Взгляд

Я скакала на советской пружинной кровати, стараясь подпрыгнуть так, чтобы дотронуться до потолка. Пружинная кровать — это лучшее изобретение для детей и подростков того времени. Современные дети едва ли смогут понять ту первобытную радость, скача на своих ортопедических матрасах. Зато, возможно, смогут получить знатный нагоняй от родителей — современные матрасы по стоимости существенно превосходят пружинные кровати.
В деревне у бабушки с дедом не было никаких ортопедических матрасов! Там вообще ничего современного не было: чугунные сковородки, косы и вилы, наполняющие амбар, русская печь вместо мультиварки, самовар вместо чайника и скрипучие деревянные полы, выкрашенные в кирпичный цвет, вместо ламината. Настоящий, вкусно пахнущий селом деревенский дом, воспоминания о котором по сей день блуждают в памяти, бросая в объятия ностальгии. Ну да ладно, не в деревенских запахах и домах суть моего рассказа.
Мне было 13 лет, я только-только окончила 7 класс, получила многозначительную надпись в дневнике «переведена в 8 класс» и была «сослана» родителями к бабушке и деду на летние каникулы в деревню Сапали.
Каждый год с самого рождения родители отправляли меня в Сапали набираться здоровья, укреплять иммунитет, наращивать мышечную массу. Я никогда не была против. Я обожала этот райский уголок в южной части Центральной России.
Помимо того, что в Сапали была божественная природа, у меня там появились настоящие друзья! Никто из них не жил в деревне постоянно, все они, так же, как и я, приезжали к своим старикам погостить на лето. В самой деревне зимовали только пожилые родители переехавших в города детей, которые нянчили уже собственных внуков.
В тот день я ещё даже не успела разобрать вещи, а ко мне уже зашли мои друзья — Витёк и Софа. Витёк — парень, живущий через три дома от меня в сторону леса и старше меня на два года, — с каждым годом всё больше и больше мне нравился, хотя я всегда отрицала этот факт перед друзьями. Софа, например, ещё год назад стала замечать, что я как-то не так смотрю на Витька. Как это «не так», объяснить она не смогла, но то и дело посмеивалась и дразнила нас женихом да невестой.
Я так ни в чём и не созналась, хотя каждый вечер, ложась спать, отворачивалась к стене, на которой висел ковёр, рассматривала его геометрические узоры и видела, как перед глазами возникал улыбающийся образ Витька. Ну он правда был хорош! С этим спорить я не могла. Я действительно обожала смотреть в его огромные карие, почти чёрные глаза. Такие глубокие! Такие затягивающие! Но то были очень редкие моменты, когда я могла позволить себе открыто смотреть ему в глаза, потому что, едва он поднимал взгляд на меня, я тут же отворачивалась и делала вид, что знать не знаю этого кареглазого парня.
И в тот момент, когда бабушка позвала меня и я выскочила на крыльцо, совершенно не ожидая встретиться лицом к лицу со своими тайными желаниями, я почти вплотную наткнулась на Витю. До чего ж хорош! До чего ж возмужал и вырос за этот год! Я смотрела на него, может, секунду-другую, но мне казалось, что прошло полжизни. Мои щёки покрылись краской. Себя я не видела, но отчётливо чувствовала, как этот румянец насыщает все слои эпидермиса на моем лице, делая щёки и скулы горячими и пунцовыми. Я отвела глаза.
Софа тоже прилично изменилась, но её преображение меня лично интересовало меньше всего. По ней я тоже соскучилась: всё-таки из всей нашей компании именно Софа была моей, скажем так, самой лучшей подругой. Я делилась с ней и материальным, и нематериальным гораздо больше и чаще, чем с теми же Оксаной и Катькой.
Оксана и Катька — это сёстры из дома бабы Нины, который находился в трёх домах от моего, но в сторону трассы, если выезжать из деревни. Обе были очень дружными и общительными. Но, видимо, с рождения (они были двойняшками) между ними установилась тесная связь, и в подруги они больше никого, кроме друг друга, не брали. Не сказать, чтобы я очень печалилась из-за этого. В целом для настоящей и полноценной дружбы достаточно иметь одного человека, и он был у меня — Софа.
