Непутевый или переход из социализма в капитализм

НЕПУТЁВЫЙ
или переход из социализма
в капитализм

                В «Толковом словаре Даля» слово «непутёвый» определяется как «легкомысленный, беспутный; бестолковый, безалаберный».

 
Предисловие
Современная периодизация истории показывает, что человеческое общество, проходя через эпохи, постоянно меняется. В первобытном обществе не было выраженных социальных и имущественных различий, существовал родоплеменной строй. В древнем мире, при всех различиях в типах государственного устройства от деспотии до полисов, в большинстве обществ господствовало рабовладение. В Средние века, между Античностью и Ренессансом, общество существовало в условиях феодализма. В Новое время, в эпоху Великих географических открытий и Ренессанса, распространения книгопечатания, Реформации и Контрреформации, важнейшим процессом стало формирование национальных государств с монархической формой правления. В Новейшее время цивилизация вступила в индустриальную эпоху, с господством капитализма и мировыми войнами.
Формой государственного устройства в Новейшее время стали республика или конституционная монархия. В период новейшей истории, для постиндустриального общества, характерны процессы глобализации , формирование мирового рынка, информационная революция и глобализм .
В условиях современной урбанизации  и формирования городских округов, моему современнику будет интересно оглянуться назад и посмотреть, какой была жизнь совсем недавно, когда наша страна осуществляла переход от развитого социализма к капитализму.
Из популярного очерка В.И. Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма» мы знаем: «Империализм есть капитализм на той стадии развития, когда сложилось господство монополий и финансового капитала, приобрел выдающееся значение вывоз капитала, начался раздел мира международными трестами и закончился раздел всей территории земли крупнейшими капиталистическими странами».
Первоначальное накопление капитала началось еще в СССР с появлением кооперативов в конце 1980-х годов. «Красные директора » начали передавать часть продукции своих предприятий в свои же кооперативы для реализации по спекулятивным ценам. Тогда же, с появлением совместных предприятий в СССР, начали появляться «иностранные инвесторы». С подписанием 1 июля 1992 года президентом Ельциным указа «Об организационных мерах по преобразованию государственных предприятий, добровольных объединений государственных предприятий в акционерные общества», началась концентрация производства и появились предпосылки к появлению монополий. С началом приватизации общая социалистическая собственность перестала существовать.
Из статьи В.И. Ленина «Карл Маркс»: «От накопления капитала на базисе капитализма следует отличать так называемое первоначальное накопление: насильственное отделение работника от средств производства, изгнание крестьян с земли, кражу общинных земель, систему колоний и государственных долгов, покровительственных пошлин и т.;д. «Первоначальное накопление» создаёт на одном полюсе «свободного» пролетария, на другом владельца денег, капиталиста».
С «семибанкирщиной » на место «разрозненных капиталистов» приходят «коллективные капиталисты» – банки. С одобрения президента Ельцина была проведена залоговая приватизация, породившая «финансовую олигархию». Иностранным инвесторам было предоставлено право участвовать в аукционах, конкурсах, инвестиционных торгах, и в реестре акционеров стали числиться зарубежные компании, зарегистрированные в офшорной зоне Британских Виргинских островов. Начался вывоз капитала из страны.
В ходе раздела мира между союзами капиталистов в Россию хлынули иностранные бренды: Procter & Gamble, LG, Mars, Danone и другие, и, используя свои ресурсы, они успешно завоевали российский рынок. В разделе мира Россия стала выполнять роль полуколонии Запада, став крупным поставщиком металлов, нефти и газа без собственной развитой промышленности.
«Но тем не менее, как и всякая монополия, она порождает неизбежно стремление к застою и загниванию. Поскольку устанавливаются, хотя бы на время, монопольные цены, постольку исчезают до известной степени побудительные причины к техническому, а следовательно, и ко всякому другому прогрессу, движению вперед; постольку является далее экономическая возможность искусственно задерживать технический прогресс», – цитата из популярного очерка В.И. Ленина «Империализм как высшая стадия капитализма».
Вы увидите все эти события глазами героев произведения, проживающих обычную жизнь.
             В повести автор использует нелинейное повествование с приемами флешбэков  и флешфорвардов  и вставных новелл, создавая образ эпохи, где личный опыт главного героя раскрывает исторический контекст через его субъективное восприятие и аллюзии .
            Переключение между временными пластами настоящего, прошлого и воспоминаний создает эффект погружения и взаимосвязи эпох. Сочетание художественного вымысла и реальных событий, где прошлое влияет на настоящее, формируют особую глубину. Повествование ведется от лица главного героя. Воспоминания главного героя являются основой повести и придают ей личный, эмоциональный окрас.
             В повести реальные события, личности и эпохи через призму восприятия персонажа служат «декорациями». Упоминание исторических фактов и символов по задумке автора должно отсылать читателя к забытым знакомым реалиям. Сопоставление личных переживаний главного героя с масштабом исторических перемен, показывает их влияние на судьбу человека.
           «Непутёвый» — это повесть не о непутёвом главном герое, а о различии экономических систем, о многообразии окружающего мира, о переходе от социализма к капитализму, о 70-х, 80-х и 90-х годах. Образ жизни многих людей в 90-е годы можно охарактеризовать одной фразой – «пьяная дичь». Автор предупреждает, что у впечатлительных людей при прочтении повести общее восприятие произведения может меняться от позитивного вначале до негативного в конце. Автор не несёт ответственности за послевкусие, возникающее от прочтения повести и пересиливающее вкус от неё.
            Для читателя, не понимающего «чернуху» и не задумывающегося о мотивах пишущих её людей, этот труд бесполезен и вреден. Повесть показывает, как главный герой приходит к асоциальному образу жизни, мрачные и неприглядные стороны его жизни, обречённость и беспросветность его существования, и как трудно ему вернуться в социум. Гиперреализм в американской литературе возник в конце 1980-х годов как протест и желание показать неприглядную правду с экстремальной детализацией и точностью. Акцентируя внимание на обыденной жизни, на потерях и печалях простых людей представителей низшего класса. 
Образы героев собирательные, все персонажи повести вымышленные, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.
Повесть не рекомендуется для прочтения лицам в возрасте до 18 лет, так как в ней имеются описания табакокурения, распития спиртных напитков, эротические сцены и сцены физического насилия.


                ;;;;;;;;;;;
 - «лягушка в колодце не знает моря»,
                японская пословица.

От автора

В поисках интересных мест я объездил всю Россию.
Отправляясь в поездку в Великий Новгород, я побывал в городе Осташков. В советские времена на озере Селигер было судоходство, а пристань «Осташков» входила в состав Московского речного пароходства. В восьмидесятые годы пристань имела шесть пассажирских линий, получила новый грузовой флот для увеличения грузовых перевозок, а в 1995 году линии по маршрутам Осташков — Свапуще, Осташков — Полново закрылись.
У истока реки Волхов на озере Ильмень мне открылось Рюриково городище, по легендам, столица государства Рюрика. Был май, и из-за разлива озера, добираясь до городища, моя машина преодолела брод. Вспомнилась молодость, годы работы на речном флоте.
Во времена СССР навигация на реке Волхов и озере Ильмень длилась с 1 мая по 30 октября, а речной порт Великого Новгорода был важным транспортным узлом, способствовавшим развитию региона. Клуб юных моряков Великого Новгорода владел судном «Саша Ковалёв», которое обладало правом плавания в международных водах.
Но в окрестностях Великого Новгорода меня интересовало не Рюриково городище, а Шум-гора на левом берегу реки Луги у деревни Заполье, в которой был захоронен Рюрик.
После Великого Новгорода мой путь лежал в Псков, где Псковский детинец, расположенный на узком и высоком мысу при впадении реки Псковы в реку Великую, встречал плывущих по реке башней Кутекрома  и высокими стенами с венчающей их галереей, перекрытой деревянной кровлей. По реке Великой теплоход «Александр Невский», построенный на Псковской судоверфи, доставлял пассажиров на острова Псковского озера, ходил в эстонский город Тарту, возил туристов по Чудскому озеру в местах, где произошло Ледовое побоище. По скоростной линии «Псков — Тарту» работало судно на подводных крыльях «Ракета — 1М» до 1991 года.
Псков был промежуточной остановкой к Изборску, в Труворово городище, где стоит Труворов крест.
Дорога домой завела меня в Иверский Богородицкий Святоозерский монастырь на Сельвицкий остров Валдайского озера, который был задуман как аналог Иверского монастыря на горе Афон и построен по инициативе патриарха Никона.
Стоя у подножия памятника монаху-воину Пересвету  и сказителю Бояну  на Покровской горе в Брянске, мне было видно, что по Десне уже не проплывают речные суда. Речное судоходство на реке Десна в районе Брянска, начавшееся в середине девятнадцатого века, продолжилось в двадцатом веке и закончилось в двадцать первом. А в 1937 году по рекам Десна и Болва пароходы перевозили грузы от Людинова до Брянска, Трубчёвска и Новгорода-Северска.
В окрестностях Калуги я был на месте Великого стояния на Угре войск Ахмат-хана и великого князя Ивана III. Давно в СССР в районе Калуги на реке Оке речное судоходство осуществлялось с помощью глиссирующих теплоходов проекта «Заря», а теперь без речных судов река казалась пустой.
Поиски могилы Едигея завели меня на родину башкирского поэта Сафуана Якшигулова, призывавшего свой народ к свету и знаниям, к добру и справедливости.  Деревня Ильчигулово в Башкирии называется «башкирской Меккой». Здесь, у подножия горы Нарыстау, рядом с мечетью бьёт целебный родник «Изге Гали». А на вершине горы, по одной версии, похоронен богатырь Идукай, который отличился в борьбе башкир против золотоордынского хана Туктамыша, и, по мнению историков, Идукай — это Едигей, темник Золотой Орды. А на соседней вершине похоронен его сын Мурадым. По другой версии, не имеющей подтверждения, но ставшей официальной, на Нарыстау похоронены два сахаба , Зубаир ибн Заит и его сын Абдуррахман ибн Зубаир, которые отправились на земли башкир по воле пророка Мухаммеда.
Мой путь прошел через село Янгискаин вблизи села Красноусольского, откуда был родом отец моей знакомой, башкирский татарин Абдрауф Галикеев. Потом, по дороге в Стерлитамак, вдалеке показалась одиночная гора на ровной местности. Величественный вид делал её заметной издалека. Это был шихан  Торатау, священное для башкир место.
Василий Татищев в своем «Общем географическом описании всея Сибири» провел границу между Европой и Азией по реке Урал. И теперь в Оренбурге по пешеходному мосту можно перейти Урал и попасть из Европы в Азию.
Когда-то и в этих местах было речное судоходство. В середине девятнадцатого века по реке Белой в Уфу с Волги пришли первые пароходы «Грозный» и «Быстрый». С их прибытием начались речные перевозки знаменитой илецкой соли. Илецкое месторождение каменной соли — это соляной купол. Теперь там озеро Развал - озеро курорта Соль-Илецк, глубиной восемнадцать метров и концентрацией соли больше, чем в Мёртвом море. Это озеро возникло в результате естественного затопления карьера по добыче соли. На месте озера Развал раньше стояла гора Туз-Тюбе . Это было место выхода Илецкого соляного купола на земную поверхность. Первое упоминание о нём было в «Книге Большому Чертежу » при царе Иоанне Васильевиче.
В двадцатых годах двадцатого века во время паводка на Урале были организованы речные перевозки. С Волги пришли три парохода и несколько барж, начались пассажирские перевозки между Уральском и Гурьевом. Потом суда управления Уральского речного транспорта стали регулярно ходить до Оренбурга. Урал был опасен для судоходства, суда подстерегали суводи, карчи, пески, камни и постоянно обваливающиеся яры.
В феврале 2013 года на Урале упал метеорит, который, по оценкам НАСА , до входа в атмосферу Земли был около семнадцати метров в диаметре и массой до десяти тысяч тонн. Метеорит со скоростью восемнадцать километров в секунду вошел в атмосферу и полностью разрушился, в результате чего высвобожденная энергия составила около пятисот килотонн в тротиловом эквиваленте.
Озеро Чебаркуль – место падения метеорита - расположено на восточном склоне Южного Урала. Желание взглянуть на место падения метеорита увлекло меня в Челябинскую область.
Путь к озеру Чебаркуль лежал через город Юрюзань на южном Урале.  Он расположен на одноименной реке среди уральских гор в красивейших местах. Название города мне было известно потому, что во времена Советского Союза Юрюзаньский механический завод выпускал холодильники с одноименным названием. Теперь завод пришел в упадок и выпускает дистилляторы, или проще говоря, самогонные аппараты. Ими там торгуют вдоль трассы «Урал».
Мои странствия привели меня на Телецкое озеро, которое алтайцы называли Золотым озером.  Озеро лежит зеркальной гладью среди крутых и обрывистых берегов, порезанных ущельями, покрытых елями, лиственницами и сибирскими кедрами. Лето было холодным и безветренным. Но местные жители рассказывали, что на озере за десять минут могут подняться волны высотой до пяти метров, и ветер будет менять направление по нескольку раз в час. При этом в одной части озера может бушевать шторм, а в другой - будет полный штиль.
Ученые объясняли внезапные штормы тектоническим разломом глубиной до тысячи метров и выходами газов. Но помимо внезапных штормов на Телецком озере есть еще аномальный магнитный фон в районе мыса Ажи и радиоактивные аномалии у водопада Корбу.
Из Телецкого озера вытекает одна река - Бия, и своим белым потоком, сливаясь с бирюзовой Катунью, образует реку Обь. Истоком реки Бии считают створ моста между сёлами Артыбаш и Иогач. Река Бия имеет вторую категорию сложности для сплавов на байдарках и катамаранах.
Мой катер, рассекая водную гладь озера, проносился мимо теплохода «Пионер Алтая». Это судно - живой памятник экстремальному перегону сюда из Москвы по водным артериям Советского Союза и Севморпути двух пассажирских судов класса ОМ, строившихся на Московском судостроительном и судоремонтном заводе. От Бийска по большой воде в условиях паводка судно перегоняли по реке Бия до села Турочак своим ходом. А перекаты и пороги с высокими скоростями течения, непреодолимые для больших судов, что были выше по реке, суда шли, буксируемые с берега тракторами и военной техникой.
Потом мой путь лежал в Кош-Агач по Чуйскому тракту, по которому гонял свой грузовик герой фильма Василия Шукшина «Живёт такой парень» Пашка Колокольников. Там, на Чуйском тракте, стоя на второй террасе реки Чуи у Белых скал, я смотрел вниз с обрыва на слияние двух рек Горного Алтая - Чуи и Катуни. Там внизу коричневые воды Чуи, не смешиваясь с бирюзовыми водами Катуни, одним потоком уходили вдоль Чуйского тракта, лежащего на высоких берегах. А над слиянием рек под моими ногами кружил алтайский беркут. Этот посредник между людьми и духами как бы говорил мне, что духи гор и духи воды разрешили мне двигаться дальше по реке Чуе, по высокогорным Курайской и Чуйской степям в сторону Монголии до села Кош-Агач.
Река Чуя — это то место, где впервые испытали рафт .
В поисках острых ощущений мне довелось сплавляться на рафте по реке Белой в Адыгее. Там в верхнем течении река превращается в бурный бурлящий поток воды среди покрытых лесами скал, создавая идеальные условия для рафтинга. Пороги «Топоры», «Кишинский» и «Театральный» третьей категории сложности требуют мастерства, а в период паводка в апреле уровень воды поднимается, создавая экстремальные условия пятой категории.
Порог Московская бочка в большую воду превращается в слив высотой три с половиной метра, с пульсирующим и опасным котлом за ним. За водопадом поток несётся в сплошной кипящей пенной трубе. А ты гребёшь, выполняя команды рулевого, работая на правильный заход в слив.
Поиски таинственных мест привели меня в Заволжье к старообрядческим скитам. Тогда дорога вела меня к месту Пучеж-Катунского метеоритного кратера в деревню Елфимово Нижегородской области. Кратер диаметром восемьдесят километров не проявляется в современном рельефе. Там, рядом с центром старообрядчества, городом Семеновым, в лесах располагался Комаровский скит, описанный в романе-дилогии Мельникова-Печерского «В лесах» и «На горах».
Каких-либо построек на огромной поляне в лесу я не обнаружил, но увидел сохранившиеся старообрядческие кладбища с могилами Манефы старой и Манефы последней.
А дальше мой путь лежал на озеро Светлояр, описанное Мельниковым-Печерским как старинное место отправления языческих праздников, которые стараниями «ревнителей древлего благочестия» из соседних скитов были постепенно в народной памяти искоренены и заменены легендой о «граде Китеже», мифическом русском городе, согласно преданию, погрузившемся в озеро Светлояр, тем самым спасшемся от разорения монголо-татарами.
Озеро Светлояр имеет овальную форму и отличается большой глубиной в тридцать три метра. Понижение дна имеет форму воронки с пологой площадкой на глубине двадцать два метра. Озеро находится в котловине, а берега его приподняты. Уникальность озера породила множество мистических версий о том, что в озере находится проход в другое измерение, что озеро связано с таинственной Шамбалой, что глубоководные подземные реки связывают Светлояр с Байкалом.
На Байкал потом я попал, но не из озера Светлояр по подземным рекам, а по Транссибу.
На Байкале в Листвянке над истоком Ангары возвышалась вершина горы Камень Черского, покрытая соснами и снегом. Стоял мороз. Байкал стоял скованный льдом. На ровном ледяном зеркале, свободном от снежных переметов, потрескавшийся лёд создал неповторимые узоры. И только у берега ровное ледяное поле вздыбливалось валами торосов высотой с рост человека, похожими на морские волны, внезапно застывшие на морозе. Скалистые берега у воды были покрыты сокуями , в виде ледяных сталактитов и сталагмитов.
Паром «Байкальские Воды» отработал винтами задний ход, отошел от причала «Рогатка» и направился в порт «Байкал». Паром шёл по незамерзающей части Байкала в истоке реки Ангары, окутанный плотным паром. Сквозь пар мелькала белая заледеневшая вершина скалы Шаман-камень, возвышавшаяся над черной гладью воды, создавая ореол таинственности обиталищу Ама Саган Нойона — хозяина Ангары.
Белый кузнец Ама Саган Нойон, бог честнословия и красноречия, был послан Тенгри на землю, чтобы научить людей кузнечному делу. А буряты в память о нем и его братьях установили тринадцать столбов сэргэ у скалы Шаманка на мысе Бурхан острова Ольхон. Там, на Ольхоне в поселке Хужир, шаманы не пустили «желтую веру» на остров и буддизм не прижился, и на ветру колышутся ленточки сэргэ.
Поэтому с разрешения районных властей Ступу Просветления построили на необитаемом острове Огой, заложив в её основание: бронзовую статуэтку дaкини Tpoмa Haгмo ; частицы волос и крови, присланные от пяти тибетских и непальских учителей; святые земли из разных мест; воду из всех океанов; гомеопатические лекарства; монеты и бумажные деньги; остатки оружия времен войны; зерно; инструменты; драгоценные камни и минералы, собранные со всего мира; различные травы.
В Уссурийске рано утром мы с сыном перелезали через забор парка ДОРА (Дома офицеров российской армии), чтобы посмотреть чжурчжэньскую каменную черепаху. А потом поехали смотреть Изумрудную долину. Ворота острога Изумрудной долины были закрыты, а вал и ров острога охраняли собаки. Сын предложил ехать дальше.
Я сказал ему: «Подожди, договоримся».
«С кем? С собаками?», — спросил сын.
Я сказал: «Да», — и достал банку шпика из пайка, который никто не ел.
Собаки, почуяв копченое свиное сало, завиляли хвостом. Я подошел и положил открытую банку у носа той, которая преграждала нам дорогу. Собака занялась салом, а мы прошли через ров и вал и осмотрели Изумрудную долину.
Из Изумрудной долины мы отправились на Кравцовские водопады и в национальный парк «Земля леопарда», а потом во Владивосток. Железнодорожный вокзал Владивостока встретил нас километровым столбом с цифрами девять тысяч двести восемьдесят восемь.
Мы взяли такси и отправились на Вторую речку. По мосту пересекли железнодорожные пути и оказались на пляже, выйдя на берег Амурского залива с рюкзаками за спиной. У меня была такая усталость, как будто мы не ехали по Транссибу на поезде, а шли пешком все эти девять тысяч километров. Но вместе с усталостью была радость от прикосновения к местам, о которых в детстве мне рассказывал отец.
Потом мы стояли на мысу Эгершельда у Токаревского маяка в конце длинной узкой каменистой косы. Здесь, на южной оконечности полуострова Шкота, перед нами лежал пролив Босфор Восточный, а за ним остров Русский. Напротив нас был отделенный от острова Русский каналом остров Елены. О службе на этом острове рассказывал мне брат отца.
Побывав на Сахалине в городе Томари на берегах Татарского пролива, я поднялся на «бумовскую» сопку к воротам тории , отделяющим мир людей от мира богов. Не обнаружив у входа охраняющих их комаину , я прошёл через тории и, попав на территорию синтоистского храма Томариору-дзиндзя , оказался в святилище. В святилище моему взору предстали остатки бетонного фундамента храма и стела «тюконхи»  в память о воинах, показавших верность отечеству и императору. Это всё, что напоминало о существовании здесь когда-то префектуры Карафуто , названной японцами от айнского названия острова Сахалин. В Томари было пасмурно и тепло. Купание в Татарском проливе оказалось приятным, потому что вода была теплой.  Потом дорога по перешейку «поясок» вывела меня к водам холодного Охотского моря.
Из Южного в Петропавловск-Камчатский меня перенес самолет авиакомпании Аврора. Канадский двухмоторный турбовинтовой самолет Bombardier трёхсотой серии шёл над водами Тихого океана на высоте три тысячи метров. В иллюминатор было видно воду, пока не началась облачность. Аэропорт Елизово нас встретил сильным туманом.
С легкой руки Витуса Беринга Пётр и Павел стали покровителями Петропавловска, и теперь на берегу Авачинской губы они держат в своих руках крест, защищая город. С вершины Мишенки  открывался вид на гладкое зеркало Авачинской губы, и ветер будто навеивал мне рассказы отца о его молодости.
В Петропавловске-Камчатском, побывав на Халактырском пляже из черного вулканического песка, я искупался в бурных водах Тихого океана. Там, на берегу Берингова моря, самого большого и глубокого моря, омывающего берега России, стоя под сильным солёным ветром и глядя на бесконечные водные просторы, мне стало понятно, что нет предела тому, чего можно достичь.
Мне довелось поездить по Дагестану и увидеть Каспийское море — крупнейшее на Земле бессточное мелеющее озеро. В Махачкале я видел береговые склоны, пологие и песчаные, с примесью ракушечника. Вода в Каспии казалась сероватой из-за цвета песка. А сам город ютился между столообразным горным массивом Тарки-тау и морем. Дальше на юг, в Избербаше, песчаный каспийский берег становился протяжённым и широким с очень мелким песком и чистым морем. В Дербенте берег Каспийского моря стал каменистым, с большим количеством ракушек, выброшенных штормом. Дербент, расположенный на узкой полоске равнины между морем и горами Большого Кавказа, был издавна знаменит крепостью Нарын-кала, перекрывавшей Каспийские ворота от нашествий кочевников с севера. А в горах Дагестана недалеко от села Кубачи арабы-корейшиты  основали крепость Кала-Корейш.
Опыт моего общения со знакомыми показал, как много людей боятся по разным причинам покинуть, хотя бы и на время, свои обжитые места и отправиться путешествовать, пусть даже не в неизвестность, а в уже общеизвестные места. Отсутствие опыта пребывания в местах проживания других народов порождает представления о них, порой основанные на неправдоподобных слухах.
Перечисляя географические локации, я не преследовал цель создать учебник географии. Рассказывая о своих путешествиях, я хотел показать читателю всё многообразие природных красот России, разнообразие народов, населяющих нашу страну, их верований и традиций, их богатую историю. Большое количество специфических названий дает возможность читателю при желании самому найти интересующую его информацию, а может быть, и открыть что-то новое для себя. И будет неплохо, если читатель после прочтения этой книги отправится в путешествие, пусть сначала и небольшое.
Отдельной строкой я рассказал о речном флоте, который со времен СССР только деградирует, и это в стране с самой большой протяженностью рек в мире. По заключению Счетной палаты РФ от 18 апреля 2025 года не обеспечивается снижение показателя доли судоходных гидротехнических сооружений Росморречфлота, имеющих неудовлетворительный и опасный уровень безопасности; плановые значения по перевозке пассажиров на скоростных межрегиональных маршрутах по внутренним водным путям не выполняются. При этом речной флот продолжает выполнять важнейшие социальные функции, но процесс его физического износа ускоряется.  Из отрасли идет отток кадров. Отсутствие дноуглубительных работ привело к исчезновению судоходства не только на малых реках, но и на некоторых участках больших рек. А как бы хотелось видеть на реках нашей страны не только маломерные частные суда, но и современные суда – труженики, развивающие экономику нашей страны.


Глава 1
              Оптически смешивая цвета, мерцало и вибрировало большое количество огней ночного города в виде маленьких точек, создавая объёмное изображение в стиле пуантилизма, как будто это Жорж-Пьер Сёра изобразил вид ночного Новороссийска с моря.
               Круизно-гоночная яхта класса четвертьтонник Albin 79 шла с зарифленными парусами курсом галфвинд вдоль берега и, миновав мыс Мысхако, направлялась на вход в Цемесскую бухту.
               Юлий приводил яхту немного к ветру, когда она взбиралась по склону волны вверх, и как только нос яхты проходил гребень, уваливался от ветра, плавно обруливая волну. Иногда это ему не удавалось. Тогда яхта носом прорезала гребень, и её носовая часть падала на обратный склон волны, слемингуя с громким хлопком. В такие моменты брызги пролетали от носа до кормы и обдавали морской водой лицо Юлия.
              Падающая вода всегда завораживала Юлия и заставляла задуматься о скоротечности времени. С детства он любил смотреть на водопад на реке Рожайке. За свою жизнь он увидел разные водопады, от самых маленьких, под которые вставал как под душ, разбрасывая в стороны брызги, до Большого Зейгеланского высотой шестьсот пятьдесят метров, который видел издалека. Однажды он сидел, свесив ноги вниз на краю плато у водопада Тобот, смотрел на падающую со ста-метровой высоты вниз воду и вспоминал слова из поэмы Гавриила Державина «Водопад».

«Не так ли с неба время льется,
Кипит стремление страстей,
Честь блещет, слава раздается,
                Мелькает счастье наших дней,
                Которых красоту и радость
                Мрачат печали, скорби, старость?»

