Ниновка далёкая и близкая. Глава 86

 

1922 год катился по России тяжелым, скрипучим колесом.

Пока в Москве в золоченых залах подписывали бумаги о создании нового Союза, по проселочным дорогам Курской губернии всё так же бродила беда. Страна напоминала человека, выжившего после долгой горячки: ломота в костях еще осталась, губы запеклись от голода, а в глазах застыл ужас пережитого.

Ниновка, примостившаяся у правого берега Оскола, была лишь крохотной каплей в этом море крестьянского горя. Здесь тоже доедали последний суррогатный хлеб, пополам с опилками и надеждой на весенний сев. НЭП только-только начинал дышать, разрешая мужику торговать излишками, но у многих в закромах не было даже семян — всё вымела подчистую безжалостная рука продразверстки в прошлые годы.

В ту туманную апрельскую ночь, когда Андрей вышел на крыльцо к Герасиму, над рекой стояла тишина, в которой слышался стон всей русской земли.

Андрей стоял в расстегнутой шинели, безоружный, под прицелом Васьки-Шепня. Туман клочьями цеплялся за его бороду. Напротив него — Герасим, воплощение новой, жесткой власти, которая пришла, чтобы переломить хребет старому укладу. Два соседа, когда-то вместе косившие траву на лугах, теперь смотрели друг на друга через прицел нагана и через женщину, ставшую для обоих и спасением, и проклятием.

— Видишь, Андрей, — Герасим медленно опустил ствол, но пальца с курка не снял. — Россия теперь другая. Нет больше господ, нет старых законов. Есть только воля тех, кто силу имеет. Я — эта воля здесь, в Ниновке.

— Воля твоя на крови да на сиротских слезах стоит, Герасим, — голос Андрея звучал глухо. — Ты хату Лукичёвых открыл, стариков в гроб загнал, Матрёну сломал. Какое тебе прощение от земли будет?

Матрёна в хате прижала к себе спящего Егорку. Младенец во сне дёрнул ручкой, словно отгоняя злую тень. Она слышала каждое слово. Она знала: сейчас решается не просто судьба двух мужчин, а то, в каком мире будет расти этот ребенок, в чьих жилах смешалась кровь насильника и мученицы.

Яшка за её спиной сжимал обрез, готовый выскочить в любой миг.

— Уходить надо, Мотря, — прошептал он. — Пока они словами лаются. Через заднее окно, в малинник, а там к реке. Тихон лодку под ивами держит.

Герасим стоял в тумане, и наган в его руке вдруг стал невыносимо тяжелым. Он смотрел на Андрея — изможденного, но не сломленного — и вдруг понял: убить его сейчас — значит окончательно убить Матрёну. Она не простит. Никогда. И Егорка, подрастая, будет смотреть на него глазами убийцы.

Сзади подбежал Васька-Шепень, запыхавшийся, с бегающими глазками:

— Чего ждем, председатель? В расход его! В лесу еще Яшка засел, давай хату подожжем, сами выскочат!

Герасим медленно повернулся к помощнику. Взгляд его был таким ледяным, что Васька попятился.

— Заткнись, Шепень, — негромко, но страшно произнес Герасим. — Иди к телегам. Парней уводи.

— Как так, Герасим Петрович? А приказ из Оскола?

— Я здесь власть! — рявкнул Герасим так, что туман качнулся.

Он шагнул к Ваське вплотную, понизил голос, но так, чтобы слышали стоявшие поодаль бойцы.

— Ступай, пока я тебя в этом овраге не прикопал за мародерство. Знаю я, чьи сапоги ты в слободе снял. И про самогон в Гнилом логу тоже знаю. Хочешь, чтобы мужики узнали, кто их дочерей по ночам щупает?

Васька отшатнулся. Лицо его пошло пятнами. Он видел ухмылки парней из отряда. Его власть над ними держалась на страхе перед председателем, а сейчас этот страх обернулся против него самого. Он стал посмешищем.

— Зря ты так, Петрович... — прошипел он и, сплюнув, махнул рукой своим

 Отряд нехотя побрел прочь, в сторону сельсовета. Герасим снова повернулся к Андрею.

— Уходи, казак. Бери Матрёну, бери... мальца. Лодка у Тихона под кручей. До рассвета чтоб и духа вашего в Ниновке не было. Уедете на Кубань или на Дон — там затеряетесь. Здесь я вас живыми не оставлю, если вернетесь.

Андрей молчал. Он видел, как у Герасима дрожат желваки. Это не была милость, это была попытка человека, погрязшего в грехе, откупиться от собственной совести.

Матрёна вышла на крыльцо с узлом в одной руке и ребенком в другой. Она подошла к Герасиму вплотную. Посмотрела в глаза — долго, без ненависти, но с такой невыносимой жалостью, что тот отвел взгляд.

— Прощай, Герасим, — тихо сказала она. — Бог тебе судья.

... Лодка Тихона скользнула в черную воду Оскола почти бесшумно.

Тихон, стоя на берегу, долго смотрел вслед уходящим в туман силуэтам. Он оставался во главе  хозяйства Лукичёвых. И теперь вместе с Пашей им предстоит хранить землю, растить Поленьку и Ванюшу, выживать в новом, непонятном мире.

А для Герасима расплата пришла быстрее, чем он думал. Через две недели в Ниновку нагрянула комиссия из ГПУ.  Васька-Шепень, не простив обиды, накатал донос: и про укрывательство «лесных», и про хлеб, розданный по личной прихоти, и про «бытовое разложение» с казачкой. Но ходили слухи, что бумага пришла не только от Шепня. Говорили, что кляузу подписали те самые вдовы из деревни, чьих мужей он раскулачил прошлой зимой. Васька лишь принёс конверт и указал пальцем на грехи председателя.

Герасима уводили под конвоем в майский полдень. Он шел мимо хаты Матрёны — пустой, с заколоченными окнами. Он не оглядывался на собравшуюся толпу ниновцев, которые смотрели ему в спину с молчаливым приговором. Его везли в Оскол, а оттуда — в подвалы, из которых тогда редко возвращались.

Над Ниновкой цвели яблони. Жизнь, израненная, голодная, но упрямая, продолжалась. Земля требовала плуга, дети — хлеба, а история — памяти.

        Продолжение тут: http://proza.ru/2026/04/25/720