А ещё пока не приехал Павел, и ни у кого не было информации о том, приедет ли он вообще, и если да, то когда. Пашок как раз был любимчиком у сестёр. Уж не знаю, как они решали этот вопрос между собой, но парень нравился им обеим; при этом они не выдирали волосы друг у дружки и общались с ним с большой теплотой.
Мы с ребятами умчались в мой сад — болтать о прошедшем и строить планы на будущее. В саду на старой толстой липе мы ещё несколько лет назад построили приличных размеров шалаш. Парни даже сколотили хорошую крышу, так что во время дождя можно было спокойно сидеть и болтать. Это был один из наших штабов, где мы могли спокойно обсуждать свои дела.
А планы были грандиозными, несмотря на небольшое количество участников переговоров. Надо было успеть и в карьер сбегать — там у нас с раннего детства тоже был очередной штаб. Сам карьер был давно заброшен, а нам ковыряться там — милое дело: площадь огромная, разного песка тонны, да и глины великое множество.
Парням надо было и снасти проверить, чтобы через лес бегать в соседнюю деревню на рыбалку. Там был пожарный пруд приличных размеров с карасями и бычками, а также речка, где ребята мечтали выловить свою первую щуку. Мы же с девчонками любили там купаться, потому что вода была тёплая.
И много чего надо было сделать за это лето, только я особо не слушала и не воспринимала смысла того, что говорилось. Зато я очень внимательно слушала заливистый, тяжёлый смех внезапно повзрослевшего Витьки, ловила на себе его скрытые, но в то же время настырные взгляды и придумывала себе целую историю любви, которая непременно произойдёт с нами этим летом. Я в это поверила! Обычно девчонкам от парней много не надо: достаточно милой мордашки, симпатии — и вуаля! — она уже замужем за ним, с кучей детей, живёт и радуется жизни. Разумеется, в своих мечтах. С реальностью же надо подружиться, и не всем это удаётся. Но мне тогда совершенно не хотелось — да и, вероятнее всего, абсолютно не удавалось — возвращаться в реальность.
Вечером на следующий день за мной зашла Софа, и мы пошли в сторону дома Вити, так как решили провести вечер на опушке возле леса за крайним домом в деревне. Это тоже одно из наших любимых мест, где мы собирались нашей компанией, и сюда же приходили деревенские ребята из соседней деревни Слецкое. Вопреки всем предположениям, правдам и неправдам, наши ребята не дрались. Я имею в виду, не было такого, чтобы кто-то орал, что надо городских убивать, а городские по какой-то причине не взлюбили бы деревенских. Ничего подобного. Мы были очень дружны! На опушку мы шли именно затем, чтобы встретить наших друзей, которых не видели год, пообщаться и услышать, что нового случилось.
Деревенская жизнь, казалось бы, однообразная и скучная, на самом деле полна историй — некоторые даже сильно похлёстче городских баек. Я скажу больше: городские байки зачастую тускнеют на фоне рассказов о том, как воруют горох и початки кукурузы с председательских полей, как убегают от сторожей и самого председателя, как оправдывается поговорка, что у соседа трава зеленее, — но только в деревенском контексте: яблочки вкуснее, клубника слаще, малина так вообще гроздьями висит; у кого и, главное, кто украл скотину да птицу; кто напился и что вытворил в таком состоянии; сколько самогона баба Катя наварила; сколько машин тракторист Игорёк вытащил из осенних полей перед закрытием летнего сезона; как сходили на охоту — и много-много чего другого, чего в городе никогда не бывает.
На опушке мы нашли добрую половину нашей большой компании, чему были несказанно рады. Кинулись обниматься, делиться впечатлениями и, конечно, выпячиваться — в позитивном смысле: парни перед девчонками, девчонки перед парнями и все друг перед другом.
— А вы уже слышали, что случилось с Клавдией Павловной? — вдруг ворвался таинственный шёпот Фёдора, одного из деревенских.
— Нет! — в один голос ответили двойняшки — Катька и Оксана. Мы с Витьком переглянулись и пожали плечами. Ну откуда ж мы могли слышать, если только на днях приехали в деревню и ещё не доконца собрали слухи даже по своей деревне, не то что по соседней.
— А кто это? — Витёк нахмурился, явно прочитав в моих глазах такое же удивление.
— Да вы чего?! — изумился до глубины души Федя. — Бабка Кеши! — каким-то замогильным голосом вдруг прошипел он, озираясь по сторонам, будто боялся, что кто-то не тот подслушает или подсмотрит.