            Там, в горном Дагестане, у стен Хунзахской крепости он задался вопросом – неужели жизнь его пройдет, и он не исполнит свою детскую мечту.
            Весь мокрый от морских брызг Юлий вел яхту. Уже сентябрь близился к середине, но вода была очень теплой, и несмотря на ветер, пронизывавший промокшую одежду, холодно не было. Была неописуемая усталость от стояния в одной позе.  Всю гонку, начиная от Керченского пролива, яхта под действием свежего ветра шла, накренившись на левый борт. Лаг показывал скорость шесть узлов. Юлий стоял за румпелем, на одной левой ноге, правым бедром упираясь в стенку кокпита, и держась правой рукой за леерное ограждение.
            Каждый раз, когда возникало непреодолимое желание переставить ноги по-другому, он сдерживал его, понимая, что при крене и на волне стоять по-другому не получится. Он так стоял, когда дали старт в Аршинцево, когда проходили порт Тамань, Анапу, Большой и Малый Утриш. В районе Утришского маяка взяли мористее на двадцать градусов и из-за сильных порывов ветра зарифили грот и стаксель.
             Там яхта черпанула воду кокпитом, накренившись на волнении, и на память Юлию пришёл случай, когда он погружался под воду с аквалангом.  Это было на зимнем Байкале в сибирский мороз. Тогда они вдвоём с инструктором на страхующем тросе опустились в прорубленную во льду майну на глубину метров тридцать. Примерно на середине погружения у Юлия сильно заболело ухо. Они опустились до дна перед свалом , но захватывающего там Юлий ничего не увидел. Всё было однообразно. Белое песчаное и мраморное дно усеяно губкой. Из живности попадались только рачки-гаммарусы. Солнечный свет не пробивался сквозь толщу воды. Вокруг царил мрачный покой. Видимость позволяла наблюдать предметы на первых десяти метрах, всё, что находилось дальше, поглощал мрак. Сквозь зимний гидрокостюм ощущался холод. Юлий подумал – вот что ждет терпящих крушение в царстве Посейдона – мрачный покой и холод, и решил взять рифы на парусах.
              Стоя в одном положении Юлий смотрел на горизонт, разделивший море и небо на две части ровной чертой, как на картинах в стиле минимализма, глазами человека, испытывающего муки.
             Слева по курсу хорошо были видны красные проблески Суджукского маяка, указывающего безопасный путь в районе Пенайских банок. Вот еще немного и за маяком яхта повернет на шесть румбов влево и на курсе «чистый норд» пересечет финишную черту. За этой финишной чертой останутся пройденные Юлием тысяча двести морских миль на спортивных парусных судах четвёртой и третьей категории плавания.
            Вот уже два года как Юлий сдал в морском порту экзамены на яхтенного рулевого. Он отучился в Черноморском высшем военно-морском училище на яхтенного капитана прибрежного плавания и прошел практику на яхте Лира у опытного яхтсмена Анатолия Николаева.
            Юлий с детства мечтал стать капитаном, и в начале жизни шёл к своей мечте. Но в какой-то момент судьба распорядилась по-своему: он расстался с флотом и пошёл служить в вооружённые силы. В итоге капитаном Юлий стал, но это было самое звёздное воинское звание. И вот, когда служба осталась позади, его мучили мысли о том, что он что-то не завершил в жизни.
            За этим маяком Юлий будет готов осуществить свою детскую мечту стать капитаном и сможет расстаться со своим незакрытым гештальтом. И в памяти Юлия, как кадры черно-белого кино, стали появляться воспоминания из прошлой жизни.
            Юлий вспомнил, как на Сахалине, в Корсакове, он стоял на берегу у отгрузочного терминала производственного комплекса «Пригородное» и смотрел на воды Анивского залива, отгоняя от себя кусачую мошку белоножку. Там, у подножья горы Юноны, названной в честь трёхмачтового судна лейтенанта Николая Хвостова, он напевал слова знаменитой рок-оперы Алексея Рыбникова «Юнона и Авось»:

В море соли и так до черта,
Морю не надо слёз.
Морю не надо слёз.
Наша вера верней расчёта,
Нас вывозит «Авось».
Нас вывозит «Авось».

            Он думал, что там, на другой стороне пролива Лаперуза, на острове Хоккайдо, в японском городе Саппоро, когда-то проходили зимние Олимпийские игры. От Хоккайдо его отделяли пятьсот тридцать три морские мили.


Глава 2

Взрываясь в вечернем черном небе над японским городом Саппоро, салют расширяющимися пионами озарял небо многочисленными яркими звездами и многоцветными мерцающими огнями.  Страна восходящего солнца прощалась с Олимпиадой. В столице страны, уверенно занявшей первое место на Олимпиаде по общему числу медалей, был солнечный воскресный день. А недалеко от находящегося на реставрации дворца Царицыно, в роддоме поселка Ленино, вошедшего два года назад в состав Москвы, родился мальчик.
Отец решил назвать мальчика Максимом, но дедушка Кузя сказал: «Что это за имя? Будут все его дразнить – «Максим, пойдем поссым». Так, в бесснежную зиму 1972 года я появился на свет и меня назвали Юлием Климёнком.
Мне повезло родиться через четверть века после окончания Второй мировой войны, в Советском Союзе, и после того, как Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев в ходе визита в США заявил об окончании холодной войны.
Когда моё зрение сфокусировалось, первое, что я увидел в жизни своими близорукими глазами, останется в моей памяти на всю жизнь. Я сидел на руках у мамы, и в оттенках черного и белого видел кухню, погруженную в полумрак. Сквозь запотевшее окно в кухню пробивался тусклый дневной свет зимнего солнца. На плите стоял эмалированный таз, в котором кипятилось белье. Сверху в тазу лежала деревянная палка, которой его переворачивали. Воздух на кухне был влажный и тёплый. Посреди кухни стоял стол, в правом углу у окна - белый буфет, а в левом углу у окна - бежевый холодильник ЗИЛ.
Самое неприятное ощущение, которое я запомнил из своего младенчества, — это когда мои руки по очереди закутывали в пеленку, и я не мог ими свободно двигать. Это время, когда я лежал, замотанный в пеленках, было самым спокойным для родителей. Моя природная гиперактивность требовала свободы, и от этого я начинал кричать. Но в тот раз руки мои были свободны, и я, двигая ими, изучал это место, которое станет самым уютным жилищем в моей жизни.
Год стал знаменательным для моего отца, ведь он был счастлив дважды. Первое счастливое событие – после его расчетов пола ребенка по обновлению крови у него и его жены, после определения времени зачатия и после долгих ожиданий, у них родился сын. Второе счастливое событие – 21 февраля в ходе полета советская автоматическая межпланетная станция «Луна-20», посадочный модуль которой он проектировал, совершила мягкую посадку на Луну, что стало его достижением.
Наша семья жила в поселке Ильича, который в народе называли Ильичевкой. Посёлок строился для рабочих Московского электромеханического завода имени Владимира Ильича, на котором в 1918 году произошло покушение на Ленина - вождя мирового пролетариата.
В период послевоенного восстановления разрушенных городов в СССР была официально принята малоэтажная типовая жилищная застройка в виде небольших кварталов из однообразных одно- и двухэтажных домов по типовым проектам 201-й серии.
На Ильичевке стояли такие двухэтажные дома с одним или двумя подъездами, дома частного сектора, угольная котельная, детские сады и ясли, детсад-пятидневка и летние детские лагеря. На окраине посёлка стояла лесопилка. И весь поселок был окружен берёзовыми рощами, сосновым лесом, и летом полностью утопал в зелени. В Ильичевке была улица Набережная, которая делила посёлок пополам. На Набережной улице, на втором этаже восьмиквартирного дома номер одиннадцать, в двухкомнатной квартире номер восемь мы и жили.
После «ворошиловской » амнистии в поселок заселили людей, освободившихся из лагерей. Через год все уголовники снова сели, а политзэки остались и составили основное население поселка.
В каждом дворе у палисадников стояли стол и лавочки, на которых летом собирались жители домов поиграть в лото, домино или вином отметить праздник. На лавочках стирали бельё и вешали его рядом на верёвках, натянутых между деревьями.
Родители говорили мне, что после рождения у меня были голубые глаза, но после одного события они стали карими. Мой отец пошел со мной  гулять с коляской на улицу. Во дворе за столом мужики играли в домино и пригласили его «забить козла». Он поставил коляску рядом со столом и сел играть. Широкие рабочие кисти размешали с шумом на столе домино, и четыре пары натруженных рук взяли по семь костяшек. Обладатель карты с дублем озона громко ударил первой костяшкой по столу. В это время я стоял на коленях в сине-белой коляске с откинутым верхом, держась за бортик со стороны ручки, и, качаясь вперёд-назад, раскачивал её. В какой-то момент я перевалился через бортик и упал на землю. Отец сразу выскочил из-за стола и поднял меня на руки, а видевшие это соседки начали кричать на непутёвого папашу.
Летом года, когда я родился, в Советском Союзе была засуха. Воздух был прогрет до тридцати пяти градусов, и температура не снижалась. Горели леса и торфяники. И мама большую часть времени проводила на улице в тени деревьев, где я лежал в детской коляске.
Ползать на четвереньках я научился рано. В полгода я пошёл. Этот момент запал в мою память на всю жизнь. Отец сидел на софе с зелеными подушками. Он вытянул свои руки вперёд ладонями вверх, а я стоял на полу напротив шкафа, своими руками опираясь на его руки. Я стоял на ногах неуверенно, слегка покачиваясь. И вот я сделал шаг вперёд, и ощутил равновесие. Затем я быстро сделал ещё один шаг и отец отпустил мои руки. Я встал на месте без опоры на руки отца. Я стоял покачиваясь, но находя баланс тела, чтобы не упасть. Отец сказал: «Ну, иди вперёд». Я сделал два быстрых шага без поддержки отца. Это были первые самостоятельные шаги в моей жизни. Сделав два шага, я испугался того, что руки отца далеко, и упал на коленки. После этого я пополз на четвереньках по полу.
В девять месяцев я заболел ложным крупом. Кожа на моём лице и теле стала синеватой, а дыхание поверхностным. Я был безразличен к погремушкам и общению с родителями. К нам домой пришла тётя в белом халате, и стала прикладывать трубочку к моей груди и своему уху. После этого тётя в белом халате сказала: «Давайте-ка, поезжайте в Москву в Морозовскую больницу». Мне было плохо, и последнее, что осталось в моей памяти – это жёлтая открытая дверь такси. Мама со мной на руках села на заднее сиденье, машина поехала, и в этот момент я потерял сознание.
В сознание я пришёл, проснувшись в белой детской металлической кроватке с поднятым бортиком.  Я встал и опёрся руками о бортик. В палате никого не было. Вдруг открывается белая дверь и в палату входит мама. Она в белом халате, на голове у неё повязана косынка. Мама протянула мне синюю пластмассовую игрушку. Это была игрушечная машинка «автобус ЛАЗ» с полукруглой крышей. Я взял машинку в руки и сразу уронил её на пол. Упав на пол, машинка сломалась. Верхняя часть корпуса оторвалась от нижней, а пластмассовые колёса на осях выскочили из своих пазов, и одна ось колёс сломалась.
После поломки игрушки мама подняла её верхнюю часть корпуса и дала мне. Она взяла меня из кроватки на руки, подошла к входной двери палаты, туда, где стояла пластмассовая корзина для мусора, и сказала: «Автобус сломался, давай его выбросим». Я разжал руку, и автобус упал в корзину. В моих мыслях пробежало сожаление о том, что игрушка сломалась, но ещё более того я сожалел, что сам её выбросил. Тогда я ещё не понимал, что больше не буду ею играть.
После болезни ложным крупом я перестал делать попытки ходить и пошёл ближе к возрасту два года. Мама долго кормила меня грудью, и отъём меня от груди был болезненным.
Родители баловали меня игрушками, у меня был большой белый медведь, который в мои два года был выше меня.
Однажды отец принёс домой игрушечный руль и подарил мне. Я очень обрадовался, и мы с отцом весело играли, устанавливая на софе подушки, изображавшие сиденья автомобиля, усаживались на софу, и я, держа руль в руках, делал вид, что рулю.
У нас дома был телевизор «Чайка-2», и я любил смотреть черно-белое кино, стоя вплотную к экрану телевизора. Почему-то с раннего детства я запомнил эпизод из фильма Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию», когда стрельцы по приказу Жоржа один за другим прыгают с крыши.
Отправляясь на улицу гулять, мама закутывала меня. На меня надевали колготки, теплые штаны, майку, байковую рубашку, свитер. Затем - пальто, в рукава которого просовывалась резинка, к концам которой были пришиты варежки. После того как пальто было застегнуто, вокруг поднятого воротника повязывался коричневый шарф. На голову надевали платок и поверх платка зимнюю котиковую шапку. Я всегда протестовал против завязывания шарфа на шее и одевания платка. Платок напоминал мне девчачью одежду, и я, плача, говорил: «Я не девочка».
После этого я спускался по лестнице со второго этажа ко входу в подъезд и ждал, когда выйдут родители. С крыши подъезда свисали длинные сосульки, и, пока никто не видел, я отрывал их, клал в рот и сосал. Потом я шёл за руки с мамой и папой гулять в берёзовую рощу, периодически поднимая обе ноги и вися на их руках. В роще папа палочкой на снегу рисовал человечка.
 Когда он выводил свой рисунок, он приговаривал стишок:

Точка, точка, запятая —
Вышла рожица смешная.
Ручки, ножки, огуречик, —
Появился человечек .

Все усердия мамы по предотвращению моего заболевания были напрасны. На третьем году жизни я заболел двусторонним воспалением легких с абсцессом легкого.  Повысилась температура, начался кашель с гнойной мокротой. И в этот раз участковая фельдшер направила меня с мамой в Морозовскую больницу. В больнице у левой ключицы мне вставили трубочку и через неё промывали легкие.  Эта процедура мне не нравилась. Меня привозили на каталке в большое помещение, где медсестра говорила: «Сейчас будет шуметь машинка». Она проделывала какие-то манипуляции над вставленной в меня трубочкой. После этого появлялся шум, напоминавший отдаленно шум работы мотора автомобиля. Я страшно боялся этой процедуры и капризничал.
Моя металлическая детская кроватка стояла у стены палаты, а у окна палаты стояла такая же кроватка. В той кроватке лежала совсем маленькая девочка, которая не умела говорить.  Врачи разрешили моей маме находиться со мной в палате постоянно, при условии, что она будет ухаживать и за этой девочкой.  Мама приехала ко мне в больницу с большим подарком. Когда она вошла в палату, я обрадовался.
Мама сказала: «Смотри, что я тебе принесла».
Она положила в мою кроватку большую игрушку – ракетовоз-дутыш.  Игрушка состояла из двух частей. Первая часть была в виде большой желтой пластмассовой ракеты. Вторая часть была в виде красного тягача с черными колесами, в который были вставлены четыре зеленых пластмассовых танкиста.
Когда моя мама входила, девочка у окна встала в кроватке и стала смотреть на игрушку. Потом девочка привлекла внимание моей мамы, когда заплакала. Мама забрала из моей кроватки красный тягач с солдатами и отнесла девочке. Она поиграла с девочкой, дала ей мою игрушку, и девочка успокоилась. В это время я думал, почему мама отдала этой девочке игрушку, которая мне понравилась, а эту огромную желтую ракету оставила мне. Мне стало обидно, и я заплакал, желая дать понять маме, что мне нужна та, другая игрушка. Но мама игрушку мне не вернула и больше времени нянчилась с этой девочкой. Потом в детском саду меня будут учить, что девочкам надо уступать, потому что они слабый пол, но я этого не пойму, потому что в памяти останется та девочка в палате, которая сразу увела у меня и лучшую игрушку, и ласку мамы.
Из-за моего тяжёлого состояния врачи назначили мне антибиотики и указали родителям, что если они не найдут лекарство, то мне сделают операцию. Спустя годы отец рассказывал мне, что лекарство называлось «цепорин» и производилось в Югославии. В СССР это было дефицитное лекарство, и приобрести его в аптеках было невозможно. Отец задействовал всех своих знакомых, чтобы найти, где купить это лекарство. Наконец, через цепочку знакомых и космонавта Алексея Леонова он «по блату» достал десять ампул «цепорина», заплатив за него огромную спекулятивную цену.
Для моего лечения потребовалось шесть ампул «цепорина». Для лечения девочки, лежащей со мной в одной палате, тоже был нужен «цепорин». Врачи порекомендовали родителям девочки купить у моих родителей оставшиеся четыре ампулы. Но денег, чтобы заплатить ту цену, по которой мой отец покупал лекарство, у них не было, и родители девочки обещали, что переведут деньги потом. Вопрос стоял о выживании той маленькой девочки. Мой отец согласился и отдал им оставшиеся четыре ампулы.
Забегая вперёд, можно сказать, что деньги они перевели через двенадцать лет, когда мои родители уже забыли про этот случай. Пришёл перевод на крупную сумму, и моя мама не могла понять, кто и за что перевёл ей такие деньги. Но следом пришло письмо с благодарностью за излечение дочери, объяснявшее всё.


Глава 3

После моего выздоровления врачи рекомендовали моим родителям для профилактики заболеваний возить меня летом в Крым на Черное море. Мой отец был автомобилистом-любителем. Первой его машиной был горбатый «Запорожец», на котором они с мамой и моей старшей сестрой путешествовали дикарями на юг. Ездили они только летом, зимой машина стояла в деревянном самодельном гараже, обитом кровельным железом, напротив нашего дома рядом с помойкой. Так как советские граждане в те годы еще не поняли, что такое личный автомобиль, то с моим рождением отец продал горбатый «Запорожец» и купил только что начавшуюся выпускаться в городе Тольятти машину «Жигули» первой модели. На ней с трехлетнего возраста и до окончания восьмилетки  я с родителями путешествовал на море.
Сборы на море начинались зимой. Родители собирали консервы из продуктовых наборов, которые на их предприятиях в «столе заказов » распределяли между работниками. С зимы они откладывали деньги на отпуск.
Так как мы ездили отдыхать дикарями, то продукты и туристические принадлежности грузились в задний и установленный на крыше багажники. После этого наша семья из четырех человек отправлялась в путь по Симферопольскому шоссе через Тулу, Орел, Курск, Белгород, Харьков, Запорожье, Мелитополь, Джанкой и в Судак. Ехали обычно двое суток с остановками на еду и одной ночевкой.
Первая моя поездка была для меня утомительной. В дороге приходилось или сидеть, или, развернувшись назад, играть в игрушки на задней панели «Жигулей», или спать, положив голову на колени сестры или мамы. Поэтому в первую свою поездку я постоянно просился остановиться и поиграть в песочек. Но песочницы на трассе не попадалось, и когда я достал отца своим нытьём, он остановился на обочине. Мы вышли из машины, отец показал на толстый слой пыли, перемешанный с камнями на обочине, и сказал: «Вот песочек, играй».
Я взял свой игрушечный самосвал и совок, присел на обочине на корточки и попытался нагрузить пыль совком в самосвал. Сухая пыль только испачкала совок и самосвал, я расстроился, что это не песок, вздохнул и сказал: «Ладно, везите дальше».
В эту поездку ночевать мы остановились в Харькове в кемпинге. Пока родители выбирали домики, я прошел по дорожке метров двадцать до фонаря и присел под ним смотреть на муравьев.
Вокруг меня собрались взрослые и стали кричать: «Чей это ребенок? Кто ребенка потерял?»
Когда взрослые стали кричать, я испугался, а когда из их громких криков я понял, что меня потеряли, я захотел к родителям и заплакал.
В это время подбежал отец и сказал: «Это мой ребенок!»
Он взял меня за руку и собрался вести обратно.
Поняв, что весь день я провел без прогулок и песочницы, и что сейчас меня поведут в какой-то домик, который они выбрали, я внутренне возмутился грубым попиранием своих потребностей, вырвал свою руку из руки отца и побежал по дорожке с криком: «Ну дайте мне хоть одну ночку погулять».
Это моё поведение вызвало всеобщий смех у взрослых, и я был быстро пойман и отправлен в кровать.
На этом дорожные приключения не кончились. У меня был зеленый пистолет с резинкой, стреляющий маленькой пробочкой, привязанной к стволу.  Где-то за Зелёным гаем, во время движения машины я играл с пистолетом около открытого заднего стекла. Пистолет ветром выбило из моей детской руки, и он куда-то улетел. Я подумал, что он улетел за окно, и заплакал.
Мама спросила: «Что случилось?»
«Пистолет в окно улетел», — объяснил я.
Мама попросила отца: «Останови машину, подберем пистолет».
Отец возмутился: «Где мы его там на дороге будем искать? Сколько уже проехали?»
Но мать настояла: «Видишь, ребенок плачет!»
Отец съехал на обочину, мы все вышли из машины. Он указал мне на обочину у заднего колеса и сказал: «Вот, видишь, ничего нет».
Я понял, что он не понимает, что от места, где вылетел пистолет, мы уже отъехали далеко и надо возвращаться. Я указал на автомобильный мост вдалеке и сказал: «Он там упал».
Отец, глядя на маму, стал возмущаться: «Ну что мы из-за какого-то пистолета до Москвы возвращаться будем?»
Я, понимая, что могу остаться без пистолета, заплакал.
Мама сказала: «Ну сходи с дочкой, поищите».
Отец нервно что-то забурчал себе под нос. Они пошли с моей сестрой вдоль обочины и ушли довольно далеко. Я ковырялся в пыли на обочине у открытой задней двери машины и увидел свой пистолет, лежащий на полу в салоне между боковой стойкой и передним сиденьем. Я его достал и показал маме: «Смотри, я нашел».
Мама сделала заключение: «Наверное, ветром занесло обратно в салон».
Благодаря этому опыту во взрослом возрасте я буду понимать, что выбрасывать не затушенные окурки в окно движущегося автомобиля может стать себе дороже. А тогда отец с моей сестрой вернулись ни с чем.
Отец резко сказал маме: «Мы ничего не нашли, едем дальше».
На что мама сообщила: «Пистолет здесь», — показала на меня с пистолетом в руке и добавила: «Поехали».
Отец успокоился, мы сели в машину и двинулись дальше.
Подъезжая ближе к морю, я всегда заматывал отца вопросом: «Папа, ну, когда будет море?»
Отец отвечал по-разному.
- «Скоро».
- «Подожди, уже скоро».
Но вот вопрос про море ему надоел, и он придумал ответ: «Когда проедем мишку, ползущего на гору».
Этот ответ поставил меня в тупик. В своем воображении я представлял настоящего бурого медведя, ползущего в гору. Я стал пристально смотреть в окно, но мы ехали по степной части Крыма, и до самого горизонта гор не было видно. В окошке по обочинам мелькали черно-белые столбики. Вдоль дороги росли пирамидальные тополя, и до самого горизонта простиралась степь. В чистом голубом небе ярко светило солнце.
Поняв, что без гор мишка не появится, я спросил: «Папа, а когда будут горы».
В этот момент отец, наверное, понял, что я переключился с моря на горы. Он достал из пачки папиросу «Беломорканал», смял, прищипнув пальцами, гильзу и положил папиросу в рот. Потом он взял спичечный коробок в левую руку, оперся ей о руль. Другой рукой достал спичку, чиркнул ею по черкашу и закурил. В машине распространялся приятный запах сгоревшей серы, этот запах мне всегда нравился. Я на время забылся. Но потом повторил свой вопрос. И так продолжалось, пока на горизонте не появилась гора Агармыш.
Когда мы ехали по горам, я искал по склонам медведя. Но вот на въезде в село Дачное отец сказал: «Вон смотри, в гору мишка лезет», — и ткнул пальцем в окно.
Я стал вглядываться в склоны гор, но медведя не увидел и жалобно повторял: «Ну где? Ну где?»
Тогда отец показал на гору и сказал: «Смотри, вверху от склона отходит глыба, она похожа на мишку. Помаши мишке рукой».
Я увидел острый камень, торчащий в направлении вершины горы. Потом я узнал, что это не мишка, а гора Лягушка Бака-таш. И пусть в народе эта скала – лягушка, для меня она останется на всю жизнь мишкой. И каждый раз, проезжая этой дорогой уже взрослым, я буду ждать, когда появится мишка, ползущий на гору. И с его появлением в окне автомобиля я каждый раз буду вспоминать отца и махать мишке рукой, приветствуя свое далекое детство.
На Черном море мы останавливались рядом с селом Морское на длинной луке из вулканического песка и мелкой гальки, расположенной между горой и морем. В конце пляжа возвышалась гора, на вершине которой над обрывом со стороны моря виднелись развалины старой крепостной башни. Это была Чабан-кале . Потом, много лет спустя, я узнал мрачную средневековую историю генуэзцев братьев Гуаско, владевших этой башней и силой захвативших окрестные земли. Они лишили местных жителей возможности сеять хлеб, косить сено и заготавливать дрова. Они стали чинить над местными жителями собственный суд и расправу. Но ни тогда, ни потом ничто не омрачало мне единения с морем, солнцем и урочищем Анулар, склоны которого покрыты кипарисами.
Отдыхали мы «дикарями». Отец ставил за машиной палатку и натягивал между машиной и палаткой тент из грубой ткани. Под тентом стояли раскладные стол и стулья. Этот походный домашний очаг находился в десяти метрах от моря. Поэтому я засыпал и просыпался под шум прибоя и весь день проводил на пляже совсем голый, сидя под навесом из белой простыни. Два конца простыни были привязаны к воткнутым в гальку палкам, а два её конца прижимали большие камни.
Мне купили резиновый круг, и я купался в море до синевы на губах.
Вытащить из моря меня мог только окрик мамы: «А ну давай выходи, а то больше купаться не пойдёшь».
Оказавшись под навесом, я начинал спрашивать маму: «А когда можно купаться?»
Она отвечала: «Когда высохнешь».
И дальше я начинал заматывать её одним и тем же вопросом: «Мама, я уже высох, можно я пойду купаться?»
Первый год еду готовили на паяльной лампе, и это вызывало у отца множество проблем. То ветер не давал разжечь лампу, и он искал, из чего сделать защитные экраны. То лампа загоралась, но не раскочегаривалась, и он накачивал её снова и снова, чертыхаясь. Когда над лампой на подставке стояла кастрюля, в которой готовилась еда, лампа могла потухнуть или, наоборот, выбросить длинную струю сильного пламени. От этого процесс приготовления пищи преследовал две цели: чтобы пища не была сырой и чтобы она не сгорела.
В последующие годы еду готовили на двухкомфорочной плите, запитанной от пятилитрового газового баллона.
Но и без горячей пищи там было чем полакомиться. Арбузы, сочные мягкие груши, виноград, персики, при укусе которых по щекам тек сладкий сок.
Что касается игр на море, то весь берег был большой игровой площадкой. Играли в мяч, в песок, строили из камней крепости, отец делал из дощечек и палок на земле шлагбаум, дороги и мосты, по которым я таскал за веревочку свой игрушечный грузовичок.
В первую мою поездку на море, спустя неделю после приезда, я стал вялым и к вечеру у меня поднялась температура. Мама испугалась и сказала отцу, что надо ехать домой лечиться. Отец вечером собрал вещи, утром следующего дня собрал палатку, положил её в машину, и мы поехали домой.
Родители у меня спрашивали, как я себя чувствую.
Но так как было раннее утро, и я еще не разгулялся, я был квелым, и они решили, что заболевание подтвердилось. Так мы доехали до Первомайского и повернули на Джанкой. По дороге на Джанкой я разгулялся и начал играть в солдатиков на задней панели «Жигулей».
Я увлекся игрой, громкими звуками имитировал выстрелы и взрывы, и потом громко запел строевую песню:

