукавый,
Многим женщинам суждённый путь…

Но ведь я немного по-другому,
Чем иные, знаю жизнь твою,
Более, чем судьям, мне знакомо,
Как ты очутилась на краю.

Вместе ведь по краю, было время,
Нас водила пагубная страсть,
Мы хотели вместе сбросить бремя
И лететь, чтобы потом упасть.

Ты всегда мечтала, что, сгорая,
Догорим мы вместе – ты и я,
Что дано, в объятьях умирая,
Увидать блаженные края…

Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта,
И что жизнь безжалостно стегнула
Грубою верёвкою кнута?

Не до нас ей, жизни торопливой,
 И мечта права, что нам лгала. –
Всё-таки, когда-нибудь счастливой
Разве ты со мною не была?

Эта прядь – такая золотая
Разве не от старого огня? –
Страстная, безбожная, пустая,
Незабвенная, прости меня!

В литературоведении до сих пор не решен вопрос, кому посвящено это стихотворение- Любовь Дмитриевне Блок или же Любови Дельмас?

Вняв мольбам мужа, Люба возвращается к нему с фронта. Её заботами и благами наступившего лета поэт идёт на поправку. Врачи утверждают, что он полностью здоров. В это время Блок почти не употребляет спиртное, по причине принятого в войну сухого закона. А летом он опять отдыхает в любимом Шахматове.

Люба исполнила свою миссию и отправляется с театром на очередные гастроли по стране. Оттуда пишет мужу: «Мне тут хорошо, но только хочется, чтобы ты был тут». Блок был ей нужен, одновременно, как источник радости и света, так и отчаянья, и пессимизма. Но расстаться с ним она тоже не смогла.

В осень 1915 года в небольшой отпуск возвращается отчим поэта. Его поредевший батальон возвратили с фронта на переформирование. Генерал-майор прибывает в окровавленной шинели, сильно постаревший, измученный тяготами войны. Погостив дома неделю он снова отправляется на фронт. Отчим – умный и честный службист, но чуждый политики и абсолютно чуждый литературным и поэтическим исканиям пасынка. Блок дарит ему свой сборник «Стихи о России», с грустной надписью: «Милому Францику, обречённому быть на этой пошлой войне».

На это время приходится и знакомство поэта с тогда ещё малоизвестным В. Маяковским. Перед этим Маяковский долго пытался увидеть знаменитость, и боялся получить отказ: кто я, а он – Блок! Но вот, наконец, пришло приглашение от Блока. знаменитости посетить его квартиру. Маяковский вспоминал, что приглашение пришло Но пришло оно в неудачное время. У Лилечки Брик, его пассии - именины. Нужен подарок, а в кармане пусто. Володя терзается, - а вдруг она захочет дорогой торт. Но та узнаёт куда приглашён её возлюбленный и требует, чтобы он принёс ей автограф Блока. Без него – пусть не возвращается. Даже на порог не пустит. И Маяковский бросился выполнять приказ любимой Лили.
Он вихрем взлетел на четвёртый этаж, где жили Блоки, и постучался в дверь. Открыл Блок и сказал: «Я давно Вас ждал». Маяковский изъявил своё почтение и заверения в гениальности поэта. И робко попросил у него автограф. Блок был заметно польщён, и пошли его долгие монологи о задачах поэзии, о разных литературных течениях, о судьбах России и мира. «Я прошлое, Вы – будущее отечественной поэзии» - вещал мэтр. Пришлось посетителю проявить бестактность и напомнить хозяину об автографе. И ещё попросить адресовать не ему, а Лиле Юрьевне Брик. Блок был недоволен: «… извольте, мне безразлично», но свою книгу подписал и вручил Маяковскому. Кое-как попрощавшись, визитёр помчался к любимой. Лиля встретила его в дверях: «Достал?» Дал книгу, прочитала, улыбнулась, впустила.

Позже Маяковский самокритично сравнивал себя с Блоком. Он утверждал: «У меня из десяти стихотворений – пять хороших. У Блока – два. Но таких как эти два, мне не написать».

***
Между тем - война стала ощущаться в столице. Начали заметно дорожать продукты, не горели по ночам уличные фонари, из-за «сухого закона» закрылись многие рестораны. В тёмное время суток в городе активизировался преступный элемент.
Всё тревожнее становились сводки с фронта. В российских войсках всё больше раненных, убитых и попавших в плен. Агитаторы большевиков призывают к миру, к братанию с противником, к уходу с фронта. Обещают отдать, в случае своей победы, рабочим фабрики и заводы, а крестьянскому большинству в армии – такую вожделенную землю.
Учреждаются повсеместно на фронте выборные полковые солдатские комитеты, ещё один источник власти. Теперь они могут решать – идти в наступление, или сидеть в окопах. Назревает паралич власти.
Бывшие крестьяне толпами повалили из армии, причём с оружием, опасаясь не поспеть домой к моменту раздела помещичьей земли, обещанной фронтовыми агитаторами.
А винтовка в руках – очень весомый аргумент в земельном споре.

Российская армия сильно поредела в годы войны, требовались новые пополнения.
Военными стали многие собратья Блока по перу, некоторые добровольно, других призвали. Блок всеми силами старается уклониться от призыва. Пишет маме: «Всё-таки им уловить меня не удастся, я найду способ от них избавиться». И 1-го августа срочно уезжает в Шахматово.

Но пришёл и черёд Блока. 7-го августа его нашли в Шахматово. Но благодаря хлопотам отчима и его сослуживцев Блок не попал на передовую, а был зачислен табельщиком в инженерную часть Всероссийского Земского Союза, в военно-строительные войска под г. Пинск. Его дружина занималась строительством дополнительных оборонительных сооружений. Большую часть времени он провёл в прифронтовой зоне, откуда до линии сражений оставалось не больше 10 километров. Теперь он заносит в документы вырытые кубометры земли, доставленные кубометры брёвен и досок, количество полученного солдатского белья, обуви и т.п... Военная служба продлилась около семи месяцев. Позже Блок написал в своём дневнике об этом периоде как об утомительном и бесконечном сне.

Пока ещё на улице сухо и тепло, Блок записывает в дневнике: «Во всём этом много хорошего, но, когда это прекратится, всё покажется сном».
Но уже в сентябре пишет матери: «Я озверел, полдня с лошадью по лесам, полям и болотам разъезжаю, почти неумытый; потом выпиваем самовары чаю, ругаем начальство, дремлем или засыпаем, строчим в конторе, иногда на завалинке сидим и смотрим на свиней и гусей».

В октябре поэта на несколько дней командируют в Петроград. Потом Блок возвращается к своим строителям уже в качестве «распорядителя работ».
На улице дождь, снег, слякоть, грязь. Вокруг – болота. Приходиться сидеть в избе.
«В комнате, - писал он матери - орёт человек двадцать, прибивают брезент, играют в шахматы, говорят по телефону, топят печку, играют на мандолине, и всё это одновременно». О каком сочинительстве стихов здесь может идти речь? Так проходит для Блока зима.

В марте 1917 года его снова командируют в Петроград. Уже произошли февральские события. Царь отрёкся от престола. У власти - Временное правительство. Поэт воодушевлён. Ему показалось, что жизнь меняется, что повеяло ветром свободы.
12 апреля появляется заметка в его дневнике: «Всё будет хорошо. Россия будет великой. Но как долго ждать и как трудно дождаться».