Бабка Кеши! Я задумалась. Кеша… Иннокентий. Я хорошо знала, как мне казалось, этого паренька. Он был очень высокого роста и крайне худощавый, поэтому-то местные и называли его не Кеша, а Кощеем. Он постоянно сутулился, носил вечно короткие штаны, дырявые футболки и вещи, застиранные до дыр. Нельзя было сказать, что он был душой компании: он старался держаться со всеми в нейтральных отношениях — с ребятами братался, своё мнение, когда надо, отстаивать умел, своих не бросал и по лицу дать мог. С девчонками держался на расстоянии, но в целом, для деревенского парня, был, можно сказать, учтивым и в некотором роде галантным — насколько позволял сельхозбыт: и курткой поделится, если замёрзла, и на гитаре сыграет по просьбе, и сигареткой угостит, и тяжести не даст нести. Но по большей части он был молчуном и редко вступал в наши споры и полемики — скорее предпочитал идти за большинством.
И самое странное: никто из нас никогда не был у него дома. Никогда. Мы бывали друг у друга, включая деревенских, сотни раз. То гроза накроет — все бегут в ближайший дом, то на ночь остаёмся всей толпой, то день рождения, то ещё что-нибудь. Но вот «ещё что-нибудь» никогда не случалось с Кощеем. Что бы ни происходило — путь к его дому был заказан.
Однажды мы спросили его, почему так происходит: неужели он не приглашает нас, потому что считает крысами или не считает друзьями? Даже когда мы всей толпой убегали от разгневанного председателя за то, что «уничтожаем его поля», а ближайшим домом, где можно было спрятаться, был дом Кощея, — он сказал, что не может впустить нас ни при каких обстоятельствах, и побежал вместе со всеми дальше.
Кощей сказал, что вход на его территорию был заказан давно — ещё до его рождения. Его прадед, тогда ещё живой, окончательно свихнулся умом и зарубил свою жену. Весь дом оказался покрыт кровью, осколками костей, внутренностями и кровавой одеждой. С тех пор дом считался проклятым: ведь прабабка была не простой женщиной, а сильной ведьмой, и в момент смерти прокляла сошедшего с ума мужа и всё, что с ним связано.
В эту историю мы все поверили — и больше не задавали вопросов, не напрашивались в гости. Хоть половина из нас и была городскими, но и мы, и деревенские прекрасно знали: деревенские ведьмы и их проклятия — это не просто фольклор, а реальность, в которой мы живём. Не дай бог кому прогневать деревенскую ведьму! Все понимали: деревенское колдовство — одно из самых сильных, какие только бывают, а попасть в немилость к деревенской колдунье означало лишь одно — подписать себе смертный приговор.
Так мы и жили с этой историей лето за летом, пока она окончательно не пустила в каждого из нас жирные и непобедимые корни. Потом каждый из нас добавил в неё свои детали, передавая из уст в уста легенду деревни Слецкое — именно оттуда были все деревенские ребята в нашей тусовке. Легенда постепенно превратилась в настоящий деревенский хоррор, рассказываемый на ночь, чтобы пугать непослушных детей. А Кощей официально и окончательно отгородил от своего дома всех желающих там погостить.
Кощей жил со своей бабушкой — других родственников у него не было. Мы знали только историю о прабабке и прадеде, но ничего — ни о родителях, ни о братьях и сёстрах, коих в деревнях обычно много. Сам Кощей не любил и не распространялся на такие темы. Обычно махал рукой, грустно вздыхал и больше ничего не говорил. На прямые вопросы отвечал невпопад, многозначительными фразами, а то и вовсе просил сменить тему.
Вот такой вот был у нас странный, но, несмотря ни на что, всеми любимый друг.
— Так что случилось? — любопытство и жажда новых сплетен не оставили мне выбора. — И сам-то Кощей где? Не придёт сегодня?
— О-о… — протянул Фёдор, усмехаясь, но тут же стёр ухмылку с губ. — История просто обескураживающая.
— Да не томи ты! — буркнул Витёк, сев ко мне поближе и прикоснувшись плечом.
Я улыбнулась — и разум мгновенно забыл обо всех историях Фёдора и вообще о том, где я нахожусь. Но буквально спустя пару минут Федя вернул нас всех в реальность и её многогранность.