Не плачь, девчонка, пройдут дожди.
Солдат вернется – ты только жди.
Пускай далеко твой верный друг –
Любовь на свете сильней разлук.
Отец, видно, засомневался в моей болезни и спросил меня: «Ты как себя чувствуешь, сынок?»
Я ответил: «Хорошо».
Они с мамой переглянулись, и отец сказал: «Давай померяй ему температуру».
Мы остановились на обочине, мама достала из аптечки стеклянный ртутный градусник и сунула мне его под мышку. Температура оказалась нормальной, и тогда мама сказала: «Ну что, поедем обратно на море?»
Я утвердительно сказал: «Да».
Отец развернулся, и мы вернулись в Чабан-кале.
Помимо этого, в тот раз был еще один случай, который вынудил родителей обратиться к врачам. Мы поехали в Судак за продуктами. Сначала мы ходили по городскому рынку, прилавки которого ломились от овощей и фруктов. Потом мы пошли в гастроном, где родители стояли в длинной очереди за уткой, а я играл на крыльце у входа в магазин под присмотром сестры. Потом мы прошли по кипарисовой аллее и мне купили мороженое. Это был белый пломбир на палочке, завернутый в бумажную обертку. Вкус этого мороженого отличался от московского. И тогда мне казалось, что это было самое вкусное мороженое на свете.
После прогулки и катания на колесе обозрения мы сели в свою машину и поехали обратно в Чабан-кале. Когда мы доехали до автостанции, родители увидели желтую бочку с надписью «Квас» и решили остановиться и купить квасу.
Папа с мамой встали с бидоном в очередь за квасом, а я стал играть в стороне под надзором сестры. Я лазал возле ямы для осмотра автомобилей. Яма была длинной и глубокой. Стены её и пол были из бетона, с одной стороны яма была отвесной, а с другой стороны в неё был спуск по каменным ступеням. На дне ямы была большая масляная лужа, увидев которую я понял, что мне надо туда. И пока сестра отвлеклась на разговоры с каким-то мальчиком её возраста, я обошел яму и спустился по ступенькам вниз.
В это время родители потеряли меня из вида и заволновались. Отец за невнимание дал сестре оплеуху, а мать отругала её. Побегав по стоянке автобусов, они наткнулись на смотровую яму, где внизу мирно сидел я и пальцем ковырялся в густом машинном масле. На лице у меня были следы от прикосновения испачканными маслом руками.
Мама подумала, что я упал с высоты в яму и крикнула мне: «С тобой все в порядке?»
Когда мама закричала, я испугался, что меня начнут ругать, и заплакал.
Отец быстро спустился в яму, взял меня на руки, всего ощупал и спросил: «Сынок, где болит?»
От слова «болит» я испугался еще больше и заревел навзрыд. Вся семья быстро села в машину и понеслась к городской поликлинике.
Когда мы приехали к поликлинике, я уже успокоился и не плакал. В поликлинике мама толчком распахнула дверь в кабинет врача, а отец влетел в неё со мною на руках со словами: «Сын упал с высоты».
Врач призвал всех успокоиться, усадил отца со мною на коленях на стул и начал расспрашивать меня, что у меня болит. В моей голове промелькнула мысль, что сейчас будут ругать, и я начал опять кукситься. Врач успокоил меня и спросил, как я упал. Я знал, что не падал, но сказать это мне мешал опрос взрослых в громкой тональности. Я сидел, молчал и испуганно моргал глазами.
Врач ощупал мои руки и ноги, осмотрел и ощупал живот и спину, потрогал голову и сказал: «Я не нахожу никаких признаков переломов, и даже ушибов».
Родители заключили: «Вот повезло, с такой высоты упал и как с гуся вода».
Лет через пятнадцать, когда родители будут вспоминать мое детство, я расскажу им свое видение этой истории, но они не поверят тому, что я не падал, и скажут: «Что ты можешь помнить, ты был совсем маленький».
На въезде в село Морское со стороны Алушты стоял памятник морскому десанту Мокроусова и Папанина, вооружившему партизанские отряды пулеметами. Партизаны совершили налет на Бешуйские копи и лишили армию Врангеля снабжения углем. Памятник выглядел так - на большом высоком постаменте стоял революционный матрос, на боку которого висела кобура от маузера. Он делал стремительный шаг из моря в сторону берега и тянул за собою пулемет Максим.
Памятник возвышался над морем, и каждый раз, когда мы возвращались домой в Москву, мы останавливались у этого памятника, смотрели в сторону Чабан-кале и прощались на год с летом и морем.
В раннем детстве моими любимыми передачами были «Спокойной ночи, малыши» и «Кабачок 13 стульев». Передачу «Спокойной ночи, малыши» я любил из-за мультиков, которые там показывали. А телепередача «Кабачок 13 стульев» мне нравилась из-за пана директора, которого играл Спартак Мишулин, лицо которого мне нравилось.
С тех времен в моей слуховой памяти остались мелодии «голубого экрана» такие, как: нежная мелодия французского композитора Андре Попп из музыкальной заставки «Прогноза погоды»; оркестровая сюита Георгия Свиридова «Время, вперёд!» из заставки программы «Время»; музыка композиции «Vibrations » американской рок-группы The Ventures , которая была вступительной заставкой телепрограммы «Международная панорама»; композиция «Жаворонок» оркестра Поля Мориа с летящими журавлями в заставке; колыбельная песня «Спят усталые игрушки» на музыку Аркадия Островского из заставки передачи «Спокойной ночи, малыши!». Вся эта музыка всю жизнь будет ассоциироваться с детством.
Премьера фильма «Служебный роман» состоялась на телевидении в 1977 году и запомнилась моему детскому уху музыкальной композицией «Утро» композитора Андрея Петрова.
Игрушки у меня были разные, их собралась целая большая картонная коробка. Но после просмотра фильма про гражданскую войну «Хождение по мукам» в моих играх понадобились солдаты белогвардейцы, махновцы и красные. Я начал рисовать солдатиков на бумаге и вырезать их ножницами. Сначала я играл в таких бумажных солдатиков. Потом я начал лепить солдатиков из пластилина, из спичек делал им винтовки и играл в пластилиновых солдатиков.
Пластилиновые солдатики приносили неудобства всей семье по двум причинам. Во-первых, взрослые при ходьбе давили моих солдатиков, расставленных по всей комнате на полу, и я плакал из-за этого. Во-вторых, раздавленные солдатики прилипали к подошвам тапок и потом размазывались по ковру. Оттереть пластилин от подошвы тапок еще было можно, но очистить ворс ковра было проблематично.
Развлечением мамы было прослушивание пластинок. Из детства я запомнил пластинку, на конверте которой была изображена красивая женщина с веткой вербы. Это была пластинка с песнями Анны Герман. В нашей квартире на Ильичевке стояла ламповая радиола «Беларусь». Чтобы прослушать пластинку, мама открывала верхнюю деревянную крышку, ставила пластинку на диск проигрывателя, потом ставила иглу на край пластинки и запускала двигатель, который начинал вращать пластинку. И я вместе с мамой слушал звучащую из динамика песню:

Один раз в год сады цветут,
Весну любви один раз ждут.
Всего один лишь только раз
Цветут сады в душе у нас,
Один лишь раз, один лишь раз.

              На радиоле можно было настраивать радио. Самой популярной радиостанцией тогда была радиостанция «Маяк», а самой популярной темой на радио после XVII съезда ВЛКСМ была ударная молодежная комсомольская стройка БАМ. И с радио лились песни БАМа:

Рельсы упрямо
Режут тайгу,
Дерзко и прямо
В зной и пургу.
Веселей, ребята, выпало нам
Строить путь железный,
А короче – Бам!

Слово БАМ у меня тогда ассоциировалось с громким звуком, получающимся в результате удара одним предметом о другой. Я не понимал, почему люди говорят, а потом вставляют слово «бам».
Я спросил как-то у мамы: «Мама, а почему люди говорят «бам»?
Мама не поняла, что я хочу от нее добиться, и просто сказала: «Не знаю».
Более-менее понятное объяснение слову БАМ я получил потом в школе.  В школе я понял, что БАМ — это название железной дороги, но из-за множества определений, таких как «магистраль», «стройка века», «комсомольская стройка», я и тогда не понял, что БАМ — это сокращенное название Байкало-Амурской магистрали.
Мои родители любили песни и пели сами. Из детства запомнилось, как мама, гуляя со мной среди берез над берегом реки Битцы, пела:

Светит незнакомая звезда,
                Снова мы оторваны от дома,
                Снова между нами — города,
               Взлетные огни аэродромов.

Отец постоянно напевал:

Так здравствуй, поседевшая любовь моя!
Пусть кружится и падает снежок
На берег Дона,
На ветки клёна,
На твой заплаканный платок.

Во дворах за столами пьяные жители Ильичевки громко пели:

Заметало пургой трактора,
Даже «Сталинцу» сил не хватало,
И тогда под удар топора
Эта песня о милой звучала.
Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня,
Я вернусь раньше времени,
Дорогая, поверь!
Как бы ни был мой приговор строг,
Я вернусь на родимый порог,
И тоскуя по ласкам твоим,
Тихо в дверь постучусь.

А мы с ребятами в детском саду на прогулке орали блатную песню «Цыплёнок жареный»:

Цыплёнок жареный, Цыплёнок пареный
Пошёл по улице гулять.
Его поймали, арестовали
И приказали расстрелять.
Я не советский, Я не кадетский,
Меня нетрудно раздавить.
Ах, не стреляйте, не убивайте —
Цыплёнки тоже хочут жить!

