Ниновка далёкая и близкая. Глава 85

 

Андрей стоял неподвижно, оглушенный признанием Матрёны. Слова её жалили больнее пули. Он смотрел на женщину, которую любил больше жизни, и видел перед собой чужую, опаленную горем казачку. А перед ним, в десяти шагах, скалился Герасим, поигрывая наганом.

— Ну что, Андрейка? — Герасим сделал шаг вперед, сапоги его хрустнули по рассыпанному зерну. — Слышал? Она теперь моя. И дитя в ней моё. А ты — пыль лесная. Сдавай винтовку, по-соседски прошу. До Оскола живым довезу, а там пускай трибунал решает.

Матрёна рванулась вперед, встав ровно между двумя стволами. Её фигура в лунном свете казалась огромной, грозной.

— Стреляй, Герасим! — крикнула она, и голос её сорвался на хрип. — Стреляй в меня! В него целишься — в своего попадешь!

Герасим замер. Дуло нагана дрогнуло. В эту секунду из распахнутой двери соседней хаты, шатаясь и цепляясь за косяк, вышел Тихон. Он был в одной исподней рубахе, осунувшийся до костей, с обритой после тифа головой. В руках он держал старый топор — последнее, что осталось от деда Луки.

— Уходи, Андрей... — прохрипел Тихон, едва держась на ногах. — Уходи, пока Васька с отрядом не подтянулся. Я задержу.

— Куда ты, доходяга! — рявкнул Герасим, оборачиваясь на Тихона.

Этого мгновения Андрею хватило. Он не выстрелил — рука не поднялась убить врага на глазах у беременной Матрёны. Он рванулся назад, за угол хаты, в густую тень яблонь.

— Мотря, я вернусь! — донеслось из темноты. — Слышишь? Я за тобой вернусь!

Герасим разрядил наган вдогонку, в пустоту листвы, а потом сорвал злость на мешке с зерном, пиная его сапогом. Пшеница, за которую люди готовы были убивать, смешивалась с грязью. Матрёна упала на колени прямо там, в пыли.

Осень 1921-го.

Голод начал отступать только к осени, когда собрали первый скудный урожай, уже по новым правилам НЭПа. Но в Ниновке полноценной жизни больше не было. Половина хат стояла с заколоченными окнами.

Тихон, едва встав на ноги, взял на себя хозяйство Лукичёвых. Он стал молчалив и суров, как покойный отец. Каждое утро выходил на порог и смотрел в сторону леса. Он знал, что Андрей не ушел далеко.

А Матрёна жила как в тумане. Она не ушла к Герасиму, хоть он и звал, и угрожал. Она осталась в своей хате, запершись на все засовы. Ниновцы видели, как по ночам в её окне теплится свеча. Она шила — шила крохотные рубашечки из старого холста, и каждое движение иголки было для неё как епитимья.

Герасим же начал пить. Страшная правда содеянного и осознание, что Матрёна, даже вынашивая его ребенка, ненавидит его сильнее смерти, разъедали его. Он стал тенью прежнего председателя — злой, дерганый, он всё чаще проводил ночи на крыльце сельсовета, вглядываясь в темноту, ожидая мести, которая обязательно должна была прийти из леса.

Зима накрыла Ниновку тяжелым, словно саван, снегом. Морозы стояли такие, что птицы замерзали на лету, а стены хат трещали по ночам, будто кто-то невидимый бил по ним обухом. Голод немного отступил, сменившись глухой, безнадежной нуждой.

В январе 1922 года, в самую лютую стужу, у Матрёны начались схватки. Евдокии, что знала секреты каждой женщины в селе, больше не было. Паша, сама еще слабая после тифа и похорон свекров, пришла к казачке в хату.
Весь вечер и всю ночь Матрёна не кричала. Она лишь до крови кусала губы и сжимала в руках старую икону, которую когда-то подарил ей Андрей.

Когда под утро в хате раздался первый крик младенца, он показался Паше слишком громким, почти святотатственным в этом застывшем селе. Родился мальчик — крепкий, чернявый, с тяжелым взглядом уже в первые минуты жизни.

— На кого похож? — прошептала Матрёна, едва дыша.
Паша промолчала, отводя глаза. Мальчонка был вылитый Герасим —та же упрямая складка у переносицы.

В это же время в лесу, в промерзшем насквозь схроне, Яшка Лукичёв чистил обрез. Рана на плече затянулась грубым шрамом, который теперь постоянно тянул, напоминая о выстреле председателя.

— Хватит, Андрей, — бросил Яшка, глядя на соседа. — Батя в земле, мать в земле. Тихон чуть следом не отправился. Пойду я в село.

— Сядь, — осадил его Андрей. Он за эти месяцы превратился в живой скелет, заросший густой бородой. — Герасим теперь за каждым кустом караул держит. Ждет он нас.

— Пускай ждет, — огрызнулся Яшка. — Я не под пули пойду. Я его изнутри сожгу.

Через три дня после родов у хаты Матрёны остановились сани. Герасим, облаченный в новый кожух, вошел без стука. Он принес отрез ситца и полпуда муки.

Подошел к люльке, взглянул на сына, и на мгновение его каменное лицо дрогнуло.

— Егоркой назовем, — хрипло сказал он. — В честь деда моего.

Матрёна, сидевшая на постели, даже не повернула головы.

— Нет у него имени, Герасим. И отца нет. Уходи.

— Моя кровь в нем! — рявкнул председатель, теряя самообладание. — Я его в город отвезу, в школу отдам, человеком выведу! Не дам ему в навозе ковыряться!

— Уходи, — повторила она тише. — Андрей в лес ушел, но он вернется. А когда вернется — этот ребенок станет твоим приговором.

Герасим выскочил из хаты, задыхаясь от злобы и невыносимой, жгучей любви к этой женщине, которая даже через сына не стала его. Он не заметил, как за углом хаты мелькнула тень в серой шинели. Яшка Лукичёв всё это время наблюдал за ним, сжимая в кармане спички и бутылку с керосином.

Ночью над Ниновкой взвилось зарево. Горел не сельсовет и не хата Матрёны. Пылали склады с отобранным зерном, которые Герасим так тщательно охранял.
На фоне огня люди успели рассмотреть две фигуры, ускользающие в сторону леса.

Тихон стоял на крыльце своей хаты, прижимая к себе Ванюшу и маленькую Полю. Он смотрел на пожар и понимал: это не конец войны. Это только начало новой, еще более страшной расплаты, где брат пойдет на брата, а грехи отцов лягут на плечи невинных детей.

        Продолжение тут:http://proza.ru/2026/04/23/318