В деревне Слецкое жила и росла девушка по имени Аня — практически соседка Кощея, через два дома от него. Жила она с родителями, которые каждый божий день на сельском автобусе «ЛИАЗе» ездили в посёлок городского типа, находящийся в двадцати километрах от Слецкого, на работу, а также с бабушкой и дедушкой, которые следили за домом. Сама Анна никогда не ходила с Кощеем ни на его тусовки, ни с его друзьями и в целом никак не общалась с ним, кроме как «привет — пока».
Но, как выяснилось, Кощей был влюблён в Аню ещё с детства. И как только она появлялась в поле зрения, Кощей — будто по взмаху волшебной палочки — переставал быть Кощеем. Он тут же выпрямлялся, вытягивался во весь свой двухметровый рост, подтягивался и даже старался стянуть вечно коротковатые штаны ниже, чтобы они не торчали на половину щиколотки, как у клоуна. Прихорашивался, как мог, — и делал это за считанные секунды. Все эти метаморфозы заметил его самый близкий друг Генка, который тоже общался с нашей компанией.
Аня для своей семьи была той самой последней надеждой, которая позволит девчонке покинуть разруху и затхлость останков Советского Союза и перебраться в город, где материальная жизнь — как ни крути — обещает больше плодов и результатов, чем многолетняя и хорошая антоновка в её саду. В общем, родители возлагали большие надежды на дочь и её учёбу. И Аня, в целом, не подводила их ожиданий. Она постоянно училась. В сельской школе она была отличницей.
Нам, городским, да и деревенским, было сложно судить об уровне её знаний и системе оценивания в сельской школе — в смысле, насколько отличница в деревне соответствует отличнице в Санкт-Петербурге. Нет, никто из нас, не дай бог, не умалял достоинств и знаний Анны; это был просто праздный интерес: сильно ли отличаются уровень и качество образования сельского и городского? Но не в этом суть дела, как говорится.
Анна была отличницей и терять в знаниях она не собиралась. Пока все ученики изо всех сил развлекались в летний период, не покладая ни рук, ни ног, ни головы, давая шороху всем вокруг, Аня продолжала корпеть над учебниками. Этим Генка объяснил, почему Аня никогда не приходила с деревенскими на наши гулянки: ей некогда — она занимается практически круглосуточно, потому что метит поступать в вуз в Санкт-Петербурге. Да ещё и на бюджет — что, логично, родителям с уровнем зарплаты сельских работников будет сложно потянуть обучение на коммерческой основе. У Ани стояла цель, и она к ней шла. И так было с самого рождения Ани. До этого лета.
Кощей утром вышел с пустыми бидонами и направился в сторону коровника: любовь к парному коровьему молоку у него была в крови. Своя корова померла три года назад, да бабушка отказалась брать новую — мол, сил уже нет, а Кощей пока не потянет хозяйство. А самой Клавдии Павловне за глаза хватало десятка кур, козы с козлятами и небольшого стада овец: всех покорми, сена закупи, накоси и высуши… В общем, в деревне отдыхать и страдать некогда.
Кстати, ещё в подростковом возрасте я заметила: сельские не страдают никакими депрессиями — у них просто нет времени этим заниматься. Зато у городских всегда найдётся.
Кощей на углу перекрёстка, одна из дорог которого вела в сторону коровников, неожиданно столкнулся с Аней… И, конечно, расплылся — так, как не смогут расплыться даже только что разбитые яйца на нагревающейся сковородке. Самое трогательное во всей этой ситуации было то, что и Анна тоже расплылась, но ей хватило сил собрать себя в более-менее здравомыслящего человеческого субъекта быстрее, чем это сделал Кощей.
Я, слушая сплетню, была в шоке. Оказывается, Кощей влюблён! И влюблён давно! Вот это поворот и новость. И как он на протяжении стольких лет умудрялся скрывать от нас свою влюблённость? Обычно и парни, и девушки в нашей большой компании верещали на всю округу, стирая в пыль ушные раковины своих друзей, рассказывая об объектах своей очередной юношеской любви. Кощей же больше походил на могилку — и на эмоциональном плане, и в словесном. Даже Генка, его лучший друг, не знал и не смог заподозрить, что Кощей по уши погряз в немой любви.