Выходом в свет для жителей Ильичевки считался просмотр кинофильмов в летнем кинотеатре, располагавшемся в парке. Кинотеатр представлял собой площадку, огороженную забором. На летней сцене был натянут белый большой экран, на котором из кинобудки проецировались фильмы. Для зрителей стояли скамейки, которых на всех не хватало, поэтому люди несли с собой стулья и табуретки, а безбилетники забирались на заборы.
Мы ходили смотреть кино всей семьёй. Отец брал раскладные стулья, которые мы возили на море. Мы заходили в кинотеатр в следующем порядке. Впереди шел отец и нес стулья, потом шли мы с сестрой, и последней шла мама. Отец заходил впереди первых рядов, которые всегда были заняты шустрыми подростками, расставлял раскладные стулья и приглашал нас:
 «Давайте садитесь».
Мы дружно садились на свои стулья под недовольное бурчание молодых людей: «Смотри, деловые».
Мне нравились французские комедии с Луи де Фюнесом «Жандарм на отдыхе» и «Игрушка» с Пьером Ришаром в главной роли. Смотреть фильмы не всегда было весело. После сцены из фильма «Даки» , когда Децебал, ради победы над врагом, принес в жертву своего сына, которого сбросили с жертвенника на вкопанные в землю копья, я стал думать о смерти и спросил отца: «Папа, а меня тоже убьют?»
Отец растрогался и сказал: «Ну что ты! Это кино, это было понарошку. Никто тебя не убьёт».
            Фильм «Легенда о динозавре » я не смог досмотреть до конца. После трех или четырех ужасных смертей на экране настал эпизод, когда в пасти динозавра погибает Дзюнко, перекусанная пополам. Акико возвращается на лодку после погружения и с ужасом обнаруживает в воде верхнюю часть тела подруги. Вид половины тела привел меня в ужас, от страха я зажмурился, и мама увела меня домой.
            Дети на Ильичевке гуляли без присмотра родителей. Вся Ильичевка знала друг друга: возле подъездов домов на лавочках и за столами постоянно кто-то сидел, и если дети хулиганили, то родители узнавали об этом сразу от знакомых и соседей и шли забирать своих чад или взрослые приводили нас за ухо домой к маме.
            Моим самым лучшим другом был Лёша Чистов, наши дома стояли рядом. С ним мы проводили всё время, достаточно было сказать: «Мама, можно я гулять?». Мама обозначала территорию, за которую нельзя было уходить — это дворы наших двух соседних домов. Но так как моей маме не был виден двор дома Лёши, а Лешиной маме - двор моего дома, то мы нарушали границы дозволенного на достаточно далекие расстояния. Это была свобода. Мы делали всё, что хотели, без присмотра родителей, и были предоставлены сами себе.
            Однажды мы убежали за лесопилку на окраину Ильичевки. Там, видимо, кто-то собирался строить сортир и вырыл выгребную яму. Яма нас с Лёшей привлекла, и мы подошли к ней. Почва была глинистая, и вертикальные стенки ямы были сырые и скользкие. На дне ямы сидела лягушка и прыгала вверх, безуспешно пытаясь выбраться из ямы. Глубина ямы превышала наш рост. Мы решили спасти лягушку из заточения и спланировали, как мы это сделаем. Лёша был меньше меня ростом, и я считался сильнее его.  По нашему плану Лёша должен был спрыгнуть в яму, подать мне оттуда лягушку, а я потом должен был подать ему руку и вытащить из ямы. Так мы и сделали.
Лягушка была спасена, а Лёша попал в западню, так как мне не хватало сил вытащить его из ямы, а помочь мне он не мог, так как ноги его скользили по мокрой глинистой стенке ямы. Тогда, посовещавшись, мы решили поменяться.
Я спустился в яму, нагнулся, и Лёша взобрался мне на спину. Со спины он легко выбрался и протянул мне руку. Но его сил тоже не хватило вытащить меня из ямы.
             Тогда Лёша сказал: «Подожди, я пойду за взрослыми».
             Боясь наказания родителей за уход без спроса со двора и попадание в яму, я прокричал ему: «Только моей маме не говори».
             Я остался в яме один. Так как делать там мне было нечего, и я доставал кончиками пальцев до верхней кромки откоса, я решил выковырять ступеньки и по ним подняться немного выше, чтобы цепляться руками за траву на краю ямы. В глине я сделал два углубления под мысок ступни, одно выше другого. Вставив одну ногу в ступеньку, я поднялся и крепко схватился за траву. Я вставил вторую ступню в самодельную ступеньку, толкнулся ногой и вскарабкался вверх. Я лежал на груди на краю ямы, с опущенными в неё ногами. Для освобождения оставалось поднять ногу, опереть её коленом о край ямы и вытащить себя на поверхность. Но тут я увидел то, из-за чего мой план резко поменялся.
              Я увидел, как из-за забора вышли Лёша и моя мама.
Лёша рукой указывал в мою сторону и что-то говорил. Я испугался, что мама увидит меня на краю ямы и накажет. Я съехал по стенке ямы обратно вниз. Там, внизу, у меня мелькнула мысль сожаления о том, что нужно было быстро вылезти из ямы, и тогда мне попало бы только за то, что я ушёл без спроса. Но уже было поздно. На краю ямы стояла мама и Лёша. Они смотрели на меня. Я заплакал от досады.
             Мама подумала, что я ушибся, падая в яму, и сказала: «Успокойся, я сейчас дам тебе руку, попробуй взяться за неё».
Она присела на краю ямы и протянула мне вниз руку. Используя подготовленную мною ступеньку, я быстро дотянулся до маминой руки, и она вытащила меня наверх.
             Почему-то в этот раз ругать она меня не стала, а шла и назидательно говорила: «Вот видишь, что бывает, когда не слушаешься и убегаешь далеко от дома. А что, если бы за тобой никто не пришел?  Так и сидел бы всю ночь в яме».
            В это время я думал, что если бы за мной никто не пришел, тогда бы я сам вылез и пришел домой, и о случившемся никто бы не узнал.
            В наших детских играх мы обычно давали волю воображению, которое делало из обычного сучка или ветки пистолеты, автоматы, шпаги и другие предметы. Разве в нашем детском возрасте мы могли подумать, что в конце девяностых годов родоначальник московского концептуализма Андрей Монастырский своим творением «Ветка» покажет, что на стиле постмодернизма можно зарабатывать большие деньги?
            Основным нашим детским занятием было лазить по помойкам поселка и собирать там выброшенные детские игрушки, погоны и эмблемы Советской армии. Эмблемы родов войск Советской армии коллекционировал каждый мальчишка в поселке. А некоторые игрушки, найденные на помойке, становились любимыми. Так я нашел восемь синих маленьких морячков, которые стали командой моего игрушечного морского ледокола.
Самой большой моей игрушкой был дутыш  синий пластмассовый атомный ледокол «Ленин ». Я играл с ним постоянно, даже когда мылся в ванной. Там ледокол, уставленный морячками, плавал со мной во льдах из мыльной пены от шампуня, который добавляла в ванну бабушка.
            Вместе с эмблемами Советской армии мы собирали пачки от сигарет. Чтобы казаться самим себе взрослыми, мы нарезали тонкие прямые ветки по длине сигарет, часть прутика зачищали перочинным ножом от коры, а часть по размеру фильтра оставляли не зачищенной. Это были наши игрушечные сигареты. Потом мы, подражая взрослым, доставали пачки от сигарет, набитые такими веточками, из карманов шорт, открывали пачки, доставали самодельные сигареты и клали их в рот, изображая, что мы курим.
Иногда мы изображали себя пьяными. Тогда мы в обнимку, руками за плечи, ходили, качаясь по поселку и орали песни, подражая взрослым пьяницам.
Один раз кто-то из старших ребят стащил у взрослых порнографические фотографии. Хвастаясь, он нам показывал их, объясняя, как, по его мнению, происходит любовь между мужчиной и женщиной. Став взрослым, я понял, что его рассказ был обильно приукрашен его вымыслами, но на тот момент этот рассказ и просмотр вызвали у меня отвращение.
             Страсть к коллекционированию военных знаков различия однажды толкнула нас с Лёшей на проникновение в чужой сарай.
             Сараи в посёлке были у каждой семьи, строились они самими обитателями поселка из дерева. Сараи выстраивались за домами длинными рядами и занимали большую часть посёлка. Их крыши, покрытые толем, чернели по всему посёлку. Сараи были тем местом, где хранилось всё нужное: старые вещи, которые было жалко выбросить; большие утепленные деревянные короба с запасом картофеля на зиму; деревянные овальные бочки, стянутые кольцами, в которых солили огурцы и помидоры и квасили капусту. Иногда в конце весны старый хлам и испортившиеся остатки припасов из сараев выбрасывали на местные помойки. И поселок наполнялся запахом квашеной капусты и дымом жженой сухой листвы.
                У Лешиных соседей из армии вернулся сын. Свою солдатскую шинель он повесил во дворике сарая. Увидеть шинель можно было сквозь щели в калитке. Калитка была закрыта, а подход к ней просматривался со столика, за которым жильцы соседнего дома постоянно играли в лото.
            Свое преступление мы с Лёшей спланировали, как нам казалось, идеально. Мы залезли на крышу сараев, подошли по ней к тому месту, где висела шинель, и Лёша смотрел за играющими за столом, а я рукой вытягивал шинель на крышу сарая. Когда я вытащил шинель на крышу, мы протащили её по крыше. Так как детвора постоянно лазила по крышам сараев, это у взрослых не привлекло внимания.
            Провал был, когда мы спрыгнули с крыши сараев с шинелью и нас увидел мужик, который понял, откуда у нас эта шинель.
Лёша без шинели легко убежал, а моя любовь к военной форме не позволила мне бросить шинель, мужик быстро меня догнал и сбил с ног хорошим пинком под зад. Потом он схватил меня за ухо и чуть не оторвав мне его, потащил ко мне домой, чтобы сообщить о краже моим родителям.
            Дома, узнав о краже шинели, мама на меня накричала, ругая и обозвав вором. Я хоть и плохо понимал, что такое воровство, но знал, что это плохо. И осознание того, что для мамы я стал плохим, меня сильно испугало. Я плакал, просил прощения.
           Приведший меня мужик спросил: «Зачем ты украл шинель?»
             Плача, я пытался оправдываться и, завывая своим детским голосом, кричал: «Я её не крал, я только хотел погоны срезать».
            После разбора моего поведения меня оставили подвывать в комнате, а мама занялась своими делами на кухне. Я наорался так, что болели голосовые связки и щеки, и я мог только всхлипывать. Через какое-то время пришел демобилизовавшийся парень - хозяин шинели. Я очень испугался, что меня опять будут ругать.
            Я снова начал кукситься и просить прощения, обещая: «Я больше не буду».
            Но, к моему удивлению, парень принес срезанные со своей шинели черные погоны с двумя золотистыми лычками и буквами СА. Он протянул их мне и сказал: «На, держи, больше так не делай».
           Но так как в моем детском мозгу не было понимания, что заходить в чужие дома без спроса нельзя, то были еще случаи, когда мы залезали на чужую территорию.
           В детстве процесс преодоления заборов был нами хорошо отработан. Леша был ниже меня ростом и, если забор был высоким, я его подсаживал, он забирался на верх забора и спрыгивал с другой стороны. Я подпрыгивал, хватался руками за верх забора, подтягивался, закидывая ногу коленом на забор, взбирался наверх и тоже спрыгивал с обратной стороны.
           В основном так мы лазили на территорию детского сада-пятидневки. Там из фанеры был построен для детей самолет, внутрь которого можно было зайти и поиграть в пилота, или можно было спрыгнуть из двери самолета с высоты полуметра на землю, играя в десантника. Но эта игра обычно заканчивалась тем, что нас замечал кто-то из воспитателей, находившихся там постоянно, и выгонял обратно за забор.
           Однажды осенью мы залезли в летний детский лагерь, который к тому времени уже опустел. Забор там был высокий и сплошной, и когда летом он работал, мы слышали голоса детей, но не могли увидеть их, в отличие от других детских садов. Это возбуждало особый интерес и любопытство. Оказавшись на территории, мы обнаружили её пустой, в одном из домов было выбито стекло, и мы забрались в окно. Там в помещениях стояли кроватки и тумбочки, в одной из которых мы нашли книжку «Синяя борода», на одной из страниц которой был изображен мужчина с пышной синей бородой и девушка. Книжку мы не взяли и покинули территорию летнего лагеря таким же способом, как и пришли туда.
            Еще один случай проникновения в чужие дома мог кончиться трагично, хотя тогда я этого не понимал. На окраине Ильичевки стоял старый деревянный дом с заколоченными окнами. Территория дома была огорожена ветхим забором, сквозь дыры которого можно было пролезть без особого труда. Территория была заросшая, с некошеной травой и высокой крапивой. Дом стоял на краю оврага, тоже заросшего крапивой. Через дорогу от дома была березовая роща, куда нас водили гулять из детского сада. Девочки постоянно придумывали про этот дом страшные истории, вплоть до того, что там живет страшный мужик с топором, который кого-то убил.
            В принципе, дом и без этих ужасных рассказов одним своим видом вызывал в детском воображении необъяснимый страх. И вот однажды, в споре со старшими ребятами о нашей смелости они решили проверить, побоимся мы забраться в этот дом или нет. Я сказал, что не побоюсь, мы пошли и через лаз в заборе зашли на территорию этого дома.
           Дверь в дом была заколочена, и я забирался в него через выбитое окно веранды, заколоченное крест-накрест досками. Веранда оказалась пустой, я прошел в комнату. Там было пусто, сквозь щели между досками заколоченных окон в комнату проникали полоски солнечного света. В это время на улице раздался шум, и я услышал, как разбегаются ребята.
           Мужской голос крикнул: «А ну, вылезай!» Я испугался, поднялся по приставной лестнице на чердак и притаился. Кто-то начал стучать по входной двери, и тот же мужской голос произнес: «Выходи, я все равно тебя поймаю». Через окошко чердака я тихо вылез на крышу со стороны оврага. Я хотел сбежать незаметно от моего преследователя, но это можно было сделать только прыгнув с крыши в овраг.
           Было очень высоко, страх перед высотой и крапивой, растущей в овраге, останавливал меня, но, сделав выдох, я прыгнул с крыши. При приземлении стопы моих ног ударились о поверхность откоса оврага. Я почувствовал боль в груди, дыхание мое сбилось. Ноги начали скользить по крутому склону вниз, и я упал на спину в крапиву. Проехав немножко вниз, я остановился у дна оврага и сидел, дыша с задержками. Боль в груди постепенно уходила. Мое падение в овраг было шумным, и на этот шум прибежал мой преследователь. Это был седой мужчина. Он взял меня за руку и аккуратно отвел домой к маме и папе, при этом мои друзья, проверявшие меня на трусость, рассказывали и показывали ему, где я живу, так как я не мог ничего сказать из-за ушиба груди.
           Этот мужик, Деревяшкин Алексей Гаврилович, жил в Ильичевке давно. Говорили, что с началом Великой Отечественной войны он был старшим лейтенантом-артиллеристом. Под Минском летом 1941 года он попал в плен и был заключённым концлагеря в Германии, а после окончания войны был репатриирован и сидел в лагере, где его проверяли на сотрудничество с фашистами. По амнистии 1956 года он был освобождён, и вернулся в места, где родился и жил до войны. Соседи по каким-то причинам не горели желанием общаться с ним, и жил он особняком.      
            С той поры вид ужасного дома и рассказы про его обитателя - страшного мужика - уже не пугали меня. Но оставались другие детские страхи.
            Я боялся один находиться в комнате в полной темноте. Меня клали спать на диване, а рядом на софе спали родители, и, чтобы я не боялся в темноте, отец усыплял меня рассказами о том, как его детство проходило на Дону в немецкой оккупации, как воевал мой дед, а его отец, как он сам служил срочную службу во флоте. Это были не детские сказки, а его воспоминания.
Под его рассказы я засыпал, и мне часто снился один и тот же страшный сон.
            В этом сне я ночью выходил во двор, и в темноте доходил по тропинке до фонарного столба, что стоял у дороги на углу соседнего дома. Во сне я оказывался на дороге под фонарём. Я стоял в кругу, освещенном светом фонаря, и мысль о том, что будет там в темноте, когда я выйду из света, наводила на меня ужас.
            Страсть к кораблям возникла после рассказов отца о его флотской службе. С того времени я мечтал стать моряком. Эта страсть однажды толкнула меня на хищение социалистической собственности. В парке рядом с поселком Ильича были аттракционы-лодочки, или «русские качели». От катания на них захватывало дух. Одни отдыхающие в парке раскачивались на лодочках, другие стояли вокруг аттракциона, ожидая очереди или выпавшей из карманов катающихся мелочи. В какой-то момент аттракцион перестал работать, и все лодочки-качели с него сняли. Они лежали вдоль забора рядом с дорогой.
            В нашем детском понимании они сломались и были не нужны. В своих мечтах я представил, что лодочку-качель можно обить досками, и она станет как настоящая. Лёша меня стал отговаривать, приводя доводы, что у парка строить лодку взрослые не разрешат. Тогда я сказал, что надо оттащить её к нам во двор. И мы вытащили её на дорогу. Тащить по асфальту металлическую лодочку было тяжело, и Лёша побежал звать «кого-нибудь» на помощь. Я потащил лодку один. Я брал её за стойку, с одной стороны, руками и, откинувшись спиной назад, толкался по асфальту ногами. Лодка с металлическим скрипом двигалась по дороге к дому.
            Таща лодку от парка, я миновал улицу Победы, улицу Старых большевиков и, преодолев расстояние около ста метров, я увидел Лёшу, который вел моего отца ко мне.
             Когда они подошли, отец спросил: «Зачем она тебе?»
             Я по-детски объяснил свои планы кораблестроения и покорения на построенной лодке водных просторов пруда, который был за парком.
             Отец отругал меня в легкой форме и сказал: «Она не будет плавать, потому что тяжелая, а пруд весь глубиной по колено, и покорять его можно без плавсредств».
             Потом он подошёл к недалеко расположенному столу, за которым мужики играли в домино и о чём-то их попросил. Мужики встали из-за стола, подошли к лодочке-качелям вместе с моим отцом, подняли её и понесли на то место, откуда я её тащил. Я сильно не переживал, потому что своим детским умом догадывался, что отец прав.
             После этого случая мечты о путешествиях не оставили меня. Старшие ребята Егор и Андрей пошли учиться в первый класс, я остался в детском саду. Шестая школа, в которой учились они и в которую на следующий год должен был пойти я, была в конце улицы Ольгинской, примерно в двух с половиной километрах от поселка Ильича. Добирались туда на шестом автобусе, пять остановок. Мои товарищи предложили мне показать свою школу. И я без разрешения мамы отправился с ними путешествовать по окрестностям.
              До школы мы добирались на автобусе. Билет на проезд приобретался в салоне автобуса, где стоял кассовый аппарат. В него нужно было опустить пять копеек, после чего, вращая ручку кассового аппарата, выдвинуть один билет и оторвать его.  Контролёром в автобусе в те времена была совесть пассажира, и поэтому водитель был отгорожен от салона стеклом и не следил, кто оплатил проезд, а кто едет без билета «зайцем».
              Так мы добрались до шестой школы, у школы они встретили своего товарища, и он позвал нас к себе в гости показать свои игрушки.
Тот мальчик жил за прудом Крольчатника, и мы добирались туда сначала на автобусе, потом пешком. Рядом с Крольчатником было кладбище, куда мы с отцом ездили на могилу деда, и дорога была для меня знакомой. По пути, на тропинке в пыли, я нашёл петлицу зелёного цвета, и это вызвало у меня радость. Потом мы подошли к дому мальчика, который хотел нам показать игрушки, но мама загнала его домой, и мы не реализовали цель своего путешествия. Не очень-то и расстроившись, мы пошли в Ильичевку.
              Стоял тёплый летний вечер и начинало смеркаться. Мы по-своему спешили, и не зря. Когда мы подошли к парку и до дома оставалось уже всего  ничего, на дороге я увидел своего отца. Встреча наша была не радостной.
             Он прокричал: «Ты где шастаешь, мать места себе не находит?!»
             Отец схватил меня за руку и, рванув за собой, повёл широкими шагами к дому. Чтобы успеть за ним, мне приходилось бежать.
             Дома я увидел заплаканную маму. Она спросила, где я был, и после моего недолгого рассказа о конечных точках нашего маршрута она достала мой игрушечный ковбойский кожаный ремень с металлическими пряжками, сняла с меня шорты и сказала ложиться на софу. Я лёг на софу животом, оставляя ноги на полу.
             Мама ударила меня ремнём по попе, сказав: «Это тебе, чтобы без спроса не уходил».
            Удар был сильный, но я стерпел без звука. В тот момент в моей голове была только одна мысль, рождённая советским кинематографом. Я думал, что вырасту, и, если фашисты меня возьмут в плен и будут пытать, мне нужно будет терпеть боль и не кричать.
            Последовал второй удар, который обжёг всю попу до сильной боли. Я стерпел и промолчал.
            Мама сказала: «Ах тебе не больно?!», — и ударила ещё сильнее.
            Попа загорелась от боли. В мозгу промелькнула мысль, — «если не заору, будет и дальше бить». И я, поняв, что воспитательные цели достигнуты, заорал: «А.…. Ой, больно», и заплакал от обиды на самого себя.
           Мама испугалась и больше не стала бить. Потом она села на софу, взяла меня плачущего к себе на колени, обняла и сказала: «Сыночек, прости».
           Из всех удобств в нашем доме было отопление от котельной. В каждой комнате под широким подоконником стояли батареи. Вентили на батареях были сняты, что однажды привело меня к травме. Я, стоя на табуретке, перевалился через подоконник в окно второго этажа и смотрел, как внизу у подъезда моя старшая сестра разговаривала со школьной подругой. Я смотрел вниз и ногами раскачивал табуретку. В какой-то момент табуретка упала, и я соскочил с подоконника вниз. Когда я полетел вниз, то наткнулся подбородком на шток крана батареи. Он пробил кожу на подбородке, я заплакал, мать испугалась и сказала: «Что ты там забыл на окне?» Я пояснил, что смотрел, как сестра разговаривала с подругой, после этого почему-то попало сестре, а не мне за баловство.
            Все квартиры в домах Ильичевки были оборудованы люфт-клозетами. Он представлял собой стульчак с деревянным люком, под которым была труба, шедшая со второго этажа в выгребную яму. Нечистоты из выгребной ямы откачивались приезжавшей ассенизационной машиной, которую мы, дети, называли «говновозкой». В помещении туалета всегда были советские газеты, которые при дефиците туалетной бумаги в те времена использовались не по назначению. В тамбуре перед туалетом были полки, на которых в больших количествах стояли книги и стопки старых журналов.
             Вся семья пользовалась люфт-клозетом, и только я до самой школы ходил на горшок. Моё желание быть наравне со взрослыми заставляло меня требовать от родителей разрешить мне ходить в туалет, даже доводы родителей, что я еще маленький и могу провалиться вниз в трубу, не останавливали меня в моих требованиях. Я требовал пустить меня туда до истерики. Чтобы остановить мои детские истерики, отец брал газету, вырезал на ней ножницами круг и клал сверху на горшок. После сооружения такого туалета типа «как у взрослых» я успокаивался.
             Водоснабжение поселка Ильича осуществлялось от водонапорной башни. И по всему поселку стояли водоразборные колонки. Нам, детям, нравилось пить из-под этих колонок. Пока один из нас нажимал неподатливую ручку колонки, остальные подносили ладошки, сложенные лодочкой, к струе, бившей под хорошим напором, и наполняли их. Брызги летели во все стороны, одежда была мокрой, но все были довольны и радостны от такого развлечения.
              Основным назначением колонок было водоснабжение. И жители поселка приходили к ним с ведрами, набирали воду и несли ведра домой, чтобы наполнить рукомойники и бак с водой для питья. Когда, запыхавшийся, я прибегал с гулянки домой и просил пить, мама снимала крышку с бака с водой и эмалированной кружкой зачерпывала воду. С каким наслаждением я пил из кружки эту прохладную вкусную воду.
              Из-за отсутствия ванной по выходным наша семья ездила в соседний город Видное мыться и отвозить бельё в прачечную. Отец мылся в городской бане, а мама, я и сестра мылись у бабушки с дедушкой на квартире в ванной. Папа отвозил нас к бабушке на машине в субботу.
              Иногда, когда в пятницу папа долго задерживался вечером с работы, мама понимала, что папа придет домой пьяный. Тогда, чтобы избежать семейных скандалов, она собирала нас с сестрой, и мы добирались в Видное на автобусе и пешком.  Бабушка и дедушка жили в однокомнатной квартире в хрущевке, которую им предоставило государство для переселения из ветхого жилья.
              Бывать у бабушки с дедушкой мне нравилось по многим причинам. Дедушка и бабушка всю жизнь проработали в цехах фабрики, названной в знак солидарности с немецкими коммунистами из Союза красных фронтовиков Эрнста Тельмана «Рот Фронт». Дедушка, выйдя на пенсию, не работал, а бабушка, хоть и была на пенсии, работала вахтером в общежитии фабрики Рот Фронт на улице Ольгинской. Иногда бабушка брала меня с собой на работу, когда со мною не кому было сидеть дома.
               Общежитие было женским, и девчата приносили с работы шоколадные конфеты и ими угощали вахтеров. Бабушка привозила конфеты домой и угощала меня и сестру, поэтому «гости» у бабушки были сладкие. Бабушка в субботу ставила тесто, а в воскресенье пекла пироги с яблоками, с капустой, с мясом, с яйцами, с повидлом. Пирогов было так много, что она собирала их нам домой.
               В выходные мы ночевали у бабушки. Места было мало, поэтому я спал с бабушкой на тахте, сестра на раскладном кресле, дед спал на своем диване, а маме, если она оставалась, стелили на полу перину. Было уютно, и мне нравилось засыпать под тикание бабушкиных часов, лай собак в соседней деревне Жуковке. Я слушал эти приятные звуки, погруженный в тусклый свет луны, слегка наполнявший темноту комнаты, смотрел на потолок, по которому изредка пробегал свет от фар проезжавших мимо автомобилей, мои глаза слипались от желания спать, и я видел сон, который преследовал меня каждый раз.
               В моем детском сне я поднимался с кровати, выходил на лестничную клетку и начинал спускаться по лестнице вниз. Я доходил до площадки второго этажа, и мой взгляд упирался в круглый след, оставленный ведром с краской, поставленным на пол при строительстве дома. В этот момент сна мне становилось страшно, и я проваливался в глубокий сон. Иногда мне становилось страшно, и я шел дальше, выходил из подъезда и, понимая, что обладаю способностью летать, толкался ногами и летел вдоль бабушкиного дома.
              У бабушки была швейная машинка, и я уговорил её пришить мне на рубашку петлицы. Бабушка отдала мне свой красный пролетарский платок, дала ножницы и сказала: «На, вырезай, какие они должны быть».
              Я стал вырезать петлицы в форме ромба, такие, какие видел в кино. Но тут вмешался дедушка и сказал, что красноармейцы носили другие петлицы.
              Он нарисовал вытянутый треугольник и сказал: «Они были такие».
              У нас с дедом завязался диалог.
              «Дедушка, а в каких войсках ты служил?»
              «Я служил в войсках ОГПУ», — ответил дед.
              «Дедушка, а тебя приемам борьбы учили? Покажешь прием?»
               Дед встал с дивана, взял как винтовку свою клюшку, с которой постоянно ходил, и сказал: «Коротким коли», — и быстрым движением направил свою клюшку вперед. Потом он сказал: «Длинным коли», — и опять быстрым движением направил свою клюшку вперед, но с небольшим вышагиванием.
               Я стал протестовать: «Это не те приемы, борцы борются по-другому».
               «Так колют врага штыком, а других я не знаю», — ответил дед.
               Дед знал только одну военную песню, которую научил петь меня. Это была песня «Там, вдали, за рекой…», Кооля Николая Мартыновича, служившего в войсках ОГПУ. И я своим детским голоском подпевал деду:
                «Там вдали, за рекой,
                Зажигались огни,
В небе ясном заря догорала.
                Сотня юных бойцов
                Из буденовских войск
                На разведку в поля поскакала».
                Бабушка на швейной машинке пристрочила к рубашке красные петлицы. Я надел детскую шапку-буденовку со звездой, рубашку с петлицами и стал играть в войну.
                Однажды отец расспросил деда о службе в ОГПУ, а я сидел, играл и слушал их разговор.
              Из рассказа дедушки Кузи я узнал, что он был из многодетной крестьянской семьи, жившей в деревне Злобино Каширского уезда. Молодым ходил по деревням и зарабатывал на хлеб тем, что работал плотником.
              Дед вспоминал, что их привозили охранять места, где грузовики целиком загружали людьми и увозили в неизвестном направлении. Он рассказывал, что охранял эшелоны с хлебом, вывозимым из голодающих местностей. Голодающие люди, несмотря на охрану эшелона с продовольствием, пытались тайком проникнуть в вагоны за хлебом. Дед рассказал о случае, когда он сделал вид, что не заметил, как голодающие вытащили из вагона мешок с зерном. Для меня тогда было непонятно, почему он, часовой, не стал стрелять в ворующих зерно.
             Дедушка Кузя рассказал, как ездил с комиссаром арестовывать командира Красной армии. Его поставили у дома охранять подъезд. Через некоторое время в подъезде раздалась стрельба, и из подъезда выскочил командир Красной армии. Дед выстрелил из винтовки вверх, но беглец не отреагировал. В это время из подъезда выбежал комиссар, обругал деда за то, что тот медлит, и выстрелом из нагана застрелил беглеца.
              Тогда мне было непонятно, почему комиссар стрелял в командира Красной армии. Я спросил об этом деда. Дед ответил кратко: «Командир был врагом народа».
             О войне дед рассказывал так: «Воевал я три дня. Нас привезли на фронт, начали стрелять «Катюши», и мы с криком «За родину, за Сталина» побежали в атаку. Рядом был взрыв, меня оглушило, и я потерял сознание. Я, красноармеец 1-й гвардейской мотострелковой дивизии, был сильно контужен. Когда пришел в сознание, я стоял на поле, и в ушах был сильный шум». Потом он говорил, что его отправили в госпиталь, где военврач его комиссовал из-за контузии. Контузия не прошла просто для деда, и он лечился в психиатрической больнице. После лечения дед вернулся на кондитерскую фабрику «Рот Фронт», где они готовили сухпайки для фронта.
 О том, какой рацион питания был в годы войны, он вспоминал, что пили морковный чай, в который клали маленький кусочек сахарина , и чай становился приторным. Основной рацион питания составляла картошка. Картошку начинали сажать, как только сходил снег, и можно было копать огород. Для посадки картошку разрезали на кусочки так, чтобы на каждом кусочке был глазок. Иногда в рацион попадала селедка, которая и во время войны и после войны оставалась основным деликатесным блюдом. Кузьма Васильевич до смерти питался скромно, и любил повторять: «Щи да каша – пища наша».
Об участии в войне воспоминания дедушки Кузьмы были довольно скудные, жил он скромно и льготами не пользовался. В середине восьмидесятых годов, родители упросили его встать в очередь на машину как ветерана войны. Тогда, после визита в военкомат, родители были удивлены тем, что там дед с боёв под Наро-Фоминском в 1941 году числился убитым. Оказалось, что деда в числе раненых и пропавших без вести внесли в списки безвозвратных потерь из-за отсутствия записей в соответствующих документах. И так как в военкомате до 1985 года не было подтверждения, что он был ранен, а не убит, то в очередь на машину его не поставили.   
             У дедушки было много медалей, и на праздники он доставал их, протирал и показывал мне. Показывал золотые часы с кожаным ремешком, на которых была круглая пластмассовая фотография космонавта Юрия Гагарина. Доставал одеколон, мазал им себе шею и немножко мазал меня. Он позволял мне надевать свои медали на рубашку. На моей детской рубашке не оставалось свободного места, и так я ходил по комнате. Потом он убирал их обратно в коробочку из синего бархата и клал обратно в тумбочку. Сам дед медали никогда не носил.
              Это было на девятое мая, когда дед разрешил мне надеть на улицу его медаль. Тогда дед сказал: «Пусть люди знают, что у меня есть медали».
              Мы пошли с ним гулять, и я ходил по улице с одной его медалью на груди. Это не понравилось ни мне, ни ему.
              Знакомые бабульки спрашивали деда: «Что-то мало медалей навоевал?»
              Дед оправдывался: «Другие не поместились».
              А мне было стыдно, что я не надел все дедушкины медали.
              Но одна незнакомая женщина сказала мне: «Сними, это дедова медаль, а не твоя».
             После этого мне стало совсем не по себе, и я потащил деда домой.
             Мои игры с медалями закончились плохо. Я попросил у бабушки её медаль «За победу над Германией» на неделю поиграть. Сам думал, что отнесу её в детский сад показать и похвастаться. Мама была против, но бабушка сказала: «Пусть берет».
             Медаль я отнес в детский сад, и там показал детям. Потом, когда я вечером гулял с ребятами во дворе, они сказали, что за водокачкой рисует художник. Мы побежали смотреть. Художник стоял у мольберта и что-то рисовал карандашом.
             Я спросил: «Дяденька художник, а ты сможешь меня нарисовать?»
             Он положил сверху белый лист бумаги и начал рисовать меня. Когда он закончил рисунок, он показал его мне. Рисунок был сделан карандашом, и я был похож на себя.
            «А вы мне его отдадите?», — спросил я художника.
             Он сказал: «Еще рано, мне его нужно доделать».
             Я показал ему бабушкину медаль со словами: «А у меня вот что есть».
             Художник очень добрым голосом спросил у меня: «А ты можешь дать мне эту медаль? У меня есть знакомый, он потерял такую же. Я ему только покажу и потом тебе отдам».
             Я не хотел отдавать ему медаль, но как будто под гипнозом нехотя протянул её ему. Больше этот художник не появлялся на Ильичевке.
В лице этого художника я познакомился с советским андеграундом и до сих пор согласен с Никитой Хрущевым, давшим таким художникам правильное определение в сравнительной форме .
             Когда прошла неделя и мама спросила, где бабушкина медаль, я рассказал эту историю с художником. Отец расспрашивал меня, как выглядел этот художник, потащил на то место, где он меня рисовал, но там никого не было. Родители меня ругали, и я страшно боялся, что моя любимая бабушка меня больше не будет любить.
           Реакция бабушки была в мою пользу: «Не надо его ругать, я сама ему дала медаль. Он маленький, его обманули».
           Только одна бабушкина подруга, с которой они сидели обычно на лавочке во дворе, после этого случая строго меня спросила: «Ну как же так ты бабушкину медаль отдал кому-то?»
           Мне было очень стыдно, и я прижался к бабушке и сильно её обнял, пытаясь спрятаться от всех.
           Во всех семьях Советского Союза были ветераны войны. Так, в соседнем доме жила женщина, Любовь Тимофеевна, у которой в семье все мужчины были ветеранами Великой Отечественной войны. Дед Любови Тимофеевны, красноармеец Копылов Василий Гавриилович, ушёл на войну из Дегтянского района, Тамбовской области. На войне он работал под непрекращающимся огнем противника, не покидал поле боя, пока полностью не выполнял задание, за что был награжден медалью «За боевые заслуги». Её отец, Копылов Тимофей, вернулся с войны с тяжелым ранением в голову. Его брат, лейтенант Копылов Никита, воевал командиром стрелкового взвода, неоднократно получал ранения. В 1944 году в боях на Карельском перешейке севернее Выборга он со своим взводом отражал контратаки финнов и, штурмуя высоту, обойдя противника, первым ворвался в расположение врага и вынудил противника отступить. За это он был удостоен ордена Красной звезды, но в том бою лейтенант Копылов потерял ногу. Зная от близких о войне, все граждане Советского Союза хотели мира. 
            Во многих советских семьях были те, кто не вернулся с той войны. Так в моей семье с войны не вернулся брат моей бабушки - красноармеец Колоколов Евгений Васильевич. В 1941 году он ушел на оборону Москвы в народном ополчении. До конца войны родные о нём ничего не знали, а после войны родственники получили похоронку на него, и долгие годы не могли найти его могилу. После окончания войны жители села Холмец обнаружили санитарное захоронение добровольцев-москвичей и похоронили их в братской могиле в центре села. На северо-западной окраине Ржевского выступа они приняли боевое крещение и погибли в ожесточенных боях за село Холмец. В числе этих добровольцев-москвичей был рядовой Колоколов Евгений Васильевич, но бабушка до конца своей жизни не узнает о месте его захоронения.
            Мы с бабушкой часто ходили на детскую площадку за её домом, где были качели, карусель, разные лестницы и песочница. В песочнице обычно все дети играли вместе. Там я познакомился с дочерью Любови Тимофеевны. Её дочка мне понравилась. Девочка лепила куличики. Я сел играть рядом с ней и взял её формочку, чтобы слепить куличик. Девочка заплакала и, завывая, с ревом пошла жаловаться маме: «Мама, он мне играть мешает». Я не понял, почему она расплакалась и на что жалуется, но в этот момент мне перестали нравиться и она, и её формочка. Когда я повзрослею и буду наблюдать, как моя супруга жадничает, я буду вспоминать ту девочку. В такие моменты у меня будет пропадать интерес к супруге.
               У бабушки с дедушкой по соседству жили две девочки-школьницы Алла и Света. Они были намного старше меня, но любили играть со мной. Они приходили к бабушке домой, и мы играли в санитарок. Я изображал раненого красноармейца, а они бинтовали меня, делали уколы игрушечными шприцами и поили меня из игрушечных чашек. Еще в доме бабушки жила девочка-негритянка. Эта девочка, дитя Фестиваля молодежи, мне очень нравилась, и с ней мы играли на улице, когда бабушка водила меня гулять.
             Первые мои рисунки в виде незакономерно и бесконечно вьющихся спиралей, наносимых на лист бумаги карандашом, которые бабушка называла «каля-маля», не уступали полотнам Виктора Казарина. В своих «каля-маля», как и известные художники, я использовал эмоционально заряженные образы и очень выразительный подход к живописи, впоследствии названный искусствоведами неоэкспрессионизмом.
            С трехлетнего возраста я стал ходить в детский сад. Привычка играть дома и постоянно находиться с мамой или бабушкой сделала первый мой день в детском саду пыткой. Мы с мамой поднялись на крыльцо детского сада и вошли на веранду. На улице шел дождь, на веранде было много незнакомых детей и незнакомая тетя в белом халате, которая цепко взяла меня за руку.
            Мама, сказав, что скоро меня заберёт, торопливо ушла. И я весь день сидел и ждал, когда придёт мама. В моем понимании «скоро» означало, что мама должна была прийти с минуты на минуту. Но мама не приходила, и я спрашивал воспитательницу в белом халате: «Когда за мной придёт мама?»
            Калитка детского сада располагалась примерно метрах в ста от угла дома, в котором я жил. На первых порах меня отводили в сад мама или старшая сестра, и передавали воспитателю. Но со временем, если мама опаздывала на работу или если сестра опаздывала в школу, в детский сад я шёл самостоятельно и из-за этого ощущал некую важность.
            Распорядок дня в детском саду начинался с завтрака, потом была прогулка. На прогулках нас выводили во двор, и мы там играли кто во что горазд. Зимой лепили из снега крепости и снеговиков, а летом играли в песок, катались на качелях. В жаркую погоду летом нас выстраивали по парам, и мы шли гулять в соседнюю березовую рощу.
            Мы беззаботно гуляли по опушке леса, окрашенной летом в пастельные тона, на фоне изящных берёзок, создававших декорации в стиле рококо.
            А иногда летом нам организовывали солнечные ванны, и мы, раздевшись, сидели десять минут в одних трусах на солнце, потом няня немножко поливала нас из лейки и вытирала вафельным полотенцем. Зимой, весной и осенью в первой половине дня мы в основном занимались в помещении детского сада. Мы рисовали, лепили из пластилина, вырезали из бумаги новогодние игрушки, иногда приходила женщина, которая играла на пианино, и мы разучивали песенку.

У дороги чибис, у дороги чибис,
Он кричит, волнуется, чудак:
«Ах, скажите, чьи вы, ах, скажите, чьи вы
И зачем, зачем идёте вы сюда?»
«Ах, скажите, чьи вы, ах, скажите, чьи вы
И зачем, зачем идёте вы сюда?»