А с другой стороны — ну узнал бы он об этом, и что? Что Генка мог сделать? Помочь? Или как? Но меня всё равно удивило, что даже лучший друг остался за бортом этого мощного любовного секрета. Мои лучшие подруги знают всё — на то они и лучшие подруги. Кощей же был странным человеком: у него было полно знакомых, несмотря на внешнюю замкнутость; был лучший друг, с которым он всё равно не делился самым сокровенным; и была влюблённость в девушку, которой он также не делился ни с ней самой, ни с кем-либо, предпочитая переживать все эти чувства тайно.
В общем, их столкновение на углу перекрёстка закончилось тем, что молча, без слов они всё поняли друг о друге. Такое бывает иногда — можно даже сказать, редко: когда люди смотрят друг другу в глаза и им не надо ничего говорить. Мозг преобразует этот взгляд в слова внутри, но воздух при этом не разрезает ни одно произнесённое слово. Мозг сам знает, что говорят глаза напротив. Такие редкие моменты, когда он точно понимает, что именно эти глаза говорят, а не сам додумывает и не рисует картину так, как ему выгодно.
Кощей и Анна поулыбались друг другу, он осмелился дотронуться до её руки, снова поулыбались — но никаких слов они так и не произнесли, пока разговаривали их глаза.
А вечером Анна, оживившаяся из-за неожиданной встречи и внезапно вспыхнувших чувств к парню, решительно направилась к дому Кощея — уж очень захотелось ей увидеть его. А сам он, как повелось в жизни, инициативу проявить боялся.
Анна подошла к забору дома, где жил Кощей, и громко постучала — но никто ни коим образом не отреагировал. Тогда девушка осмелилась открыть калитку. Та легко поддалась, потому что была не заперта, и Анна восприняла это как знак: её ждут. А если и не ждут, то открытая калитка всё равно говорит о том, что гостям здесь рады.
Анна прошла на территорию и остановилась уже у самого дома — у крыльца.
Входная дверь была сильно побита временем, но тем не менее не потеряла своей мощи и громоздкости. Анна поднялась по ступенькам крыльца, где каждая из них будто прогибалась под её пятьюдесятью килограммами и пружинила, замедляя движения девушки.
Едва Аня подняла руку, чтобы постучать в дверь, как дверь открылась — и на пороге появилась бабушка Кощея, громко и отчётливо выругавшаяся:
— Едрить-колотить, собаки! Опять прилетели гадить на крыльцо!
Но тут Клавдия Павловна замерла, увидев на пороге не неугодную живность, а девушку. Бабку словно молнией поразило — и мгновенно превратило в живой монолит, не способный пошевелиться. Да и Аня тоже не смогла не опешить от внезапно появившейся на пороге бабки. И шок Анны был объясним больше, чем шок Клавдии Павловны.
Бабушка Кощея увидела сельскую девушку на пороге. Вся деревня знала, что к Клавдии Павловне вход в дом заказан и что всем запрещено заходить на её участок. Но Аня не знала никаких причин этого запрета. Да и в целом она решила, что именно ей можно зайти к Кеше — в конце концов, ничего страшного в этом нет. Заодно познакомится с Клавдией Павловной, о существовании которой знала вся деревня, но мало кто сталкивался с ней лицом к лицу.
Бабушка Кощея слыла на всю округу затворницей и нелюдимкой. Злой её никто не считал — просто все знали, что Клавдия Павловна избегала контактов с односельчанами. Слухов ходило много, но в итоге почти все сошлись на том, что бабке до сих пор стыдно за то, что сделал дед с её роднёй, и она не хочет показываться на глаза людям.
Анна, в шоке и не в силах даже изменить мимику лица на более приветственную, поздоровалась с опешившей бабкой и спросила, дома ли Иннокентий. Бабка тут же зашептала молитвы и попятилась в дом. Девушка осталась одна на крыльце, обдумывая только что произошедшее.
В шок Анну повергло не само столкновение на крыльце, а то, как выглядела Клавдия Павловна. Это была сильно состарившаяся женщина с седыми редкими волосами, с длинным носом, свисающим над верхней губой, и глубоко морщинистым лицом. Но всё это — лирика и мелочи, свойственные любому старику, познавшему жизнь.
Вот что было несвойственно никому: глаза бабки.