              После занятий или после прогулки был обед. Блюдо, которое вызывало у меня отвращение и рвотные рефлексы, был суп с клёцками. Его почти всегда давали на обед, и выпивая жижу, я оставлял клёцки и гущу в тарелке. Самым обожаемым моим блюдом была селедка с картофельным пюре. На тарелку клали небольшой кусочек селедки, картофельное пюре, посыпанное нарезанным зеленым луком, и дольку свежего огурца.
             После обеда начинался тихий час, в который обычно все дети спали. Я засыпал, смотря на бесформенную раскраску занавески как на картину, спонтанно созданную художником в стиле сюрреалистического автоматизма. Она, используя хаотичные процессы, словно стремилась проникнуть в моё подсознание, воспроизводя образы моих сновидений.
            После тихого часа дети полдничали и, в зависимости от погоды, шли на прогулку или играли в помещении. Обычно в вечернее время воспитательница читала нам книжку, и мы её слушали.
            В детстве меня окружали книги издательства «Детгиз» с иллюстрациями художника Владимира Конашевича. Тогда я познакомился с творчеством Чуковского, Маршака, Михалкова. Но эти фамилии в том возрасте мне ничего не говорили, так как моим воображением овладевали герои их стихотворений, и я запоминал Айболита, рассеянного с улицы Бассейной и дядю Стёпу - милиционера.
           Дядю Стёпу - милиционера невозможно было не запомнить, так как это был человек, который вместе с бабаем наводил на меня ужас. Всякий раз, когда родители не хотели делать того, что я хотел, я начинал плакать, манипулируя их чувствами. Они говорили: «Будешь плакать - отдам тебя милиционеру» или «отдам тебя бабаю». Я не понимал, кто такой бабай, а когда спрашивал родителей, то они говорили: «Когда отдам - узнаешь». Понятие «бабай» было недосягаемо ни для их, ни для моего сознания. Более доступным был образ советского милиционера, которого одновременно и уважали, и побаивались, несмотря на то, что он был вооружен только взглядом и словом.
            Но в детском саду мы не только слушали сказки и стишки, мы хором учили стихи, по несколько раз повторяя:
Мама спит, она устала...
Ну и я играть не стала!
Я волчка не завожу,
А уселась и сижу.
Не шумят мои игрушки,
Тихо в комнате пустой.
А по маминой подушке
Луч крадётся золотой...
              Это стихотворение поэтессы Елены Благининой «Мама спит, она устала...» мы учили в детском саду, чтобы поздравить маму с праздником восьмого марта.
               Готовясь к праздникам, мы разучивали танцы, песни, стихи. К празднику «Великой Октябрьской социалистической революции» в детском саду готовили утренник, посвященный народам Советского Союза. Мне выдали черкеску с газырями, и я по-детски учился танцевать лезгинку, чтобы на утреннике представить народ Грузии. Однажды на каком-то из утренников я рассказывал о профессии водителя автопоезда, показывая большой игрушечный автопоезд и делая акцент на то, что автопоезд перевозит много хлеба. Один Новый год мне дали костюм зайчика, и я с другими детьми танцевал в хороводе танец маленьких зайчат.
               Время после полдника в детском саду было самым долгожданным, это было время ожидания, когда тебя заберут домой из сада. Сколько было радости и веселья, когда за нами приходили мамы! Мы бежали навстречу маме, обнимали её за ногу и тянули за руку со словами «пошли домой», пока она терпеливо разговаривала с воспитательницей.
               Среди детей в моей группе были два мальчика старше меня на два года. Их звали Андрей и Егор. Они считались самыми сильными, и девочки любили задевать самолюбие других мальчиков, подразумевая, что они слабаки. Однажды Андрей похвастался, что папа водит его заниматься классической борьбой. После этого он стал сильно задираться к другим детям. Я страшно ему завидовал. Мне тоже хотелось быть сильным и заниматься борьбой.
              Я попросил отца отдать меня заниматься борьбой в местный клуб «Орленок». Мы приехали в клуб «Орленок», и поднялись на балкон поговорить с тренером. На ковре в трико боролись мальчишки. Я смотрел на них с восторгом. Но когда отец поговорил с тренером и узнал, что занятия проходят в то время, когда он и мама работают, вопрос о моих занятиях борьбой отпал. Я пытался упрашивать родителей, но мне говорили, что Андрея водит бабушка, а тебя водить некому. Я привел довод, что меня может водить старшая сестра, но оказалось, что и она в это время не может. Так в детстве не исполнилось мое желание. Но это желание пропало само собой, когда я стал лидером среди детей в детском саду.
               Однажды на крыльце детского сада собрались Андрей, Егор и я. Андрей начал на меня задираться, встал напротив и, показывая, что он сильный, стал демонстрировать мне бицепс. На это я ответил: «Ну и что». Андрей сказал: «Ты слабак и меня не поборешь». В моей голове молнией промелькнула идея побороть его, и я быстро обхватил его туловище под руками и, повернувшись в пол оборота, свалил его на крыльцо, оказавшись сидя на нём сверху. Я взял руками его запястья и прижал их к полу.
               Егор громко произнес: «Всё, на лопатках», а девочки, стоявшие рядом с крыльцом, побежали громко рассказывать о том, что я положил Андрея на лопатки, и теперь я самый сильный. После этого случая дети в детском саду разделились на две группы, которые при играх в войну противостояли между собой. В одной из этих групп меня выбрали командиром. Так, благодаря силе, я стал заводилой у группы детей в отдельно взятом детском саду.
             Ко мне тянулись мальчишки, отвергнутые другой группой детей, и две девочки. Одна из них была толстая Наташа, которую дети из противостоящей нам группы дразнили «теткой». Другая – худая высокая Оксана, общительная, добрая и непонятно по каким причинам игравшая с нами.
             Когда девочки играют с мальчиками в войну, то помимо роли санитарок они начинают навязывать игру в дочки-матери. Так у нас встал вопрос о том, кто из девочек будет в роли жены, а кто из них будет в роли дочери.
            Мальчишки настаивали на том, чтобы в наших играх толстая Наташа была в роли моей жены, а Оксана - в роли дочери. Но Оксана мне больше нравилась в роли жены, и я на распределении ролей сказал: «Жених на свадьбе носит невесту на руках, а Наташу я не смогу поднять». Этот аргумент заставил всех детей принять мой выбор, и мы начали играть в свадьбу, на которой я носил Оксану на руках.
             Как-то зимой я посмотрел фильм про войну и подумал, что для игры в войну зимой можно рыть окопы в снегу. На следующий день в детском саду все дети на прогулке рыли в снегу окопы вдоль забора. Окопы не получились глубокими, и игра незаметно перешла в постройку снежных крепостей. Дети, противостоявшие нам, строили крепость из маленьких комков снега, делая лопатками поверхность стен ровной и красивой. Но их крепость получилась с одной тонкой стеной и стояла посреди открытого участка игровой площадки.
             Мы катали здоровенные комья снега, выставляли их так, что между забором и толстой стеной из комьев снега было узкое убежище. Крепость получалась некрасивой и корявой, но с толстыми стенами и закрытая со всех сторон. Когда мы заканчивали строительство крепости, наши противники подбежали к нам и начали кидаться в нас снежками. Мы укрылись за толстыми стенами и ответили им тем же. Когда они побежали к своей крепости, я скомандовал: «В атаку». И мы понеслись за нашими противниками, кидаясь снежками в их спины. Они не смогли укрыться в своей крепости, так как кто-то из наших мальчишек навалился на их крепость и разрушил её.
             Наши противники пошли жаловаться воспитателю, что мы сломали их крепость и не даем им играть. После этого я попал в немилость к воспитателю, и стал числиться заводилой хулиганов.
              Весной в детском саду на игровой площадке муж одной воспитательницы построил из дерева корабль. Корабль был как настоящий. У него были борта, надстройка и рубка. На крыше рубки стояла мачта, высота до крыши рубки была больше роста взрослого человека. Когда корабль был готов, его покрасили в салатовый цвет. И пока краска сохла, нам не разрешали к нему подходить.
              Во время постройки корабля моя воспитательница Тамара Васильевна жаловалась моей маме на мое плохое поведение. Мама по дороге из сада каждый день воспитывала меня, и я решил стать послушным мальчиком. В саду я перестал бегать и играть с детьми. Я сидел на лавке рядом с воспитательницей и няней, слушал их разговоры и смотрел, как идет постройка и покраска корабля. Так я провел целых три дня. В какое-то время воспитательница забеспокоилась, не заболел ли я, но измерив температуру, убедилась, что я здоров. На ее вопрос, почему я не играю с другими детьми, я сказал: «Хочу быть послушным мальчиком».
              На третий день Тамара Васильевна похвалила меня перед моей мамой, сказав, что я исправился и стал послушным. На следующий день на прогулке я также сидел рядом с Тамарой Васильевной и смотрел, как дети начали играть на построенном корабле. К Тамаре Васильевне подошла няня, и они начали о чем-то разговаривать. Я не слушал их разговора, но Тамара Васильевна сказала мне: «Нечего слушать, о чем тетки разговаривают, иди играй со всеми».
              После этих слов вся моя энергия, накопившаяся за три дня, решила вырваться наружу и развеять скуку, сопровождавшую меня эти три дня. Я подошел к борту корабля с той стороны, откуда меня было не видно воспитательнице. Взобравшись на борт корабля, я поднялся на надстройку, а затем на крышу рубки. И с высоты в полтора роста взрослого человека я прыгнул к лавке, на которой сидели воспитательница и няня. Приземлившись, я встал с чувством гордости за свою смелость и увидел очумевшее лицо воспитательницы. Она с яростью схватила меня за руку и одернула. После чего с криком начала меня отчитывать, но было поздно, потому что задуманное мною было сделано.
              Премьера фильма «Обыкновенное чудо» состоялась в первый день 1979 года, в нем звучала песня «Волшебника» на музыку Геннадия Гладкова и слова Юлия Кима.
Приходит день, приходит час,
приходит миг, приходит срок —
и рвётся связь.
Кипит гранит, пылает лёд,
и легкий пух сбивает с ног —
что за напасть?
Вдруг зацветает трын-трава,
вдруг соловьём поёт сова,
и даже тоненькую нить
не в состоянье разрубить
стальной клинок!
              Фильм мне очень понравился. Наверное, потому что он был сказкой, хотя и для взрослых. Для детей тогда была телепередача «В гостях у сказки», которую вела Валентина Леонтьева. В передаче показывали детские фильмы-сказки.
               4 марта 1979 года родители отправились «на голосование» и взяли меня с собой. Мы прошли до Вокзальной улицы, где напротив ресторана стояла деревянная изба. На углу избы развевался красный флаг Союза Советских Социалистических Республик. Мы поднялись на крыльцо и вошли в избу. Там во всю стену на красном кумаче висел какой-то лозунг, под ним был портрет Ленина, у стены стояло красное знамя и урна, обшитая красным бархатом. Сбоку у окон стояли столы, за которыми сидели люди. Какой-то мужчина протянул папе и маме бюллетени, и они, подойдя к красной урне, опустили бюллетени в щель. Так я в первый и последний раз в жизни увидел, как проходят выборы в Верховный Совет СССР.
             Не понимая того, с 1977 года я был гражданином СССР. 7 октября 1977 года Верховный Совет СССР принял «Конституцию развитого социализма», названную в народе «Брежневской конституцией». Эта конституция в своей преамбуле заявила, что Советская власть осуществила глубочайшие социально-экономические преобразования, навсегда покончила с эксплуатацией человека человеком, с классовыми антагонизмами и национальной враждой. Она провозглашала переход от диктатуры трудящихся к общенародному государству. Так как оба моих родителя были гражданами СССР, то согласно четырнадцатой статье этой конституции я являлся гражданином СССР.
             Брежневская конституция дала права, которыми я буду пользоваться даже когда СССР фактически уже перестанет существовать. Благодаря ей я буду обеспечиваться бесплатной квалифицированной медицинской помощью, моя семья будет бесплатно обеспечена квартирой. Следуя «Манифесту коммунистической партии» Карла Маркса, Брежневская конституция закрепила: в сорок пятой статье право граждан СССР на бесплатное образование всех уровней, от начального до высшего; а в шестидесятой статье - обязанность каждого способного к труду гражданина – добросовестный труд.
             Конституция подчёркивала, что рабство в СССР запрещено, а принудительный труд и работорговля уголовно преследуются. Реализуя своё право на труд в последний год существования СССР, я начну свою трудовую деятельность в соответствии с призванием, способностями и профессиональной подготовкой.
             В декабре 1979 года я шёл по улице с отцом, и он сказал, что, наверное, будет война. Все мои представления о войне были связаны с первой серией шедшего тогда на экранах телевизоров художественного фильма «Как закалялась сталь», где красноармейцы в буденовках с шашками наголо стремительно мчались в кавалерийскую атаку, и со словами песни из этого кинофильма.

Я всё смогу, Я клятвы не нарушу.
Своим дыханьем землю обогрею...
Ты только прикажи, и я не струшу,
Товарищ Время, товарищ Время!

             В моём детском воображении промелькнула мысль, что отец может пойти воевать, и ему выдадут военную форму. Я спросил: «Папа, а тебя возьмут на войну?» Отец сказал: «Наверное нет, у меня будет бронь». Я не понимал, что такое бронь, но представлял своего отца в шинели, с офицерскими погонами. Тогда я сказал: «Плохо, а то после войны ты бы отдал мне свои погоны».
             Я понятия не имел, что Политбюро ЦК КПСС решило ввести советские войска на территорию Афганистана, и только через девять лет в день моего рождения последнее подразделение Советской армии покинет Кабул. В советском обществе Афганская война негласно замалчивалась, да так, что только в тринадцать лет я услышу во дворе под гитару исполнение в афганском варианте переделанной народом песни Николая Петрова, погибшего в бою на Даманском:
Рыдает мать, и, словно тень, стоит отец,
Ведь он для них еще по-прежнему юнец.
А сколько их, не сделав в жизни первый шаг,
Домой пришли в солдатских цинковых гробах.
            Я спрошу отца: «А правда, что мы воюем в Афганистане?»
            Отец подтвердит: «Да».
            «А почему они приходят домой в цинковых гробах?», спрошу я его.
           «Чтобы сохранить тело погибшего от разложения во время перевозки», скажет отец.

Глава 4

Расставаться с детским садом мне не хотелось, но в 1979 году я пошёл в первый класс. Мне купили ранец и набор для первоклассника. Родители проводили меня до школы, вручили длинный букет гладиолусов и отправили на линейку, посвящённую первому сентября.
После линейки начался урок, на котором моя первая учительница, Галина Петровна, раздала нам по листу рисовальной бумаги и попросила: «Нарисуйте цветными карандашами солнечный день».
Я нарисовал зеленую траву, круглое жёлтое солнышко в небе и облачко голубым карандашом. Эта картина показалась мне пустой и скучной, и я, проявляя инициативу, нарисовал чёрными красками танк. К времени моего первого школьного творчества, благодаря бабушке, я уже знал буквы. Этот факт не давал мне покоя. Я решил показать своей учительнице, что могу составлять слова. Поверх танка, во всё белое небо, я написал чёрным карандашом, как выяснилось потом, с ошибками: «Пагебаю но не сдаюсь».
Как ни странно, учительница не обратила внимания на мой шедевр, собрала все рисунки и сказала: «Я отдам вам их на выпускном вечере в десятом классе».
Так закончился мой первый школьный день. В первом классе учиться мне было не сложно. Мы познакомились с одноклассниками и на переменах устраивали потасовки с «кучей малой». В одной из таких потасовок я разбил стекло у картины в раме, висевшей в рекреации, и отцу пришлось покупать стекло и вставлять его в раму.
 После этого в рекреации появился дежурный с повязкой, который следил, чтобы мы ходили по кругу в зале рекреации или стояли около стены и не баловались. Это способствовало детальному изучению живописи, так как все стены в рекреации были увешаны репродукциями картин, таких как «Домашнее задание» Владимира Серова, «Утро» Татьяны Яблонской, «Опять двойка» и «Прибыл на каникулы» Фёдора Решетникова, «Алёнушка» Виктора Васнецова, «Запорожцы» Ильи Репина.
Картина в стиле социалистического реализма «Прибыл на каникулы» Фёдора Решетникова подсказала мне, что детей берут в военные суворовские училища. Я начал доставать отца вопросами, с какого возраста берут в Суворовское училище. Отец сказал, что после восьмого класса и только тех, кто учится на пятерки.
Я спросил его: «А почему тогда на картине мальчик с меня ростом в военной форме?»
Отец уточнил: «На какой картине?», - и после сказал: «Я узнаю и скажу тебе». Несколько дней я не отставал от отца с вопросом, когда он узнает, и наконец отец сказал:
«Такое было раньше после войны, сейчас маленьких детей в суворовские училища не берут».
              Премьера телефильма «Тот самый Мюнхгаузен» состоялась в 1980 году на Центральном телевидении СССР. Фильм запомнился музыкальной композицией «Лестница в небо» Алексея Рыбникова. Под эту композицию главный герой, роль которого исполнял Олег Янковский, вёл диалог со слугой:
- Томас, ступай домой, готовь ужин. Когда я вернусь, пусть будет 6 часов.
- 6 вечера или утра?
- 6 дня!...... Я понял, в чем ваша беда - вы слишком серьезны. Умное лицо — это еще не признак ума, господа. Все глупости на земле делаются именно с этим выражением лица. Улыбайтесь, господа! Улыбайтесь!!
               На зимние каникулы меня отправили в гости к бабушке Маше, отцовой маме. Она жила в Балашихе со старшей дочерью и взрослой внучкой. Три взрослые женщины жили в двухкомнатной квартире, в условиях железной дисциплины. Эти зимние каникулы мне не понравились. Меня постоянно заставляли читать книжки, гулять я не ходил. Один раз я сходил с отцовой сестрой к ней на работу. И один раз её дочь сводила меня в кинотеатр на фильм «Приключения Али-Бабы и сорока разбойников».
               Но было одно событие на тех каникулах, которое заставило меня понять, что за принятые решения надо отвечать. В один из обедов мы ели лапшу. Она была несолёная. Я посетовал на это, и мне сказали: «Возьми и посоли».
              Я взял столовую ложку и из баловства зачерпнул ею соль. Мне сказали: «Ты сейчас пересолишь и не будешь есть».
              Я ответил: «Съем всё», - и опустил ложку с солью в лапшу.
              Соли было так много, что она вся не растворилась. Я попробовал лапшу и сплюнул её обратно в тарелку.
              «Я не буду её есть», — сказал я.
               Мне заметили: «Ты обещал съесть всю тарелку, и пока ты не съешь всё, из-за стола не выйдешь».
               Я попытался выйти из-за стола, но меня вернули обратно. Я начал, давясь, есть пересоленную лапшу. Когда в тарелке осталась одна ложка, смешанная с кристаллами соли, мне сказали достаточно, и выпустили из-за стола. Больше я никогда в жизни не играл с едой и не экспериментировал с солью.
               Зимой в школах обычно проходила игра «Зарница». Но так как мы были маленькие, то среди первых классов провели только строевой смотр. Нам купили гюйсы , мы сами сделали бескозырки из бумаги. С учителем физкультуры мы выучили несколько строевых перестроений, а с учителем музыки - песню на стихи австрийского поэта Рудольфа Грейнца «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг». На строевом смотре мы продемонстрировали свои навыки хождения строем, и на этом наша игра «Зарница» закончилась.
                После зарницы нас приняли в октябрята, и мы стали носить на школьных пиджачках октябрятские звёздочки.
                Однажды Галина Петровна сказала, что нужно принести из дома свою любимую игрушку. «Все игрушки, что мы соберём в классе, потом отправят детям Никарагуа, где идёт гражданская война», - говорила Галина Петровна, - «Далеко, в центральной Америке, в стране Никарагуа свершилась Сандинистская революция, и сейчас там идёт гражданская война Сандинистского фронта национального освобождения с диктаторским режимом Самосы. А вы, октябрята, не должны оставаться в стороне и должны помогать своим сверстникам».
                Несмотря на всю агитацию, отдавать любимых солдатиков, пусть и найденных на помойках Ильичёвки, мне не хотелось. Среди моих игрушек была инерционная игрушка «Божья коровка», которая приводилась в движение, если потянуть за кольцо с ниточкой. Эта пластмассовая игрушка занимала много места и была мне не интересна. И эту игрушку я решил передать никарагуанским детям.
                Весной мы с классом отправились в лес в поход. Каждый из дома принёс бутерброды, варёные яйца и сырую картошку, которую предполагалось запекать в костре. Когда мы пришли на большую поляну в лесу, где предполагалось разводить костёр, все дети пошли собирать сухие ветки для костра. В этом лесу я раньше бывал с отцом. Он там заготавливал дубовые веники для бани. А ещё я знал, что недалеко оттуда есть заросший пруд.
                Я решил похвастаться перед товарищем, что умею плавать, и хотел это ему продемонстрировать. Мы незаметно удалились в лес по направлению к автомобильной дороге и долго шли по дороге до пруда. Когда мы дошли, я спустился в воду, но пруд оказался совсем заросшим, и плавать в нём было неприятно. Я вылез, и мы с товарищем пошли обратно.
                Когда мы пришли на место нашей стоянки в лесу, она оказалась пустой. Там был затушенный костёр, в котором лежало раздавленное яйцо. Не успели мы подумать, как будем искать дорогу из леса, как нас нашли взрослые из родительского комитета и отвели в школу. В школе нас встретила грозная Галина Петровна и отвела к директору. Директор отчитала нас и пригрозила, что выгонит нас из октябрят. Я не на шутку был напуган такими угрозами директора школы. Но впереди было лето и каникулы. Поэтому вскоре я забыл о своих неприятностях.
               Близилось лето 1980 года, когда в Москве должны были пройти ХХII Летние Олимпийские игры. Галина Петровна предупредила нас, что на время Олимпиады-80 мы, дети, должны уехать из Подмосковья. Родители должны были нас отправить в пионерские лагеря или к родственникам, но ни в коем случае мы не должны были быть предоставлены самим себе во избежание неприятностей. Мои родители отправили меня на первую смену в пионерский лагерь «Алмаз», который находился под городом Руза.
                Лагерь был обыкновенным. Там было много кружков: резьба по дереву, судомодельный и авиамодельный. Нас водили купаться за пределы лагеря на речку Руза. Но самое интересное занятие в лагере было запрещённым. Лагерь располагался в местности, где в Великую Отечественную войну проходили бои. Самым интересным занятием для мальчишек были поиски стреляных гильз и осколков.
                Вожатые нас запугивали тем, что мальчик, нашедший гранату времен войны, подорвался на ней. Но дети разных возрастов собирались в шайку. Эта шайка между завтраком и обедом, когда вожатые не следили за детьми, сбегала в соседний лес. Мы перебирались через забор и по тропинке добегали до места, где купались. Там более старшие ребята, не желая делиться местами, где они ищут гильзы, уходили от нас. А мы, малышня, рыли детскими совочками на опушке леса у реки.
                Это место почему-то считалось у старших ребят неперспективным, но там я нашёл большой осколок от снаряда и целый ржавый патрон. Так продолжалось до тех пор, пока одна честная девочка не раскрыла нашу тайну вожатым. Нас поймали, отчитали и велели больше так не делать.
               Один раз в лагерь приехали родители и забрали меня на целый день. Тогда мы ездили на Рузское море купаться.
                В конце смены в лагере была проведена игра «Зарница». Всех детей поделили на «зелёных» и «синих», по цвету погон. Я был на стороне «зелёных» и у нас было знамя Кубы, у «синих» - знамя Аргентины. Знамена были спрятаны в лесу, где мы рыли гильзы, и охранялись. Часть игроков выполняла роль охраны знамени, другая часть игроков искала знамя противника. Та команда, которая первой найдёт знамя, выигрывала. Если у игрока срывали погоны, он выходил из игры и должен был вернуться к своему флагу.
              Хорошо зная местность, нам с товарищами не стоило труда выйти к знамени противника, но мы нарвались на девочек команды «синих», которые играли нечестно. Они вывернули футболки с нашитыми погонами наизнанку и надели на себя. Получалось, что их погоны были прикрыты футболками, а наши погоны были наружу. Они по одному срывали у нас погоны, но мы изловчились повырывать у них погоны из-под футболок, что вызвало у них недовольство тем, что мы лезем им под одежду. Но так или иначе знамя было найдено, и они проиграли.
            Летом 1980 года мы с мамой сходили в кинотеатр на премьеру фильма «Пираты ХХ века». Когда мы шли из кинотеатра домой, из открытых окон я слышал песни актёра Владимира Высоцкого, и люди говорили о его смерти. 
               После окончания первой смены мы с семьёй направились на море. По дороге на море мы встретили легкоатлетов, которые несли факел. За ними медленно ехала машина. Я спросил отца, зачем за ними едет машина. Он ответил, что там везут запасной факел на случай, если тот, который несут, потухнет.
               В этот раз родители не стали останавливаться в Чобан-кале. До этого прошёл сильный шторм, который смыл часть палаток в море. Мама испугалась этого события, и мы отправились искать новый кемпинг. Кемпинг мы нашли недалеко от Судака по дороге в Солнечную долину. Он назывался «Капсель» и находился между мысом Меганом и горой Алчак.
              Стоянка Капсель находилась на возвышенности и была огорожена бетонным ограждением высотой около метра. Поверхность стоянки была покрыта утрамбованным щебнем, что при вбивании колышков при установке палатки вызывало трудности. Также по щебню было больно ходить босиком. На пляже в «Капсель» была крупная галька. В остальном все было то же, что и в Чобан-кале. Солнце, море и горы.  В этом месте мы будем останавливаться все последующие годы вплоть до моего поступления в техникум.
             До этого года я уже научился плавать, и самым радостным событием было то, что мне купили плавки. На плавках были нарисованы парусные яхты, была надпись «Таллин 80» и был пришит якорек. Я был в восторге. Другим приятным для меня моментом было то, что в местном магазине продавалась газированная вода с этикеткой «Пепси- Кола». Месяц лета прошёл в атмосфере пляжа и купания в море.
           Самое знаменательное событие августа 1980 года было на церемонии торжественного закрытия XXII летних Олимпийских игр. Тогда под песню «До свиданья, Москва» талисман игр - Олимпийский мишка, помахивая лапой, взмыл над стадионом на воздушных шарах и исчез в ночном небе. Это зрелище вызвало слёзы у многих людей.
              Когда мы вернулись из Крыма домой, мы с отцом поехали в Москву. Когда мы ехали в метро, я обратил внимание на большое количество людей в одинаковых куртках. Отец сказал мне, что это комитетчики. Я хоть и был мал, но уже знал, что хотя все и побаиваются милиции, но сама милиция побаивается КГБ.
              Когда я пошёл во второй класс, к сестре приехал свататься молодой человек Женя из Киева, с которым она познакомилась на юге. Он только что отслужил в пограничных войсках и привез с собой киевский торт. Торт был круглым и пышно украшен кремовыми цветочками, которые мне очень хотелось снять и съесть. Но мне, как и всем, отрезали кусок, который я с удовольствием съел. Женя мне нравился, но отец не дал согласия на брак, сказав, что сестре надо поступать в институт и пока рано думать о женитьбе.
              Но сестра в институт не поступила и пошла работать лаборантом в МХТИ . Там она познакомилась с Валерой, за которого быстро вышла замуж и переехала жить к нему в Москву.
              Мама стояла в очереди на квартиру. И хотя площадь нашей двухкомнатной квартиры была маленькой для четырёх человек, и она была первой в очереди, ей долгие годы не давали квартиру, объясняя это тем, что жильё дают ценным специалистам, переселяющимся из Днепропетровска, а она получит жилье в новом доме, который отстаивался на мягких почвах долгие годы. Но когда строительство этого дома было завершено, её опять захотели подвинуть в очереди на жильё. Тогда мама написала письмо Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Ильичу Брежневу, в котором жаловалась на то, что стоит в очереди на жилье больше десяти лет. Письмо спустили в ЦК ВЦСПС, и маме очень быстро в исполкоме выдали долгожданный ордер на жильё. 
              Родители занялись переездом из поселка Ильича в город. Квартиру дали трехкомнатную в девятиэтажном панельном доме. В новую квартиру по полугодовой очереди был куплен чешский мебельный гарнитур: стенка, стол и стулья, два кресла и диван. К моменту получения квартиры отец закончил строить в городе кооперативный гараж, куда из гаража Ильичёвки переехала на свою новую стоянку наша машина «Жигули».
              Двухкомнатную квартиру в Ильичёвке сдали в исполком, и туда заселили новых жильцов.
              Зимой года, когда мы переезжали из Ильичёвки, я заболел. У меня заболел правый бок и поднялась температура до сорока градусов. На скорой из школы меня доставили в больницу, где врач, ощупав живот, сказал, что у меня воспаление аппендицита. Приехала мама. Врач сообщил ей, что мне нужно удалить аппендицит, и она дала согласие на операцию.
             Я спросил у мамы: «Я могу умереть во время операции?»
             Мама сказала: «Это простая операция, и ты даже ничего не заметишь».
             Меня привезли в операционную, положили на стол под хирургической лампой, надели маску с наркозом на лицо и стали спрашивать, где я живу. Я раза два повторил свой адрес, а потом закрыл глаза и отключился. Очнулся я уже в палате с повязкой на животе. Мама сидела около кровати, на улице было темно, а в палате горел прикроватный светильник. Мама сказала, что все прошло хорошо, и она принесет мне завтра передачу. Она оставила мне книгу Александра Шарова «Мальчик одуванчик и три ключика».
             На следующий день я, пока ждал маму, прочитал эту книгу. В ней мальчик одуванчик, делая неправильный выбор, растерял друзей, любовь и совесть к концу жизни. Эта книга оказала на мою психику огромное воздействие, которое в зрелые годы будет управлять моими поступками, заставляя делать выбор в пользу других, иногда даже в ущерб своим интересам.
             Из-за операции я пропустил игру «Зарница» и большую часть занятий в школе.
               В начале 1981 года люди шептались об убийстве милиционерами сотрудника КГБ в Москве. А в апреле по телевидению показывали, как сборная СССР в Швеции выиграла Чемпионат мира по хоккею с шайбой.
           Весной меня положили в инфекционное отделение с поносом. Там я лежал, не выходя из палаты, и общался с мамой и бабушкой через окно, благо палата находилась на первом этаже.
            В инфекционном отделении со мной лежал другой мальчишка, с которым мы постоянно спорили по вопросу, кто сильнее. Наши споры привели к следующей истине: боксер сильнее борца, каратист сильнее боксера, а самбист сильнее каратиста, так как он знает приемы борьбы и карате. После мы начали спорить, кто сильнее - милиционер или солдат. Милиционер оказался сильнее солдата, потому что его учили приемам борьбы «самбо».
            И вдруг мой оппонент по спору сказал, что есть еще одна секретная борьба – джиу-джитсу. Ей учат в КГБ, и её приемы запрещено применять без надобности. Я ему не поверил, так как раньше не слышал про такую борьбу. Тогда он решил доказать мне, что не врёт, и продемонстрировал мне медленно «тайный» приём, взяв с меня слово, что я никому не расскажу, как его делать. Это был прием «рычаг руки наружу», который я вскоре применил на практике.
            В 1981 году на экранах телевизоров появился приключенческий фильм Юлия Гусмана «Не бойся, я с тобой», в котором звучала песня «Как жили мы, борясь» на музыку Полада Бюльбюль-оглы и слова Алексея Дидурова.

Нам все дано -
Поступок, мысль и речь.
И только это
В нашем мире властно.
Что значит жизнь?..
Чтоб жизнь была прекрасна,
Своею жизнью жизнь увековечь!

               Играя в своей новой комнате в игрушки, которых у меня было огромное количество, я мог посоревноваться в искусстве инсталляции с представителем московского концептуализма, художником Ильей Кабаковым, у которого тема мусора была ключевой. Мои ежедневные инсталляции к вечеру преображали физическое пространство детской комнаты и бросали вызов восприятию родителями своего окружения.
              После моего выздоровления начался май, и я начал обживаться в новых условиях. Город был намного больше Ильичёвки, и здесь люди уже друг друга не знали.
              Сначала я гулял во дворе один. За домом стояло большое дерево напротив оврага, и на нем была тарзанка. Однажды я пришел туда и начал кататься на тарзанке. Подошли трое мальчишек сверстников, и один начал меня прогонять. Его доводы сводились к следующему: «Тарзанка наша. Это мой старший брат делал. А ты иди играй к своему дому».
               В этот момент непонятное мне желание заставило меня продемонстрировать ему «тайный» прием, изученный за время нахождения в больнице.  Я подошел к нему и сказал: «Я джиу-джитсу знаю». Потом я взял его правую кисть правой рукой снизу, а левой сверху, и резко крутанул ее против часовой стрелки. Эффект от этого приема напугал меня самого. Мальчишка завизжал от боли, свалился на правый бок и покатился вниз, в овраг. Потом он встал на ноги и, плача от боли, стал кричать: «Сейчас приведу старшего брата, и тогда тебе «капец» настанет».
              Он ушел вместе с другими мальчишками. Опасаясь угрозы прихода старшего брата, который расправится со мной, у меня возникло желание убежать и скрыться дома, но какая-то неведомая сила удерживала меня от этого поступка, и я остался кататься на тарзанке. Вскоре они пришли: побитый мною мальчик и его старший брат, который был ростом выше меня вдвое.
              Его брат спросил меня: «Ты побил моего брата?»
              Я ответил утвердительно: «Да», - потом добавил: «Он первый начал меня выгонять с тарзанки».
              Побитый мальчишка вмешался: «Он джиу-джитсу знает. Он меня за руку взял, и я улетел в овраг».
              Старший брат многозначительно сказал: «Больше не трогай моего брата!», затем они развернулись и ушли.
              Расправа надо мной не состоялась, и я остался на тарзанке, охваченный каким-то приятным чувством.
              Во дворе было много детей, переехавших с семьями в новый дом. Мы все перезнакомились друг с другом и стали гулять вместе. Девочки обычно играли в классики, резинки и скакалки. Мы спонтанно рисовали мелом на асфальте, используя общественное пространство двора для самовыражения, как это делают художники в стиле стрит-арт. Мальчики катались на велосипедах, играли в мяч, но основным занятием была игра в войнушку. Для игры в войнушку мы сами делали себе оружие, при этом соревновались у кого оно лучше.
               Сначала мы делали автоматы Калашникова, вырезая их из толстой фанеры лобзиком. Но такое оружие не давало представления, попал ты в противника или нет. Поэтому следующим этапом были брызгалки. В крышках пластмассовых бутылок из-под шампуня проделывались отверстия, бутылки наполнялись водой, и мы бегали по двору, поражая друг друга водой из брызгалок.
              Иногда наши игры перемещались на соседнюю стройку. Там мы носились по недостроенным этажам, переходили по балконам без ограждений из подъезда в подъезд, с тем чтобы внезапно застать своего противника и поразить его броском «сардельки». «Сардельки» делали из длинных черных прокладок резиновых пористых уплотняющих ПРП, применявшихся на стройке для уплотнения стыков. Эти прокладки рвались на множество коротких, по ширине ладони. Они закладывались за пазуху и по карманам, и с таким запасом можно было выходить охотиться на такого же вооруженного противника.
              После этого начался бум изготовления ружей, стреляющих свернутыми из бумаги маленькими кулечками. Мы делали из доски приклад, к которому приматывалась изолентой длинная пластмассовая трубка диаметром с палец. В трубку вставлялся кулек из бумаги, после чего конец трубки вставлялся в рот и одним сильным выдохом бумажный патрон отправлялся в другого такого же стрелка.
              Стремление к новому заставляло нас таскать со стройки строительные патроны и взрывать их, нагревая спичками или ударяя по ним каблуком. Мы делали бомбочки из селитры и теннисных шариков, пугачи из велосипедных спиц и спичечной серы.
               В более старшем возрасте из велосипедных насосов и тонких трубочек мы делали духовушки с прикладами из дерева. Из них мы стреляли шариками из пластилина, а потом сырой картошкой. Духовушка тем больнее била, чем тоньше была у неё трубочка ствола. Достать тонкую трубочку было трудно, обычно их делали из антенны радиоприёмника VEF 202. Ствол у моей духовушки был толстый, и я получал от товарищей более сильные выстрелы, от которых щипало кожу. Это привело к тому, что выстрелов моей духовушки перестали бояться, и меня все расстреливали как хотели.
               Тогда я пошел на хитрость. Я закатал один шарик от подшипника в пластилин, остальные боеприпасы оставив пластилиновыми. И в очередной раз, когда мне с близкого расстояния больно засадили пулькой по ляжке, я затянул в ствол боеприпас с шариком от подшипника и выстрелил в ягодицу обидчику. Обидчик заорал, подпрыгнул от боли вверх, упал на траву и стал кататься по ней. Все ребята с недоверием посмотрели на мою духовушку и выдвинули предположение, что я стреляю не пластилином. Тогда я показал мои другие пульки, которые без труда сминались двумя пальцами в лепешку. Но недоверие ребят не прошло, и они принялись искать в траве отскочившую пулю. Таинственную пулю они не нашли, и доказательств, что я стрелял какой-то особенной пулей, не было.
               Но этот случай сыграл свою роль, и мою духовушку стали сильно побаиваться. На этом игры в духовушки в нашем дворе закончились.  Ну и в завершение всего мы все угодили в черный список к управдому из-за того, что кидали из окон верхних этажей мусор или напальчники, наполненные водой.
                Еще одной забавой того времени было катание на плотах. За нашим новым домом был заросший ряской пруд со множеством островков. С лоджии было хорошо видно, что на пруду есть сколоченные из досок плоты, и мальчишки катаются на плотах, толкаясь длинными прямыми палками. Когда отец увидел эти катания с лоджии, он сказал: «Не вздумай пойти на пруд кататься на плотах».
                Это было как руководство к действию. Когда я пошел гулять, я подкрался к пруду сквозь заросли кустарника, перепрыгнул с берега на островок, у которого стоял плот, и....  И вот я на плоту, беру длинную палку и начинаю ею толкаться от дна. Плот плывёт. А у меня детский восторг от этого приключения. И конечно же отец про это не узнает.
                После переезда родители занялись ремонтом новой квартиры, и меня отправили на каникулах в пионерский лагерь на две смены в город Ессентуки. Один проезд на поезде на Кавказ занял много дней, и я устал от ожидания конца пути. В пионерском лагере для меня не нашлось места в младшем отряде, и меня определили в отряд к старшеклассникам.
                Этот пионерский лагерь отличался тем, что каждое утро и каждый вечер нас выводили на линейку под звуки трубы и бой барабанов. Кормили в лагере хорошо. Лагерь был хорош тем, что нас возили на экскурсии. Мы ездили в Кисловодск пить нарзаны, были на озере Провал и месте дуэли Лермонтова. Мы были у горы-Кольцо и в местном краеведческом музее.
               Развлечений в самом лагере было мало. Из куска старого плинтуса я смастерил себе парусник и запускал его в карьере на территории лагеря. Другие развлечения в лагере были запрещены. Так мы залезали на высокую шелковицу у столовой и ели на ветках ягоды, пока директор лагеря не согнал нас оттуда и не запретил нам там лазить. Потом мы залезли на чердак недостроенного бассейна, где нас опять нашел директор и выгнал пинками под зад. Директора все боялись, он был суров и быстр на расправу. Но больше мы не дали ему шансов нас поймать.
              За забором пионерского лагеря с одной стороны был частный сектор, а с другой стороны текла река Подкумок и располагалось городское озеро – место отдыха местных жителей. Сначала мы с товарищем повадились лазить в сады частного сектора за ягодами и грушами. Это продолжалось, пока нас не заметил один из хозяев сада и не погнался за нами. К счастью, нам удалось быстро преодолеть забор и вернуться на территорию лагеря.
              Потом мы стали перелезать забор со стороны Подкумка. Там мы купались на городском пляже, и я нырял с пятиметровой вышки. До этого отец научил меня нырять с двухметровой вышки на Подмосковном пруду, и я хвастался перед товарищем своей смелостью.
             Там, на городском пруду, мы познакомились с местными мальчишками, и благодаря им я первый раз в жизни попробовал шашлык. Шашлык стоил рубль. Он подавался на бумажной тарелочке с нарезанными помидорами и кусочками репчатого лука. К порции шашлыка полагался стакан белого вина. Деньги на шашлык у меня были, так как мама дала в дорогу пять рублей, и бабушка с каждым письмом присылала в конверте по одному рублю. Когда шашлычник протянул мне порцию шашлыка и бумажный стакан вина, я замер в замешательстве.
                Я сказал: «Я не хочу пить вино».
                Шашлычник ответил мне: «Возьми стакан и делай с ним что хочешь, ты за него заплатил».
                Вино я отдал местным мальчишкам, и они его выпили, разделив стаканчик пополам. Но самым вкусным лакомством в Ессентуках для меня было мороженое «Щербет». Оно было в низком бумажном стаканчике малинового цвета. Когда деревянная палочка с мороженым попадала в рот, он наполнялся сладко-кисловатой палитрой вкусов ягод. Местные мальчишки проводили нас с товарищем до забора пионерского лагеря и сказали, что могут принести мне на следующий день в обед к воротам лагеря много «Щербета» если я им дам рубль.
               Мороженое «Щербет» стоило копейки, и я засомневался, нужно ли мне столько мороженого за раз. Но местные мальчишки сказали, что принесут мне сколько я попрошу и сдачу. Я заказал два стаканчика мороженого и стал ждать назначенной встречи. Но ни на следующий день, ни до конца смены этих мальчишек я больше не увидел.
                К концу второй смены лагерь мне ужасно надоел, и я ждал, когда нас повезут обратно в Москву. Там меня ждал мой новый дом и поездка с родителями на Черное море. Это был первый раз, когда мы должны были ехать без сестры, и это обещало мне, что на юге теперь я буду спать в машине (до этого в машине спала сестра). По окончании второй смены в пионерском лагере зажгли огромный костер, и на этом мои мучения были окончены.
              Поезд шел до Москвы четыре дня, и когда в Москве на перроне я увидел встречавшую меня маму, я заплакал от того, что мои мучения закончились. Мама не поняла, почему я заплакал, и заплакала тоже, вероятно, подумав, что я заплакал от радости. Это был последний раз, когда я был в пионерском лагере, последующие годы я всячески отказывался от такого проведения ценных летних дней.
            В сентябре телевидение показывало матч, в котором советские хоккеисты одержали победу над сборной Канады. Взрослые мужчины в разговорах выражали недовольство подорожанием водки, а за мясом родители ездили в Москву в Бирюлево.
              В сентябре я пошёл в третий класс в другой школе. Я сразу как-то не понравился классному руководителю, которая вела у нас все предметы, и моя успеваемость резко упала. Несмотря на мою близорукость, меня не посадили на первую парту, а надевать очки я стеснялся, опасаясь, что меня будут дразнить очкариком. Поэтому всё, что писалось на доске, я не видел, списывать соседка мне не давала, после чего я потерял интерес к учебе и скатился на тройки и двойки.
             Каждый вечер отец проверял у меня дневник и тетрадки с домашней работой по русскому языку и математике. Показывать отцу тетрадки с плохими оценками значило нарваться на наказание. Поэтому я начал вырывать листы с двойками и прятал их в нишу под письменным столом или заводил новые тетрадки. Сложнее было с дневником. Когда из дневника постоянно вырываешь листы, он становится тоньше, и отсутствие проставленных двоек и записей вызывает вопросы у учителя. Поэтому я завёл второй дневник, который я вёл, но там не было оценок. Этот дневник я показывал отцу, который удивлялся, что нам ничего не задают и не спрашивают, а второй дневник носил в школу на занятия. Тот второй дневник пестрил красными записями, вызывающими родителей в школу, и двойками.
            Постепенно ниша под письменным столом наполнилась листами доверху, а по одному из предметов в четверти классная поставила двойку.  Выставлением двойки в четверти классный руководитель не ограничилась. Она дозвонилась до мамы на её работу и вызвала её в школу по телефону. Мой обман раскрылся, и мне сильно влетело, но это не вызвало у меня рвения в учебе.
           В декабре 1981 года взрослые тихо обсуждали убийство актрисы с ограблением, после которого украденные кольца были замечены у дочери Генсека Галины Брежневой, так я впервые услышал про «дело брильянтовой мафии».
           На Новый год по телевидению показали новую кинокомедию «Чародеи», и она мне понравилась.
           1982 год начался с аварии эскалатора на станции Авиамоторной, которую взрослые в разговорах между собой называли «мясорубкой».
              Зимой я заболел, и мама взяла больничный со мной. Мне понравилось сидеть дома на больничном с мамой. Учиться не надо, играй себе в игрушки. И я решил продлить себе отдых от школы. Когда мама мерила мне температуру, я либо отлучался тайком в ванную, где совал градусник под горячую воду, либо набивал его так, чтобы он показывал высокую температуру. Таким образом нам продлили больничный ещё на одну неделю. Вторую неделю температура опять «держалась высокой».
             Мама стала беспокоиться за свою зарплату, так как больше двух недель больничный по уходу за ребёнком не оплачивали.  Врач обеспокоилась моим здоровьем и решила положить меня на обследование в больницу. Так я попал в палату педиатрического отделения, где продолжил практику симуляции температуры, но был раскрыт благодаря соседу по палате, который нажаловался медсестре, что я нагреваю градусник горячей водой. Так я стал понимать, что, когда знают двое, это уже не тайна. Причина моей болезни дошла до мамы, и она отчитала меня, заявив, что я так отстал от школьной программы, что обязательно останусь на второй год. Меня выписали из больницы, и я продолжил ходить в школу.
               С наступлением весны в марте растаял снег. И мы с товарищами стали бегать по окрестным полям и оврагам. Мы пускали в ручьях щепки-кораблики, палками срубали прошлогодний сухостой, жгли траву. Короче, пока родители были на работе, нам было чем заняться. Не терпелось, чтобы наступило лето, и можно было бы купаться. По этому поводу кто-то сказал: «Люди-моржи купаются зимой».
              Я, как всегда, похвастался: «А я умею плавать».
              Ребята меня подначили: «Давай искупайся. Потом мы тоже пойдём».
              Вода в речке Переплюйке была на ощупь холодная. Кто-то подал идею: «Если сразу нырнуть, то холода не заметишь».
              Я стал раздеваться, ребята развели костёр. Я разбежался по берегу и прыгнул солдатиком в воду. Вода обожгла меня ледяным холодом, так, как будто кожу пронзило множество колких иголок. Я быстро вынырнул, подплыл к берегу и вышел из воды. Конечно же, после меня никто из ребят в воду не пошёл. Но это давало мне ощущение того, что среди них я самый смелый.
               В начале апреля в телепередаче «Международная панорама» говорили о войне между Аргентиной и Великобританией за Фолклендские острова. Дети на переменах в школе стали играть в кубик Рубика.

Глава 5

            Прошёл год с переезда в новый дом, постепенно во дворе исчезла оставшаяся после стройки грязь, и двор начал облагораживаться. В одну из весенних суббот домоуправ собрал всех взрослых мужчин с детьми, и мы отправились в лес за молодыми деревьями. В лесу мы выкапывали молоденькие рябины и берёзки, потом несли их к нашему дому через весь проспект и сажали вдоль дорожки, ведущей от проезжей дороги к дому, и около подъездов дома. В будущем эти молодые деревья выросли, и двор дома стал зелёным, а дорожка к дому превратилась в аллею.
            Лето после третьего класса мы провели с товарищем, изучая город и его окрестности. Товарища звали Рустам, его отец был большим начальником в городе, но никаких номенклатурных закидонов ни у него, ни у его отца не было, что позволило нам просто дружить. Семья их жила в таких же условиях, как и все. Его отец на работу ездил на городском автобусе, хотя у него и была служебная машина.
            Мы ходили купаться на соседний пруд, ходили через весь город на стадион смотреть мотобол. Тем летом по телевизору шёл детский фильм «Рассказы о Кешке и его друзьях» Одесской киностудии, по сюжету которого дети собирали картинг. Все мальчишки в нашем дворе загорелись автоспортом.
             Кто-то из ребят сказал, что у автогонщиков должна быть страховка и браслет с группой крови. Я прощупал почву, как мама отнесётся к занятиям автоспортом. Я задал ей вопрос, и она сказала, что отрицательно, так как гонщики разбиваются и получают травмы.
             Тогда я в тайне от мамы подбил бабушку, чтобы она застраховала меня, и потом платила страховые взносы. Мы пошли к страховому агенту, и она оформила детское страхование на тысячу рублей. Потом мы с ребятами пошли в ДОСААФ , где нам сказали, что по возрасту мы для занятий авто и мотоспортом пока не подходим. Позже, когда мама узнала, что бабушка застраховала меня, она жутко ругалась, но, когда с наступлением моего восемнадцатилетия вся страховая сумма вернулась в семейный бюджет, родители испытали нежданную радость.
             Тем летом я стал много времени проводить в отцовском гараже. Сначала я начал по книжке изучать устройство «Жигулей» и читать, как ими управлять. Потом в старом учебнике сестры по физике отец показал мне параграф с принципом действия двигателя внутреннего сгорания, и я изучил его от корки до корки. Я ходил в гараж, чтобы ухаживать за автомобилем. Я вымыл до блеска пол в салоне, моторный отсек и багажник.
Когда мы ездили вдвоём с отцом на машине, я сидел с ним рядом на пассажирском сидении. Он говорил, когда и какую передачу включать, а я, перемещая рычаг переключения передач, втыкал на ходу передачи. Когда я стану повзрослее, он будет давать мне самому управлять «Жигулями», по пути на огород, где не было интенсивного движения и не стояли сотрудники ГАИ.
              После того как автомашина была вычищена, я стал читать старые журналы «Техника молодежи» и «Наука и жизнь». Особенно мне нравились фантастические рассказы шестидесятых годов из журнала «Техника молодежи». На каникулах в гараже я мастерил из досок свои игрушки: сначала большой парусник и подводную лодку, потом автомат Калашникова.
              Дома у нас была большая библиотека, и отец всегда хотел, чтобы я читал книги, но самое большое, на что меня хватило в детстве, -это прочитать книги: «Двенадцать стульев» и «Золотой теленок» Ильфа и Петрова, «Похождения бравого солдата Швейка» Гашека, «Четвертый позвонок» Ларни, «Виконт де Бражелон» Дюма, «Повесть о настоящем человеке» Полевого и «Севастопольская страда» Сергеева-Ценского. Более близкое знакомство с художественной литературой у меня началось на первом курсе института. А в школьные годы я больше листал книжки и смотрел картинки, поэтому самыми листаемыми книгами в доме были пятьдесят один том Большой советской энциклопедии. Она для меня была как интернет в современном обществе. Листая энциклопедию, я научился искать нужный материал для школьных докладов.
               Субботним утром я ждал передачу «АБВГДейка, которая начиналась с одноименной песни Владимира Шаинского на слова Эдуарда Успенского, передачу «Будильник» с «Утренней песней» в исполнении ВИА «Самоцветы».
               После уроков, до прихода родителей, было много времени, и я готовился к службе в армии. Эта самоподготовка заключалась в том, что я начал учиться гладить свою школьную форму. Зашивать одежду самостоятельно я уже умел к тому времени, так как бабушка научила меня этому еще до школы. А вот стирать я не умел и тогда делал первые попытки стирать с порошком и полоскать свои брюки. Тогда же по «Книге о вкусной и здоровой пище» я начал учиться варить суп и жарить картошку.
              Мои кулинарные изыскания закончились прожжённой раскалённой сковородой клеёнчатой скатертью и сгоревшей картошкой. Но сразу это родители не обнаружили, потому что на кухонном столе скатерть была сложена вдвое, и чтобы скрыть порчу, я её перевернул, сгоревшую картошку выкинул в мусоропровод, сковороду помыл, а кухню проветрил. В тот день мама, придя с работы, порадовалась за сына, попробовав сваренный им суп. Порча скатерти обнаружилась через месяц, при генеральной уборке. Я сознался в том, что произошло. Тогда мама осознала, что пока она на работе, сын может спалить дом, и запретила мне заниматься приготовлением еды.
               Но что такое запрет, когда все на работе, а ты один в квартире, и никто не может тебе препятствовать в твоих действиях, а мало того, ты не можешь препятствовать полёту твоих идей, толкающих тебя на те или иные шкодные дела, приводящие к мелким поломкам и беспорядкам. Главное было всё убрать и отремонтировать до прихода мамы. Она приходила с работы раньше отца, в пятнадцать минут шестого. Я любил свою маму, ждал её прихода, и поэтому в пять вечера я стоял на подоконнике и смотрел в окно, когда она появится на подходе к нашему дому.
              Так однажды я, стоя на подоконнике, оступился и, сохраняя равновесие, схватился за занавеску. Падая с подоконника и держа занавеску, я вырвал карниз, и он накренился одной стороной вниз. В голове молнией промелькнуло моё правило: к приходу мамы всё должно быть как было. Глаз поймал причину поломки. С накренившейся стороны карниза вырвался деревянный дюбель и развалился, а вторая сторона карниза держалась на своём шурупе. Мой мозг отреагировал пониманием того, что новый дюбель делать долго, а этот, если вставить обратно, держать не будет. Воображение представило, что отверстие можно заполнить пластилином, вставить в него поломанный дюбель с шурупом, и это, наверное, продержится до завтра. Память подсказала, что в шкафу в моей комнате лежит набор школьного пластилина, где есть пластилин зелёного цвета в цвет краски стены. И пока мама входила в подъезд и поднималась на наш этаж на лифте, я успел сбегать за пластилином, замазать им отверстие в стене и воткнуть туда дюбель с шурупом. И пока мама, щёлкая ключом, открывала дверь в квартиру, я повесил карниз на место, одернул занавеску и побежал навстречу маме, входящей после работы домой, с радостным криком: «Мама пришла!»