Они были огромные, выпученные и иссиня-чёрные, с белками, белыми до боли. Зрачка не было видно — он словно растворился под чёрной, глубокой пеленой радужки. Самое страшное — в середине этого беспощадно чёрного круга что-то блестело или мерцало, как взгляд ночной хищницы, притаившейся в чащобе перед нападением.
И сама радужка, будто каннибализировавшая зрачок, расширялась до чудовищных размеров, покрывая собой белки и делая глаза полностью чёрными. А затем тут же сужалась, снова и снова обнажая невыносимо белый цвет склер. Глаза старухи словно дышали, рассматривая неожиданную гостью — так дышат ноздри змеи или ящерицы, так покрываются их глаза мутной плёнкой. Только здесь глаза покрывались чёрной плёнкой из центра зрачка.
Это был взгляд не человека. Не человека!
Анна, поражённая увиденным, смогла лишь отступить на шаг назад, но так и не смогла отвести взгляда от неистово «дышащих» глаз Клавдии Павловны. Зрительный контакт длился всего несколько секунд, но девушке казалось, что она смотрела в эти жуткие, бесовские глаза часами.
Затем, когда в венах и нервах опешившей бабки снова начала пульсировать вялая жизнь и вернулись движения, Клавдия Павловна мгновенно юркнула за дверь и громко захлопнула её, закричав из дома, что Кеши нет дома.
Анна, на несгибаемых ногах, пошатываясь, спустилась с крыльца, едва дыша, и направилась к калитке, ничего не понимая. В судорожных попытках она пыталась объяснить себе, что только что увидела — и что из этого было правдой, а что стало обманом собственного мозга.
Выйдя за забор, девушка не заметила, как столкнулась с самим Кешей, который шёл с полными авоськами из магазина.
— Аня! — воскликнул он, полный любви и радости, но тут же осёкся: ведь девушка выходила из калитки его дома. Его дома! — Ты была у меня?
Голос парня превратился в едва слышимую ниточку, на которую были нанизаны полумёртвые слова, сложившиеся в тихий, безжизненный шёпот.
Аня кивнула — и тут из неё хлынуло всё, что она только что вынесла с крыльца дома Иннокентия и Клавдии Павловны. Она рассказала, что встретилась с бабушкой Кощея, что та какая-то странная, спрашивала, чем болеет его бабушка, что её глаза вытворяют такие метаморфозы инопланетного характера.
Но Кощей не слушал девушку. Он перестал её слушать в тот самый момент, когда она сказала, что встретилась лицом к лицу с его бабушкой.
Кощей бросил Аню посреди дороги одну и бегом помчался к дому. Девушка, в очередной раз за вечер, осталась стоять остолбеневшей посреди улицы, ничего не понимая. Она отчётливо слышала голоса, раздающиеся из хаты: иногда они переходили в крики, иногда — в визги, пронизанные ужасом и паникой, а затем обволакивались слезами.
Потом Анна, только собравшаяся с духом пойти домой и уже решившая, что там, в спокойной обстановке, сможет подумать, что вообще сегодня увидела, — с надеждой, что, может, Кеша придет позже и всё объяснит, — вдруг услышала душераздирающие крики из дома парня.
Орала старуха — и орала так, что кровь в венах похолодела, заставив девушку в очередной раз окаменеть на месте. Это был сумасшедший, страшный вой, полный боли и отчаяния, злости и гнева. Вой, который падал в низкие женские басы, а затем тут же взмывал в тошнотворное сопрано — слушать его было невыносимо больно и страшно. В этот вой вплетались булькающие, хрипящие звуки, будто горло, издававшее их, насильно пихали под воду, где оно захлёбывалось всё сильнее и сильнее с каждой секундой.
Аня, вернувшись к жизни, не успела ни подумать, ни предположить, что происходит в доме. Скорее на инстинкте, чем на логике, она бросилась в дом, где творилось чёрт знает что. Единственное, что крутилось у неё в голове: вдруг нужна помощь!
Но, ворвавшись в дом, Аня не смогла устоять на ногах. Увиденное подкосило её окончательно — и девушка упала на пол, продолжая пятиться назад, к стене, которой позади не было.