           С началом учебного года я перешёл в четвёртый класс, и вместо подготовки уроков после школы больше гулял на улице, шатался по окрестностям, лазал по многочисленным стройкам разрастающегося города.
           После лета на уроке русского языка нам задали написать о родственнике, с которого хочется брать пример. Я взял и в своём сочинении написал про выдуманного мною усатого парня, который сидел в автомобиле «Волга» и курил «Беломорканал». За сочинение учительница русского языка мне поставила двойку и при всём классе отчитала за то, что я хочу брать пример с человека, любящего роскошный образ жизни и с антисоциальным поведением. Это было так внезапно, и при всём классе, что у меня было ощущение, как будто я совершил преступление.
           Двойку надо было исправлять, и мне нужно было переписать сочинение, рассказав в нём о том, кто вызывает у меня восхищение. Я был подавлен, в голову ничего не приходило. Я сидел и смотрел на свою шариковую ручку. Но тут меня осенило, что этим маленьким пластмассовым предметом можно восхищаться, так как все свои мысли человек привык записывать, чертить и рисовать. Я сформулировал свою идею так, что шариковая ручка подобна волшебной палочке, взмах которой запечатлеет идеи людей на бумаге, и потом по сохранившимся записям эти идеи превращаются в предметы, такие как книги, станки, машины.
            Мои философские изыскания опять не удовлетворили учителя русского языка, и я получил вторую двойку за сочинение. При всём классе меня опять представили как бестолкового человека, который не может отличить одушевлённые предметы от неодушевлённых.
           В детстве я любил фантазировать, особенно на ночь, когда засыпал. Я представлял себя участником разных вымышленных мною событий. Но тогда учитель русского языка положила конец моим фантазиям. Я стал реже и реже предаваться мечтам. Тогда я стал на весь свой школьный период нелюбимым учеником для учителя русского языка и литературы.
           10 ноября 1982 года скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев. В стране был объявлен траур. По телевизору постоянно транслировалась классическая музыка или балет. Тогда музыка Петра Ильича Чайковского к балету «Лебединое озеро» стала ассоциироваться у всех граждан СССР с «пятилеткой пышных похорон» или «гонкой на лафетах», как народ иронично называл эту эпоху похорон Генсеков.
            Вечерами показывали фильмы про революцию и гражданскую войну. У меня было ощущение, что Брежнев умер и теперь начнётся атомная война. Масло в огонь подливала памятка по Гражданской обороне, которую положили всем жильцам дома в почтовый ящик. В ней сообщалось, как приготовить марлевую повязку, как вести себя и где прятаться при объявлении «Воздушной тревоги», что делать при атомном взрыве и как эвакуироваться из заражённой местности.
             В эти траурные дни было отменено посещение школы, и я предавался играм дома.
            После смерти Леонида Брежнева Генеральным секретарём ЦК КПСС стал председатель КГБ СССР Юрий Андропов, правление которого началось со снятия с должности министра внутренних дел Николая Щёлокова, возбуждения уголовного дела директора Московского гастронома № 1 Елисеевский и «хлопкового дела» в Узбекистане.
           Когда траур по Леониду Ильичу закончился, и страна продолжила своё мирное существование, я опять начал учиться, и отец взялся за меня всерьёз. Каждый вечер он проверял у меня уроки. Неправильно выполненные домашние задания он заставлял меня переделывать и переписывать без ошибок. Однажды я написал слово «шёл» через букву «о», и он заставил меня писать это слово подряд на трёх листах. Два с половиной листа я писал это слово правильно, но потом внимание отвлеклось на монологи из фильма «Семнадцать мгновений весны», который смотрела мама по телевизору в соседней комнате, и я написал опять с ошибкой. Отец пришёл в ярость и заставил меня переписывать это слово подряд ещё на двух листах. А в это время по телевизору звучала прелюдия из кинофильма «Семнадцать мгновений весны» «Двое в кафе» Микаэля Таривердиева. Второй лист я дописывал уже совсем уставший со слезами и соплями. После чего отец решил, что знания правописания закреплены, и я пошёл собирать портфель назавтра. Надо отметить, что на следующий день при написании слова «шёл» я долго думал, какую букву ставить и написал опять с ошибкой.
          Из-за моей плохой успеваемости учитель русского языка поставила вопрос о том, что я должен посещать продлёнку, чтобы лучше готовиться к занятиям. Группу продлённого дня вела ещё одна суровая учительница нашей школы. Это была Зинаида Дмитриевна, учитель биологии. Это была принципиальная учительница, ставившая только заслуженные оценки и заставлявшая уважать её и её предмет всех учеников. Зинаиду Дмитриевну боялись все ученики от четвёртого класса до десятого. Но мне суждено было стать для неё любимчиком.
           В четвёртом классе она у нас вела ботанику. Разбираться в строении клеток растений мне было неинтересно. На продлёнке ей удалось вызвать у нас интерес к изучению её предмета, когда в первый день она достала микроскоп и показала в нём строение клетки репчатого лука. Потом она научила выделять главное в изучаемом параграфе, понимать и запоминать это главное. Продлёнка стала для меня интересным времяпровождением.
           Я близко познакомился там со своим одноклассником Пашей Кривихиным. Его отец был известным в городе врачом, он учился на отлично, но почему-то родители его тоже отдали на продлёнку. В кабинете Зинаиды Дмитриевны было много наглядных пособий и лабораторных приборов, которые мы с Павлом любили изучать после подготовки домашнего задания. Усиленное факультативное изучение ботаники, зоологии и биологии привело к тому, что на уроках я отвечал всегда полно и показывал, что разбираюсь в «пестиках и тычинках». За это я получал пятёрки и соответственно получил в классе прозвище «ботаник» и любимчик Зюзи.
           Зюзей школьники в тайне называли Зинаиду Дмитриевну. Когда мы с Пашей изучили все приборы и наглядные пособия в кабинете Зинаиды Дмитриевны, нам стало нечем заниматься, и она достала из шкафа кинопроектор, на котором мы посмотрели все учебные фильмы, которые были у неё. Потом Зинаида Дмитриевна предложила мне сходить в фильмотеку на другой конец города и взять там фильмы по программе литературы. Я начал ходить за фильмами в фильмотеку и менять одни учебные фильмы на другие. В результате на продлёнке мы посмотрели фильм «Дубровский» и другие фильмы.
            В нашей школе был военрук капитан третьего ранга Антон Стефанович. Он факультативно вёл кружок судомоделирования, авиамоделирования и юных моряков. Когда я поправил свою успеваемость по большинству предметов, Зинаида Дмитриевна разрешила мне посещать факультативные занятия у Антона Стефановича.
            Занятия в клубе юных моряков у нас закончились быстро. Мы выучили названия всех морей, которые окружают СССР, потом выучили флажный семафор и научились как настоящие сигнальщики передавать сообщения флажками. Потом мы выучили азбуку Морзе, но на этом у Антона Стефановича интерес к нашему обучению морскому делу пропал, и мы начали строить модели катамарана, который потом запускали в пруду, и подводной лодки, которая приводилась в движение винтом, вращаемым резинкой венгерки, и даже погружавшейся под воду.
            С авиамоделированием было сложнее.
            Купить наборы для авиамоделирования можно было только в Москве, куда я в четвертом классе ездил из Подмосковья уже самостоятельно. Сестра моей бабушки, баба Маруся, работала уборщицей в военторге. Она часто передавала бабушке продуктовые наборы, какие-то дефицитные вещи и вещи от ее внука, из которых он вырос, и которые я обычно донашивал. Несколько раз я ездил в Московский военторг со своей бабушкой и запомнил дорогу.
             Военторг был для меня как Дисней для детей последующих поколений. На четвертом этаже продавалась военная форма, погоны и знаки различия. Там я увидел все эмблемы, какие только были в Советской армии и Военно-морском флоте Советского Союза. Там по моей просьбе баба Маруся покупала погоны, которые мне продавцы не продавали, так как я был маленький и не был военным.
            Но самыми притягательными объектами моего вожделения были модели пожарного катера и парусной яхты, которые сверкали блестящими деталями на освещенной светом витрине. Цена у них кусалась для нашей семьи, мне оставалось только любоваться их красивыми формами. Моя семья могла позволить купить мне модели-копии склеивающихся военных кораблей, которых я собрал штуки три.
            Как-то раз бабушка не могла поехать к бабе Марусе за тем, что та для нее собрала, и моя бабушка попросила съездить меня в военторг самостоятельно. Тогда я съездил в Москву в первый раз самостоятельно, и после этого уже ездил один по заданию бабушки. Конечно, моя мама была долго не в курсе этих событий, и это около двух лет оставалось нашей с бабушкой тайной. Там в военторге на деньги, которые давала бабушка, я купил модели самолетов Як-50 и МИГ-3, а потом пластиковую модель большой парусной яхты.
            Во второй четверти нас торжественно приняли в пионеры. Я купил в книжном магазине пионерский галстук и отдал классному руководителю. В назначенный день нас отвезли в Москву на Красную площадь, где нам повязали пионерские галстуки и сфотографировали всем классом напротив собора Василия Блаженного. День был пасмурный, и какого-то торжественного момента я не ощутил. После этого я стал ходить в школу с обязательными атрибутами школьного туалета – пионерским галстуком и в пионерской рубашке.
          В феврале 1983 года родители обсуждали начавшиеся рейды, направленные на выявление «прогульщиков», и хвалили Юрия Андропова. А я смотрел телепередачу «Служу Советскому Союзу», где показывали общевойсковые учения стран Варшавского договора «Дружба-83» и мечтал о службе в армии.
         Весной умерла от рака Лиза, сестра отца, и отец забрал свою маму из Балашихи к нам. У бабушки Маши был склероз, она не узнавала родных и плохо понимала, где находится. Её поселили в мою комнату, так как там не было балкона, а меня переселили в комнату с балконом. После того как бабушка Маша пару раз ушла на улицу и потерялась там, и мы с родителями бегали искали её по городу, отец врезал во входную дверь замок, который не открывался изнутри квартиры.
          Но заболевание бабушки прогрессировало, и она начала справлять нужду не в туалете, а в своей комнате и коридоре. Отец стал запирать её в комнате до вечера, оставляя ей там еду в термосе и горшок. Моя мама, любившая чистоту и порядок, была в шоке от происходящего. Так бабушка прожила у нас год, и мама начала просить отца устроить её в дом престарелых. Отец, понимая маму, отдал бабушку Машу в дом престарелых, и по воскресеньям ходил её туда навещать.
          Через полгода в доме престарелых бабушка Маша умерла. Похоронили её рядом с моим дедом. Отец очень переживал смерть своей мамы. После её смерти пошла череда поминок, когда собирались все родственники. Одних я знал, других видел впервые. Я очень любил, когда приезжала сестра отца Оля. Она работала в издательстве и всегда привозила мне детские книжки про войну. Еще я любил двоюродного брата отца, дядю Вову, который был ветераном войны.
          Иногда я ездил в Москву на Бауманскую к сестре. У неё родился сын, мой племянник, и мне было интересно с ним общаться, когда мне это позволяли. Однажды в более старшем возрасте мы с мамой оставались с племянником сидеть на Новый год, когда сестра с мужем ездили к кому-то в гости. Когда сестра приезжала к нам в город, я катал его на раме велосипеда, пока не упал вместе с ним. Племянник тогда даже не ушибся, но испугался и нажаловался бабушке Тане. Бабушка не ругала меня, я приревновал его к бабушке и перестал катать на своём велосипеде.
          Муж моей сестры был яхтсменом и капитаном яхты с названием «Тортила». Дома у них было много журналов «Катера и яхты», и я, когда бывал у них, любил их разглядывать. Летом после четвертого класса я просил Валеру взять меня покататься на яхту. После долгих уговоров он повез меня на Клязьминское водохранилище в яхт-клуб «Буревестник», где стояла его крейсерская яхта с названием «Тортила» польской постройки.
          Вечером в пятницу мы заночевали на яхте, а с утра отправились в плавание по Клязьминскому водохранилищу под мотором до Пансионата. Там он пожарил картошку с грибами, заправил её сметаной. Я ел такое блюдо впервые, и мне оно показалось божественно вкусным.
Вечером мы взяли на борт двух его знакомых пассажиров и покатались по водохранилищу под парусами. Он объяснял мне, как яхта ходит галсами, и управлял ею, сидя на румпеле. А я при смене галсов заводил шкоты стакселя на лебедки и перекидывал парус с одного борта на другой. Я был счастлив, что управляю настоящей яхтой.
           Еще в мои обязанности входило при подходе к берегу спрыгивать на берег и крепить носовой швартов за дерево на берегу. На следующий день мы возвращались в яхт-клуб. Всё водохранилище пестрило парусами разных яхт, от маленьких до больших. Мимо пролетали ракеты на подводных крыльях и проходили прогулочные теплоходы. Когда мы подходили к яхт-клубу к причалу Валера попросил закрепить носовой швартов на причале. Я не дослушал его до конца, взял конец и прыгнул в воду, подплыл к причалу, взобрался на него и закрепил швартов за рым морским узлом штык со шлагом. Оказалось, что так делать в яхт-клубе запрещено, и Валера отругал меня за мой поступок, сказав, что больше меня брать с собой не будет, на что я очень расстроился.
            Когда я пошел в пятый класс в школе, поменялся военрук. Новый военрук был общевойсковой полковник, и у него сразу не заладились отношения со старшеклассниками, которые ходили к нему на уроки. Было видно, что человек любил командовать, а среди старшеклассников было много неформалов, которые не хотели быть его солдатиками.
Тогда он нашел великолепный выход из ситуации, чтобы поднять свой авторитет и пристыдить старшеклассников. На каждой перемене он стелил в рекреации на третьем этаже на пол брезент, клал два учебных автомата Калашникова и магазины с учебными патронами. Все желающие ученики от четвертого класса и до выпускного могли прийти и поучаствовать в его военных играх.
             По условиям упражнения ученик должен был на брезенте сделать неполную разборку и сборку автомата Калашникова, затем по его команде «К бою» снарядить магазин десятью учебными патронами и на брезенте изготовиться к стрельбе из положения лежа. По его команде «Огонь» ученик снимал автомат с предохранителя и, отводя затвор в заднее положение, опустошал магазин. На этом упражнение считалось законченным.
           На переменах стали выстраиваться очереди из учеников четвёртого и пятого классов, чтобы выполнить это упражнение, а если повезёт, то дважды за перемену. Мальчишки были в восторге от этой игры. Постепенно эта военная игра стала привлекать внимание учеников старших классов, очереди становились длиннее, и у школьников появился интерес к начальной военной подготовке.
          Вообще тогда мальчишкам было свойственно стремиться стать сильными и мужественными. Стали появляться статьи в журнале «Вокруг света» про японское карате и шпионов-ниндзя, что вызвало в мальчишечьей среде огромный интерес к таинственным ниндзя и бурные обсуждения японских единоборств. Два брата, Ярик и Дима, принесли в школу самоучитель по борьбе самбо, и мы начали пытаться изучать приёмы: бросок через бедро и подсечка сбоку. Мы стали бороться между собой. Приёмы борьбы печатали в журнале «Наука и жизнь», и я самостоятельно изучил, как делать бросок через себя с упором ноги в живот. Это дало мне преимущество перед товарищами, когда мы боролись.
           В моём классе был мальчик Вадик, который ходил в клуб «Орленок» заниматься борьбой дзюдо. Он узнал о моих попытках изучать приёмы борьбы и предложил прийти записаться в спортивную секцию дзюдо. Я последовал его совету, и к концу сентября пришёл в секцию дзюдо. Я был выше всех своих сверстников на голову и этим привлёк внимание тренера. Он строил на меня большие планы, как он сказал мне спустя несколько лет, когда мы встретимся с ним на соревнованиях в обществе «Трудовые резервы», где я буду выступать в соревнованиях по боксу, а он привезёт борцов. Ну, а в те осенние дни мы начали с общефизической подготовки, гимнастики и отрабатывали самостраховку при падениях.
          Ещё он устраивал бои, когда все ребята-новички одевали боксёрские перчатки, разбивались на группы и трое нападали на одного. В одном из таких боёв я, отбиваясь от противника, обнаружил, что кто-то со спины пропустил свои очень сильные руки под моими и начал бить меня по голове. Я вырвался вперёд, обернулся и увидел тренера. Тренер поучительно заметил, что надо быть внимательным, и мы продолжили бои. Я был возмущён нападением на меня тренера со спины, считал это нечестным, и горел желанием отомстить.
           И вот шанс представился. Он напал со спины так же на моего товарища-новичка, и когда он принялся наносить ему удары по голове, я подбежал к нему сзади, просунул свои руки ему подмышками и стал, что есть силы, бить его по подбородку. Тренер был намного сильнее и отбросил меня резким движением. Я видел, как он рассвирепел, но сдержал свою агрессию. Он методично сказал мне, что нападать на тренера нельзя, и в наказание бросил меня три раза через спину, так что я понял - человек может отбить себе части тела от проведённого броска, если вовремя не сгруппируется.
           После этого занятия тренер объявил, что месяц тренировок окончен, мы должны начинать разучивать броски и нам будут нужны кимоно. Он сказал, что мы должны принести деньги на кимоно, которое стоило десять рублей. Я озвучил дома стоимость кимоно родителям. Десять рублей были для семьи в те годы огромными деньгами, и родители мне категорически отказали. На этом мои занятия дзюдо закончились, и я стал опять ходить на продлёнку.
            С пятого класса у нас началось слесарное дело по трудовому обучению. Первым изделием, которое мы вытачивали напильником, была чертилка по металлу, которая имела вид стержня, один конец которого был загнут кольцом, а другой был заточен конусом под углом 45 градусов. Работать с напильником по металлу у меня точно не получалось, и когда я точил свою заготовку, понял, что ровный конус у меня не получается. К тому же вместо сорока пяти градусов я делал конус под углом градусов двадцать.
                Когда я понял, что заготовка запорота, мое воображение представило этот острый предмет как наконечник стрелы. Я быстро доработал напильником четыре грани у этого наконечника, и он получился достаточно острым и четырёхгранным. Затем я проточил канавку по окружности стержня, и у наконечника стрелы появились два шипа. В момент, когда я стал любоваться красотой моего изделия, сзади раздался крик: «Ты что, ох..ел?! Заточку делаешь?» Сзади меня стоял учитель труда и тоже «любовался» моим творением, но только с офигевшим выражением лица и широко выпученными глазами.
            Потом он разжал тиски, взял мою стрелу и рявкнул мне через плечо: «Дневник на стол!» Я достал из сумки дневник и поплелся за учителем. Подойдя к столу, учитель бросил мою стрелу в мусорный бак, открыл мой дневник и влепил туда двойку с красной надписью, что я делал на трудах заточку. Пока он был занят моим дневником, я незаметно вытащил из бака свою стрелу-заточку и положил в карман халата. Потом я забрал у учителя дневник с двойкой и, сделав печальное выражение лица, поплелся к своему верстаку, с одним желанием - быстрее переложить стрелу-заточку из кармана халата за пояс штанов под рубашку.
             И только я дошел до верстака и исполнил задуманное, учитель посмотрел в бак и увидел, что там нет заточки. Он крикнул мне: «Ты что, бандитом хочешь стать?», подошел ко мне, потрогал карманы халата и распахнул его. Но ни в карманах, ни под халатом он заточки не увидел, так как она надежно была спрятана за поясом под рубахой. Он проверил содержимое моего портфеля и, не обнаружив там заточки, спросил: «Куда ты дел заточку?». Я испуганно ответил: «Я её не брал». Он заорал: «А кто тогда брал?» Я скромно пропищал: «Не знаю». Учитель сказал привести родителей в школу и оставил меня в покое.
             После визита родителей в школу они узнали про заточку, и мне пришлось дома её прятать. Я её прятал в щель под плинтусом за моим канцелярским столом. Но потом, в результате изготовления на уроках труда по столярному делу стамесок, у заточки появилась деревянная рукоятка, усиленная металлическим кольцом. В довершение всего я натянул на рукоятку обрезок старой велосипедной камеры, чтобы деревянная ручка не рассыпалась от ударов.
             Заточка получилась уникальной. Изображая из себя метателя ножей, я запустил её в ковер и обнаружил, что она воткнулась. Я метнул её в ковер еще несколько раз, и каждый раз она втыкалась в ковер, висевший на стене. После меня осенило: а что за ковром? Я поднял ковер и увидел, что стена за ковром, покрытая обоями, была вся в следах от пробоев острым предметом. Меня взяла паника, что родители будут ругать, но я подумал, что пока они не снимут ковер, они этого не увидят, а сам я им об этом не скажу. А так как стена была уже испорчена, я продолжил тренироваться втыкать заточку броском в стену, а ворс ковра позволял мне скрывать следы тренировок.
             После этих тренировок я во дворе стал самым лучшим метателем ножей в забор соседней стройки. Моей заточке завидовали все ребята во дворе. Но было одно «но». С рукояткой она была громоздкой и не вмещалась под плинтусом. Я начал её прятать в ящике со столярным инструментом, где она лежит до сих пор.
            Однажды заточка случайно нанесла ущерб чешскому столу из гарнитура. Пока родителей не было дома, я ходил по комнате и жонглировал ею. И о ужас! Я не поймал заточку, и она воткнулась в поверхность стола. До прихода мамы оставалось около двух часов. Я вынул заточку из стола. В полировке стола осталась выемка, да к тому же она пробила поверхность стола цвета красного мореного дуба до белой древесины. Я начал искать решение, как скрыть дефект, и решение пришло. Я взял морилку в шкафу туалета и аккуратно ваткой покрасил белую выемку. Цвет получился немного темнее цвета стола, но из-за своих маленьких размеров пятно не бросалось в глаза. Оставалось как-то убрать выемку. В этом мне помог паркетный лак, который оставался еще с ремонта перед заселением в квартиру. Я аккуратно гвоздем накапал лака в выемку на столе, пока заполнение не получилось в уровень с полировкой стола. Стол выглядел как из магазина, только небольшое пятнышко более темного цвета напоминало о повреждении. К приходу мамы все опять стало «как было». Хоть лак к её приходу и не совсем засох, но стол она не трогала и ничего не заметила.
           Моё творчество на стене под ковром обнаружится только через несколько лет, когда родители задумают переклеивать обои в моей комнате, но за давностью лет и грядущим ремонтом мне не попадет. В тот ремонт отец найдет и заточку в инструменте, но подумает, что это какая-то дедова стамеска, и ему понравится продалбливать ею отверстия в дереве и стенах под дюбеля.
            Однажды на продленку пришел тренер по фехтованию, набиравший себе будущих спортсменов. Занятия проходили в спортзале нашей школы, и Зинаида Дмитриевна сказала нам: идите, кто хочет, позанимайтесь, все равно большую часть времени ничего не делаете. Так я стал ходить в секцию фехтования.
             Сначала, когда мы изучали стойку, как держать шпагу, и как двигаться, занятия были скучными. Но через две недели мы начали изучать уколы с шагом и выпадом, и тренер стал проводить учебные поединки. Тогда занятия мне стали нравиться, да к тому же за спортивную амуницию денег не просили, а выдали нам шпагу, в которой я клеем БФ проклеил провода от наконечника шпаги до розетки, маску, нагрудник, бандаж и чехол, похожий на чехол от гитары, в который убиралась вся амуниция и шпага.
             Фехтованием в городе дети занимались массово, и когда я шел на тренировку в другую школу или в ДК, я узнавал фехтовальщиков по их неизменной ноше, чехлу с амуницией. Через два месяца тренировок прошел чемпионат города по фехтованию среди юношей. Я прошел отборочный тур со скрипом и вышел в четвертьфинал.
             Тренер распекал меня за нерешительность: «Что ты ходишь туда-сюда с ним, увидел открытое место, закрой глаза и коли с выпадом». Он показал мне, как делать перевод, и добавил: «Не жди. Перевод, закрой глаза, укол с выпадом». Следующие поединки я, следуя его советам, выиграл. Меня радовали загорание зеленой лампочки, зуммер сигнала и фраза судьи «туше».
В полуфинал попали восемь человек со мной вместе. Среди них были и разрядники, и даже кандидат в мастера спорта.
             В полуфинале я одержал техническую победу. Следуя наставлениям тренера, я так увлекся закрыванием глаз, что сделал перевод и выпад на средней дистанции, при этом противник двинулся мне навстречу. Наконечник шпаги прорвал ветхий рукав нагрудника, ударил противника в незащищенную руку. Кнопка шпаги содрала кожу на сгибе руки, и у моего противника пошла кровь. Поединок остановили для оказания медицинской помощи, а мне присудили техническую победу.
            Я вышел в финал, но там быстро проиграл более опытным спортсменам. Но в этих соревнованиях я занял шестое место и получил первый юношеский разряд по фехтованию.
            Потом я стал ездить на соревнования в другие города и показывал неплохой результат. Но отзанимавшись год фехтованием, я его брошу, потому что наступит возраст, с которого берут в ДОСААФ, и товарищи подобьют меня наконец записаться в секцию картинга.
             В 1984 году все смотрели зимние Олимпийские игры в Сараево, где СССР уступил первое место ГДР. В начале февраля 1984 года скончался Генеральный секретарь ЦК КПСС Андропов, и новым Генсеком стал Константин Черненко.
             В пятом классе была самая интересная игра «Зарница» за все годы в школе. Меня назначили разведчиком, и я учил топографические знаки, чтобы перед игрой отвечать на вопросы военрука. Во время игры нас отвели в овраг за школой, где ученики, выбранные снайперами, поражали из духовых ружей надувные шарики. Потом нам устроили полосу препятствий, и мы ползли под сеткой по снегу, за которой солдат из шефской воинской части запустил дымовую шашку, и мы, надев респираторы, бежали через дым.
             Потом меня вызвали как разведчика, показали заброшенный полуразвалившийся дом и сказали, что там прячется старшеклассник-диверсант, и мне и еще троим ребятам надо осмотреть дом и найти его. Второй этаж дома был разрушен, и мы вошли в развалины первого этажа. На полу лежали горы мусора, и помещение казалось пустым. Но меня привлекла одна ниша за дверью, которая во всю высоту помещения была прикрыта листом ветхой фанеры и была незаметна в полумраке помещения. Я подошел к этой нише и ударил ногой по листу фанеры. Лист фанеры сместился в глубину ниши, и из-за фанеры раздался крик ругательства. Так был найден диверсант.
Зарница завершилась штурмом горы, с уклоном в шестьдесят градусов, да еще покрытой снегом, укатанным санками, и скользкой. Наверху после штурма нас ожидали старшеклассники, которые скидывали нас с горы, и мы катились вниз, пока учителя не объявили, что игра окончена.
              Зимой этого года была годовщина смерти моей бабушки - мамы моего отца. Отец с мамой были в ссоре, вплоть до того, что питались отдельно. Шли постоянные разговоры о разводе, но на развод никто подавать не хотел. Отец завел на моё имя сберегательную книжку и клал туда каждый месяц четверть своей зарплаты. В связи с такими обстоятельствами на годовые поминки я и отец поехали в Гривно к двоюродному брату отца, дяде Володе.
             Я с раннего детства любил ездить к дяде Володе. Он был водителем и любил показывать мне медведя с капота своего списанного грузовика ЯАЗ-200, на шее которого красовалась повешенная на цепочке медаль «За отвагу». Он любил говорить, что это он его наградил за то, что тот всю жизнь тяжести возил. Другие свои награды он мне не показывал и сам их никогда не надевал. Дядя Вова был ветераном войны. В глубокой старости на городском параде его спросила какая-то бабушка с полной грудью наград: «А что, у вас совсем наград нет?», — на что дядя Вова ей ответил: «Конечно, есть. Дома килограмма три лежит».
            Дядя Вова, будучи подростком, дважды убегал на фронт. Первый раз его вернули домой. Тогда мама, Юлия Васильевна, поругала его, но этим дело не кончилось. Второй побег на фронт дяди Володи был удачным. В 1941 году ему было 12 лет, и он приписал себе один год, чтобы его не отправили обратно. Позже, после окончания войны, это вызвало путаницу в документах и неудобства для него самого.
          О войне дядя Володя, в силу природной скромности, рассказывать не любил. Его рассказов о войне я слышал всего два: в одном он рассказывал, что его, пацана, переодевали в гражданскую одежду и посылали за линию фронта разведывать немецкие позиции; в другом, отвечая на мой вопрос, сколько фашистов он убил, дядя Вова сказал, что он лично никого не убивал, но его однажды чуть не лишил жизни здоровенный немецкий солдат, когда во время боёв за Прагу он со старшими товарищами выполнял задание на крыше одного из домов. Дядя Вова не заметил, как немецкий солдат подкрался сзади и приставил нож к его горлу. Тогда его старшие товарищи застрелили этого немца.
           О том, где он воевал, рассказ был следующего содержания: «Нас сажали на машины и возили от одного места к другому месту боёв, я был молодым и всё не помню».
         Спустя много лет, когда я повзрослел, я спросил у дяди Вовы: «Твоего дедушку репрессировала советская власть! Это не мешало тебе воевать за СССР?» Его ответ был, как всегда, прост и мудр: «Тогда у всех были одинаковые судьбы, я, как учил меня дедушка, всегда слушал своих старших товарищей и делал то, что они просили».
         Начав войну на Стремиловском рубеже обороны Москвы в ополчении, он стал воспитанником-разведчиком 104-го стрелкового полка. В 1943 году, немного побыв в Орловском суворовском военном училище в городе Елец, опять убежал на фронт. Войну дядя Вова окончил старшим разведчиком 169 миномётного полка и был уволен в запас как подлежащий призыву в Советскую Армию.
         По рассказам отца, мне было известно об одном случае с дядей Вовой. После войны, будучи призванным в Советскую Армию, дядя Вова прибыл в военкомат. На построение дядя Вова надел награды. Молодой офицер, увидев награды, сказал Владимиру: «Люди за них кровь проливали, а ты нацепил». Дядя Вова никого в жизни не бил, а офицер тогда его ударил из личной неприязни. И потом, что бы он ни говорил, всё не нравилось этому офицеру. Сознание дяди Вовы помутилось, и он вмазал по лицу обидчику, за что оказался в дисбате, а потом пошёл служить в Военно-морской флот. Военную службу дядя Вова проходил в морском радиоотряде № 4 ОСНАЗ Краснознаменного Тихоокеанского флота старшим матросом-фотолаборантом.
         Демобилизовавшись, дядя Вова окончил Московский техникум по автоэксплуатации. После окончания техникума он некоторое время работал в ГАИ и принимал экзамены на водительские права. С каждым выпуском он вписывал в ведомость себя и получал новые водительские права. Так у него накопилась толстая стопка водительских прав.
          Однажды он управлял автомобилем, и его остановил инспектор. На просьбу инспектора предъявить водительские права дядя Вова решил пошутить. Он достал всю стопку своих водительских прав и, удерживая её, раскрыл как карты большим пальцем левой руки по полукругу. Инспектор оказался тоже шутником, забрал у него всю стопку водительских прав и сказал: «Заберёшь у начальника ГАИ». На следующий день начальник ГАИ вернул ему один экземпляр водительских прав, запретил впредь вписывать себя в каждую экзаменационную ведомость, и дядя Вова уволился из ГАИ.
           После дядя Вова всю свою жизнь работал водителем. Он долго не мог жениться из-за отсутствия своего жилья. Он стоял в очереди на жильё, но жилья ему не давали. Когда очередной раз его сняли с очереди на жильё, он сдал свой партийный билет и вышел из членов КПСС. Потом он стал шабашить  и купил себе кооперативную квартиру, куда мы и ездили в гости.
            Гости у дяди Вовы на тех поминках, как и всегда, закончились долгим застольем, под конец которого отец и дядя Вова до ночи пели песню «Я был батальонный разведчик, а он писаришка штабной, я был за Россию ответчик, а он спал с моею женой». На следующий день они похмелились и, возвращаясь домой, отец поскользнётся и упадет на железный штырь. Врачи поставят отцу диагноз компрессионный перелом позвоночника. Он год будет болеть, при этом пролежит горизонтально полгода. Мама будет ходить к нему в больницу и ухаживать за ним. Другую половину года он будет делать гимнастику и разрабатывать позвоночник. После этого случая он надолго завяжет с алкоголем, и это хорошо отразится на жизни нашей семьи.
            Весною того года я начну прогуливать школу. В один из выходных я заночую у бабушки, уют её квартиры и мягкая перина так напомнят мне моё раннее детство, что я решу продлить выходные и пропущу три дня занятий в школе. Я буду обманывать маму, говоря, что хожу в школу от бабушки, а сам буду днём гулять по городу. Через три дня обман вскроется, и маму вызовут в школу со мной. Нам с ней расскажут, что меня могут поставить на учёт в детской комнате милиции, это меня напугает не на шутку, и я пообещаю больше так не делать.
             Но это будет не последний мой плохой поступок в этом году. Я возьму в библиотеке книги, которые испорчу, и за которые маме придётся заплатить в трёхкратном размере.
            Но самый плохой поступок будет на каникулах летом. Товарищи со двора позовут меня на рыбалку на пруд. Они поставят условие, что выходить надо в пять утра, и мама, конечно, будет против того, что мы пойдём одни на пруд, да ещё и в такую рань. Но я сумею её уговорить с условием, что днём, когда вернусь с пруда, я позвоню ей на работу. Так оно и произойдёт: с рыбалки мы вернёмся без рыбы, и войдя домой, я сразу наберу рабочий телефон мамы и попрошу позвать её к телефону. Когда она подойдёт, я с искажённым голосом скажу в трубку, что я утонул, и она упадет в обморок. Трубку повесят, и я сразу перезвоню, сказав, что я жив, но маму не позовут, а незнакомые люди мне скажут, чтобы я больше так не шутил.
             Вечером особо меня не ругали, но мне было так стыдно перед мамой, я ощущал себя ничтожеством и очень не любил, когда потом родители при посторонних вспоминали эту историю. Всякое напоминание этого случая давало мне ощущение, что я не нормальный человек, а простой подонок.
           В июне 1984 года по телевидению показали советский музыкальный фильм-сказку «Приключения маленького Мука», в котором звучала песня композитора Марка Минкова на стихи Юрия Энтина «Дорогою добра». Путь маленького Мука в чужие страны на поиски счастья начинался под эту песню.