Перед ней открылась пугающая картина: на полу в сенях корчилась Клавдия Павловна. С одной ноги слетела галоша, валялась рядом; с головы окончательно упал платок, обнажив седую голову. Руки безжизненно лежали на коленях, покрытых старыми юбками, местами проеденными молью, — в крови, подрагивающие. Правая рука вцепилась в окровавленные огромные швейные ножницы и неподвижно лежала на подоле.
Рядом на полу лежало что-то круглое, тёмное, с проблесками белого цвета. Анна не могла понять, что это.
Девушка подняла взгляд и уставилась на лицо старухи — там сосредоточился весь ужас того вечера. Вместо страшных глаз, которые буквально десять минут назад смотрели на Аню, зияли большие кровавые глазницы. Пустые!
Девушка тут же перевела взгляд на валявшиеся рядом со старухой шары — и с ужасом и холодом осознала: это не просто шары. Это — глаза старухи. Она выколола себе глаза! Прямо этими ножницами! Прямо посреди сеней! Но зачем?
Кеша стоял рядом и всё ещё шептал уже осипшим голосом, умоляя бабушку не делать этого. В его руках по-прежнему были зажаты авоськи с продуктами, но под действием страха пальцы буквально вцепились в верёвки, не в силах их разжать. На его глазах застыли слёзы, страх и паника. Он, несмотря на то что всё ещё стоял на ногах, трясся как испуганная карманная собачка.
Утром родители нашли свою дочь Аню — мёртвой в комнате. Девушка просто не проснулась. И единственное, что смутило и следователей, и медиков, — это странные глаза у девушки: полностью покрытые чёрной пеленой иссиня-чёрного цвета, несмотря на то что глаза у неё были небесно-голубыми.
Далее Фёдор продолжил рассказ уже со слов Кощея, которого забрали в полицию тем же утром — ведь в деревне всё очень хорошо и отчётливо слышно: даже когда люди шепчутся, а когда истошно орут, вырезая глаза, — подавно.
Кощей, рыдая и ненавидя жизнь, в отделении участкового рассказал всю историю своей семьи. Клавдия Павловна, дочь Нины — той самой, которую зарубил её муж, — по словам Кощея, была не проста, как и её мать. Не просты они были тем, что одним лишь взглядом обрекали человека на смерть. Клавдии Павловне было достаточно просто посмотреть в глаза прохожему — и через несколько часов за этим человеком приходила смерть.
Все, кто умирал от взгляда старухи, имели одну общую особенность: их глаза оказывались заволочены иссиня-чёрной плёнкой, и никаких других видимых или невидимых причин смерти не находили. Причину так и не могли установить, поэтому всем таким смертям ставили одно и то же диагноз: сердечная недостаточность.
Клавдия Павловна прекрасно знала о любви своего внука к соседской девчонке. И когда она осознала, что именно эта соседская девчонка пришла в гости к её внуку — и что она успела увидеть её глаза, — старуха впала в такое отчаяние, что сил у неё не осталось больше смотреть на этот мир такими глазами.
Самое ужасное, что не оставило ей никакого выхода, — это то, что она посмотрела на девушку. И бабка прекрасно знала: девушка больше не жилец. И не менее ясно она понимала, что смерть любимой девушки разобьёт внуку сердце.
Отчаяние, в которое провалилась женщина, свело её мгновенно с ума. Больше она не хотела смотреть на мир такими глазами, каждый раз боясь навредить кому-то. Она вырвала себе глаза.
Но кто же поверит в такие россказни? Сельский участковый верил в сверхъестественное, сам сталкивался не раз, а вот следователь решил, что парень виноват во всём: прикончил бабку и «неугодную» девушку. Отправил его в камеру — в ожидании суда.
У меня не просто холод пробежал по спине от этой истории — на какое-то мгновение мне показалось, что вдоль позвоночника ползёт что-то липкое и до чертиков холодное, лишающее меня привычных движений. Хотелось съёжиться — но не получилось. Я продолжала сидеть, как вкопанная.
— А вы что думаете? — мне было интересно мнение деревенских. — Кощей же не мог убить… девушку, которую столько лет любил… И бабушку…
— Не мог, — согласился Фёдор. — Мы верим в то, что он рассказал следователю. И знаем, что Степан Иванович ему поверил, но не мог же он указать всё это в деле! Кто бы ему поверил в городском суде? Я знаю, что он будет пытаться вытащить Кощея из-под следствия и помогает ему с защитой. Но это пока всё, что мы знаем…