Спроси у жизни строгой
Какой идти дорогой,
Куда по свету белому
Отправиться с утра.
Иди за солнцем следом,
Хоть этот путь неведом,
                Иди, мой друг, всегда иди
                Дорогою добра.

           В июле в новостях будут рассказывать, что впервые женщина-космонавт Светлана Савицкая вышла в открытый космос.
            
           В 1985 году вышел на экраны советско-болгарский многосерийный телевизионный фильм «В поисках капитана Гранта», который запомнился мне увертюрой Исаака Дунаевского к этому фильму.
            В марте 1985 года умер Генеральный секретарь ЦК КПСС Константин Черненко, и Генсеком выбрали Михаила Горбачёва, который своим указом «Об усилении борьбы с пьянством» положил начало антиалкогольной кампании.
            Соединяя земледелие с промышленностью и устраняя различие между городом и деревней по заветам Карла Маркса , после прихода в 1985 году к власти, Горбачёв отправил своего оппонента премьера Тихонова на пенсию и создал Госагропром. По предложению Горбачёва пять министерств были объединены в единый Государственный агропромышленный комитет СССР, который в 1989 году упразднят и воссоздадут Министерство сельского хозяйства. Правильность этого преобразования вызвала много споров среди населения, и когда мы с отцом посещали городскую баню, то становились свидетелями жёстких дебатов между теми, кто был за Госагропром, и теми, кто был против.            
            С началом шестого класса нас стали возить на картошку в соседний колхоз, и мы, сидя на колхозном поле, видели окраины нашего города и убеждались, что грань между городом и селом стерта.
            Выезды на картошку выглядели так. На автобусе нас привозили в поле, где классная преподавательница говорила: «Соберете каждый по грядке, и на этом всё». Так было только в первый день. На второй день ставки стали расти. После выполнения обозначенного объёма работ учитель давала указание собирать грядки сверх нормы. На третий день таких необоснованных норм мы начали дурачиться в поле. Кто-то кидался картошкой, кто-то насыпал мешки землёй до половины, прикрывая сверху картошкой, и мешки быстро заканчивались. После этого учитель начала нас ругать за наше плохое поведение и рассказывать, что эту картошку мы будем есть зимой в столовой, хотя я не понимал, почему мы должны собирать её бесплатно, если за наши школьные обеды родители платят деньги. В основном эти поездки нравились девочкам, так как по дороге в поле и обратно они хором пели песни.
            Ездить на картошку мне не нравилось. После недели такого взаимного непонимания с классной преподавательницей я начал сбегать с картошки. Я выполнял поставленную изначально норму, доходя по грядке до посадки, и пока учитель меня не заметила и не дала новое задание, уходил в посадки деревьев и шел через поля до города домой, благо мы с товарищами перелазали все овраги в окрестностях. После первого моего побега с картошки учительница припугнула, что вызовет родителей в школу, и в этот же день я сбежал с картошки опять.
           На третий день учительница сообщила мне, что будет следить за мной лично, как я работаю. Я поставил ведро вверх дном на грядку, сел на него сверху и сказал, что я не буду собирать картошку. Учительница начала угрожать мне неудом по поведению. На что я сообщил ей: «В Советском Союзе по Конституции детский труд запрещен, если не связан с учебой и трудовым воспитанием». После этих слов учительница замерла в том положении, в котором была, но с широко открытыми глазами и приоткрытым ртом. Она попыталась что-то ответить, но её фраза превратилась в бессвязное мычание. После этого я встал с ведра и демонстративно пошел через поле к оврагу, за которым был виден мой дом.
            Родители были вызваны в школу, и придя от классной преподавательницы отец взял Конституцию СССР и начал искать в ней, где запрещен детский труд. Когда он нашел это право в статье 42, он удивился, откуда я это могу знать, и посмотрел на меня с уважением. Он просто не знал, что в гараже валялся старый учебник сестры «Основы Советского государства и права», который я как-то летом на каникулах листал. После этого случая на картошку стали ездить только выпускные классы.
             В октябре того года телевизор трубил об открытии сквозного движения по БАМу, а в декабре член Политбюро ЦК КПСС Михаил Горбачёв в Лондоне заявил о желании СССР вести переговоры о существенном сокращении ядерных вооружений.
             В начале шестого класса, как я уже говорил, товарищи подбили меня записаться в ДОСААФ на секцию картинга. Возраст у меня был подходящий, несмотря на болезнь Шляттера, хирург дал мне справку, разрешающую заниматься автоспортом, руководствуясь тем, что: «Ну, когда едешь на автомобиле, нога не напрягается». Я не стал ему рассказывать о всех перегрузках, которые испытывает автогонщик в моих детских представлениях, забрал справку и ушёл. Когда мы познакомились с нашим тренером, он завел нас в бокс, где на столах стояли пять картингов со ста двадцати кубовыми моторами от мотоцикла Минск и один с двухсот пятидесяти кубовым мотором от мотоцикла «Чезет». В ремонтном боксе еще стояло несколько кроссовых мотоциклов ИЖ с трехсот пятидесяти кубовыми моторами. В боксе был один большой верстак, на котором были накиданы гайки и болты, и гроздьями висели паронитовые прокладки. Полы бокса были из половой доски, краска с которых давно стерлась, а доски пропитались машинным маслом.  Тренер показал нам три машины, которые были закреплены за взрослыми ребятами, а нас разбил на группы и разделил между группами оставшиеся машины. Машины, которые нам достались, были полуразобранные, и нам предстояло их собирать.
           Взрослых ребят называли то по кличкам, то по имени. Шалыга, Лорд и Олег были возрастом лет семнадцати и должны были на следующий год пойти служить в армию. Их картинги были собраны, и к ним они никого не подпускали. Всё, что в жизни их интересовало, — это мотоциклы, танцы и вино. Готовясь к службе в армии, они рассказывали нам про дедовщину и решили устроить её в секции картинга. В боксе приходилось убираться только нам, новичкам, так как запчастей для сборки закреплённых за нами машин не было. Они под предлогом нашего обучения заставляли протирать от грязи их машины. Я некоторое время терпел, а потом возмутился, сказав: «У меня есть моя машина, её я и буду протирать». После этого надо мной пошли словесные издевки. При этом мои товарищи, которые подбили меня пойти заниматься картингом, заняли позицию подпевал старших ребят и посмеивались надо мной. Мне было неприятно, и я как-то ответил Шалыге обзывательством на обзывательство. Шалыга взбесился и толкнул меня, заявив, что я больше не должен приходить в бокс. Я, конечно, его не послушал, и меня стали бойкотировать.
            Управлять картингом нас тренер не учил, и на тренировки мы не ездили. Сами походы в ДОСААФ были интересным занятием: мы с товарищами собирались толпой и шли через березовую рощу и овраг. Зимой мы одевали с портянками кирзовые сапоги, чтобы кататься со склонов оврага по снегу на кирзачах.
             Возвращались из ДОСААФа мы, когда уже было темно, через ту же березовую рощу. Так однажды мы шли в темноте вчетвером с товарищами и услышали голоса незнакомых ребят. Кто-то из моих товарищей крикнул им в темноту что-то обидное, и из темноты вышло человек восемь ребят, среди которых были отъявленные хулиганы нашей школы. Так как я был самым высоким, то сразу привлёк их внимание, и ко мне обратился вопрос: «Кто из вас вырубался, ты?» Мои товарищи, несмотря на то что мы вместе с ними разучивали приёмы самбо, как-то незаметно отошли на задний план. Я попытался сказать: «Я не вырубался», - но кто-то со спины обхватил меня за руки, а стоящий напротив меня парень замахнулся, чтобы ударить меня наотмашь в голову. Я резко поджал ноги и просел вниз. Получилось, что моя голова ушла с траектории удара, а тот, кто держал меня сзади, подался вперёд и удар его товарища пришёлся ему по лицу. Послышались яростные ругательства, к двоим нападавшим присоединились остальные, которые повалили меня на землю и избили ногами. Насладившись своей расправой надо мной, они бросили меня на земле и ушли.  Мои глаза заплыли фингалами, а из носа лилась кровь. Я поплелся домой в сопровождении трёх моих товарищей, которые сочувственно спрашивали: «Тебе больно? Ты как?»
           Дома мама увидела меня и ужаснулась от увиденного. На следующий день она пошла в школу и сообщила учителям. Учителя подключили инспектора по делам несовершеннолетних, и ходили слухи, что тех хулиганов как-то покарали, но я этого не ощутил. Зато я уяснил на всю оставшуюся жизнь, что спасение утопающих - дело рук самих утопающих. Я захотел стать сильным и научиться драться.
             Конфликт в ДОСААФе с Шалыгой и поведение моих товарищей во время драки привели меня в депрессию, и я перестал ходить заниматься картингом. К депрессии добавилась травма. Я на физкультуре, пытаясь повторять за Вадиком, который занимался дзюдо, склепку (подъём разгибом с пола), повредил себе колено. Мне нравилось это движение. Ты лежишь на спине, потом сгибаешь ноги и выбрасываешь их вверх, и всё твоё тело следует за ними, и ты как по волшебству уже стоишь на ногах. Но однажды что-то хрустнуло в коленке, и она отекла. В поликлинике мне откачали воду из колена, и я продолжил делать склепку, пока в один прекрасный момент колено не хрустнуло, после чего ногу заклинило в полусогнутом положении. Разгибая колено, я ощущал сильную боль. Но я пересилил боль, колено хрустнуло повторно, и стало двигаться нормально. Так я жил целый год. Колено заклинивает, я его разгибаю и хожу дальше.
              В это время отец оправился от компрессионного перелома позвоночника, и мы стали вместе с ним ходить в городскую баню. Отец был любителем русской парной и пытался приобщить меня к бане с раннего детства, да и мама тогда настаивала на наших совместных походах в баню, рассчитывая, что отец, зная, что он со мной, не будет выпивать после бани с мужиками. Так, с раннего детства меня знали все завсегдатаи городской бани.  Но в раннем детстве мне парная не понравилась, и те походы сошли на нет.
             В более взрослом возрасте уважительное обращение взрослых мужчин, вкусный чай с чагой и приятные ощущения в парной и после бани, когда ты ощущаешь, что каждая жилка твоего организма расслаблена, ты размяк и начинаешь утопать в дреме, сделали свое дело, и я стал фанатом русской бани. Подготовка к бане начиналась с заготовки на год веников. В банный день заблаговременно собиралась сумка, куда укладывались банные и моечные принадлежности, веник и термос с ароматным чаем или квасом. В бане замачивались веники, завсегдатаи собирались в команду, которая убирала и сушила парную, пока вся очередь ожидала свежего пара. В парную заходили строго по пять человек. Мы с отцом парили друг друга по очереди и делали пять заходов.      
              В перерывах между заходами посетители бани обсуждали все - от политики, проводимой ЦК КПСС, до «Протоколов собраний Сионских мудрецов»  и мирового правительства . 
              Когда мы шли мыться, то на сдвинутых банках ложились по очереди, наводили в шайке мыльную пену, ею намыливали и делали друг другу массаж. Зимой после парной мы, обернутые простынями, выбегали на улицу и натирались снегом. Это однажды стало курьезным случаем. Баня была в центре города, и в пятнадцатиградусный мороз меня увидела моя одноклассница, когда я шел около бани голый, обернутый в простыню. Она нажаловалась классному преподавателю, которая решила поставить меня на вид и вызвала родителей в школу. Но на этот раз, узнав причину вызова, ни отец, ни мама в школу не пошли. Потом, когда у меня начнут появляться новые друзья, я буду их всех приобщать к бане.
            Одним из знакомых отца по бане был Василий Казаков. Один раз он меня парил двумя вениками. Это было так виртуозно, что больше никто в бане повторить не мог. Он не хлестал по телу, а как веерами захватывал пар у самого потолка и опускал на твое тело. Это было не жгущее ощущение, а ощущение, как будто ты погружаешься в теплое облако пара, которое окутывает тебя целиком всего, разогревая каждую мышцу.
           Он был полковником ОБХСС и иногда привлекал знакомых по бане в качестве дружинников к оперативному эксперименту. Дружинник без повязки заходил в мясной отдел. Ему взвешивали мясо, он оплачивал. После чего появлялся Василий и объявлял, что это контрольная закупка. Проводилось повторное взвешивание, которое вскрывало факт обвеса. После чего Василий удалялся с директором в его кабинет и выходил оттуда с двумя сумками мяса - для себя и для дружинника.
           Когда отец строил кооперативный гараж, строительство долго стояло на стадии фундамента. Но когда в гаражный кооператив приняли Василия, строительство резко ускорилось, так как начало приходить много грузовиков с кирпичами для возведения стен. В этом году Василия арестуют. При обыске у него найдут много денег, слитки золота и даже валюту, которые конфискуют. Квартира, машина и гараж, записанные на жену, не подлежали конфискации. Его посадили, он отбывал срок в Средней Азии и вышел через пять лет по амнистии. Но жена его не приняла обратно, и он остался гол как сокол.
           В СССР быт очень богатого человека, коррупционера, ничем не отличался от быта обычного честного гражданина. У Василия Казакова были квартира, машина и гараж, и у моего отца было то же самое. И если судить по поставкам кирпича на строительство гаражей, то его деяния были направлены на благо обычных людей, как у Робин Гуда. Так мне казалось в детстве, так кажется и сейчас.
            На новогодние каникулы я впервые попаду в город Ленинград. От профсоюза на работе у мамы собрали группу школьников, в число которых входил и я, и отправили нас на неделю в Ленинград на экскурсии. Из Москвы в Ленинград мы ехали на скоростном экспрессе шесть часов на сидячих местах. В Ленинграде мне понравилось, помимо экскурсий я изучал питерское метро со станциями закрытого типа и прилавки Дома книги (бывшего дома компании Зингер) на Невском проспекте.
            Там на прилавке я увидел книжку в черной глянцевой обложке, на которой был изображен боксёр. Книга называлась «Знакомьтесь бокс» автором которой был А.Г. Ширяев. Это был не просто самоучитель по боксу, а труд, рассказывающий об истории этого вида спорта. Я был просто заворожен этой книгой. В день, когда я увидел эту книгу, у меня не было денег на её покупку. На следующий день вечером я взял деньги и поехал опять в «Дом книги». Когда я ехал, одна мысль преследовала меня. Я боялся, что я приеду, а все экземпляры книги уже раскупят. Но когда я увидел на витрине книгу, которую очень желал, я был на небесах.
           Обратно домой я возвратился уже с новой книгой, зачитанной от корки до корки по несколько раз, и новым тайным увлечением. Я начал отрабатывать передвижения и удары в учебной стойке, потом в боевой стойке. Но все удары отрабатывались «в бою с тенью», так как спортивные груши и мешки были дорогим удовольствием, и родители ни за что не купили бы мне их. Сняв со старой раскладушки брезент, я сшил мешок, обернул кусок круглого бревна рваным ватным одеялом и вставил его в сшитый брезентовый мешок. Так появился мой первый боксерский мешок. Из досок, песка и брезента я соорудил боксерскую подушку и повесил ее на лоджии на стене. Перчаток у меня не было, и я обходился тем, что заматывал руки эластичными бинтами и отрабатывал удары на моих самодельных снарядах. В результате таких тренировок возникли повреждения суставной капсулы пястно-фаланговых суставов обеих рук.   
            В год, когда лечение отца закончилось, мой дед, выходя на прогулку, поскользнулся и сломал шейку бедра. До этого перелома он был достаточно бодрым пенсионером, никогда не болел. После этого перелома он не сможет ходить без посторонней помощи, так как шейка бедра не срастется. Он будет постоянно лежать, у него пойдут пролежни, и уход за больным дедом ляжет целиком на плечи мамы. Не отойдя от болезни отца, на неё навалится болезнь деда. Дед пролежит около года, у него начнется пневмония, которая закончится отеком легких и смертью. Перед смертью он попросит бабушку передать мне его медали и золотые часы на кожаном ремне, на котором был портрет Гагарина.  Его похоронят на новом участке кладбища. Позже, через год, мой отец закажет памятник и цементную ограду в виде бортика. Из досок мы с отцом сделаем лавочку и стол и установим у его могилы среди берёз.
            Весною Ярик опять позовёт меня заниматься картингом и сообщит, что тренер выгнал Шалыгу, Лорда и Олега за то, что они пили вино в ремонтном боксе. Я возобновлю занятия картингом, из-за отсутствия новых запчастей я соберу из бывших в употреблении запчастей свою машину. И даже один раз съезжу на тренировку на восьмерку, выложенную из шин. Самым слабым местом картингов были электронный блок системы зажигания, или коммутатор. Там постоянно горели конденсаторы. Другим слабым звеном наших картингов были тормозные трубки, которые рвались, а трубки высокого давления были дефицитом. С этим мне помогал отец. Он привез со своего «космического» предприятия трубки высокого давления, да еще со всеми соединениями. На его заводе постоянно перепаивали наши коммутаторы.
           Отличительной чертой наших картингов был большой износ всех узлов. Мотор мог завестись с первого раза, а следующие разы ты мог дергать кик-стартер до изнеможения, и он не заводился. В начале лета нас повезли на стадион Подольска на показательные выступления. Мы должны были проехать за спортсменами, идущими с флагами строем по беговым дорожкам стадиона на картингах, один круг. На тренировочном заезде моя машина завелась, и я проехал один круг по стадиону. Но когда нужно было ехать для показательных выступлений, двигатель отказался заводиться. Тренер ходил и орал: «За машиной нужно следить», хотя он не давал никаких новых запчастей, так что даже свечи для двигателя я таскал у отца из гаража.
           И вот когда спортсмены прошли половину круга, мой картинг завелся, я на виду у орущего тренера накинул на голову горшок, влетел в сиденье картинга и помчал на высокой скорости догонять шествие. Выглядело это смешно, потому что за медленной процессией летел картинг с бешенной скоростью, настигнув её к концу шествия. Тренеру высказали: «Что у тебя там за дебил за всеми гнался?» Тренер начал отрываться на мне, и я бросил секцию картинга окончательно.   
           В июле по радио сообщили, что Горбачёв заявил об одностороннем моратории СССР на ядерные взрывы, а в сентябре о том, что Великобритания выслала из страны советских дипломатов, обвинив их в шпионаже.
           Летом мы опять поехали в Крым, но эта поездка отличалась от остальных тем, что я уговорил отца съездить в Севастополь. Он долго отнекивался, смотря на маму, которая была против, но потом согласился, и ранним утром мы с ним вдвоем выехали в Севастополь. В Севастополь мы ехали через Белогорск, чтобы не петлять по серпантинам южного побережья Крыма. Так как все свое детство я мечтал стать моряком, и слышал слова песни: «Легендарный Севастополь, неприступный для врагов. Севастополь, - гордость русских моряков», то поездка в Севастополь стала для меня праздником. Мы с отцом посетили Диораму «Штурм Сапун-горы», Малахов курган, Панораму «Оборона Севастополя 1854-1855 годов», Графскую пристань.


          С началом учебного года в седьмом классе я продолжал самостоятельно изучать бокс. В сентябре к моему другу и однокласснику Паше Кривихину стал приставать один из школьных хулиганов по фамилии Докучаев. Он был на год младше Павла, меньше его ростом, но у него была большая компания, с которой он после школы поджидал Павла и унижал его тем, что обзывал и давал волю рукам. То отвесит пинок, то оплеуху.
            
              В нашей школе закрепилось мнение, что Павел «ботаник» и «слабак». Никто никогда не видел, чтобы он с кем-то даже в шутку дрался или толкался.  Павел из-за своей природной интеллигентности не мог ответить своему обидчику Докучаеву, да и боялся большой компании его подпевал. О происходящем он рассказал мне, и я решил научить его драться, хотя сам толком никогда не дрался. Я учил его боксерским ударам из моей волшебной книги «Знакомьтесь бокс». И вот однажды выпал случай показать то, чему мы научились.
            Мы вышли из школы, и сразу наткнулись на компанию Докучаева. Он стал обзываться на Павла и попытался отвесить ему пинок, но я вступился за моего друга и сказал:
           «Что, один на один слабо с ним подраться, только с компанией нападаешь?»
           Докучаев возразил мне: «Да я его один уделаю».
           Я сказал Павлу: «Давай дерись с ним».
           Павел посмотрел на меня удивленными глазами, говорившими, что он думал, что наши боксерские тренировки были понарошку. Докучаев дал Павлу пинка. Павел от неожиданности растерялся и посмотрел на меня. В этот момент он получил второй удар по ляжке ногой, и я крикнул Павлу:
            «Что ты смотришь, дерись!»
            Павел размахнулся и отвесил Докучаеву интеллигентскую пощёчину, после чего получил удар по лицу. Как бы предупреждая последующие удары, Павел обхватил шею Докучаева двумя руками в замок и повалил его на землю, оказавшись лежа сверху на нем.
            Компания Докучаева сделала полшага вперед по направлению к Павлу, но я их остановил: «Кто сейчас влезет в драку, будет получать от меня».
           Подпевалы Докучаева были моложе меня и все были низкорослые. Я на их фоне выглядел намного мощнее, и никто из них не решился ввязываться помогать своему главарю-заводиле. В это время Павел лежал на Докучаеве, держа его шею в замке руками и получал удары по лицу.
           Я крикнул Павлу: "Что ты ждешь, бей его тоже".
           Наши глаза с Павлом пересеклись, и до него дошло, что надо бить.
           Он начал бить Докучаева по голове, сначала несильно, но с каждым ударом в его глазах появлялась ненависть к своему обидчику, и он усиливал каждый последующий удар, так, что Докучаев просто закрывал голову руками и перестал наносить ответные удары Павлу. Когда Павел вошел в раж, и его явное преимущество стало очевидным, мне пришлось вмешаться, чтобы разнять их и оттащить Павла от Докучаева.
           На следующий день на уроке в школе учительница поинтересовалась у Павла: «До меня дошло, что тебе не дает прохода Докучаев и бьёт тебя?»
           Павел сидел, не зная, что ответить. Но вмешалась всё знающая одноклассница, которая сказала: «Кто кого бьёт, вон он Докучаева вчера так отдубасил, что тот с синяками ходит».
            Павел расцвел от этого комплимента, как будто он только что освободился от чего-то, что угнетало его долгое время.
            Потом мне стало известно, что отец Павла делал Докучаеву операцию и спас его от какого-то заболевания. Мама Павла, когда узнала о драке сына с Докучаевым и почему произошла эта драка, пошла к матери Докучаева и пристыдила её в том, что отец Паши спасал её сына, а её сын Павла унижает и бьёт. После этого все успокоилось, и Павел продолжил ходить из школы спокойно домой.
            Через четыре года Павел умрет от саркомы, и врачи, делая операцию, не смогут ему помочь. Я в это время буду работать на Крайнем Севере на теплоходе и узнаю о смерти Павла из письма одноклассников, которые будут приглашать меня на поминки. Тогда я думал, почему бог забрал его так рано. Тот, кто всю свою жизнь был самой невинностью, воспитанным, культурным, не желавшим никому зла человеком, ушел от болезни.
             Потом, спустя годы, в середине девяностых, я буду идти по городскому кладбищу и увижу шикарный памятник Докучаева, на котором он будет изображен во весь рост в кожаной куртке на фоне иномарки. Тогда я подумаю, что обидчик Павла ненадолго пережил его. Докучаев погиб в возрасте чуть более двадцати лет. Причина его гибели мне была неизвестна. Но в связи с тем, что в те годы молодые ребята часто гибли, то для себя я определил, что он либо погиб в автомобильной аварии, либо его убили в бандитских разборках.
             В ноябре новости трубили о встрече в Женеве президента США Рейгана и Генсека Горбачёва и о том, что Гарри Каспаров стал тринадцатым чемпионом мира по шахматам.
            В середине восьмидесятых годов я начал интересоваться такими передачами, как: «Шире круг», заставкой которой была одноименная с передачей песня на музыку Вячеслава Добрынина; «Музыкальный киоск», в качестве музыкальной заставки к которой был «Фокс-марш» Александра Цфасмана из фильма «За витриной универмага»; «Кинопанорама» с заставкой, основанной на мелодии песни Патрисии Карли «Простите мне этот детский каприз» в исполнении оркестра Поля Мориа; «Утренняя почта» с музыкальной заставкой группы «Август» «Вариации на темы Space»; «Клуб путешественников», финальные титры этой телепрограммы проходили под композицию «The Wind Chimes» британского музыканта Майка Олдфилда.
            В седьмом классе я продолжал заниматься боксом самостоятельно дома. Дядя Володя, двоюродный брат отца, рассказал мне, что для того, чтобы стать сильным, нужно поднимать гантели, и он поднимает гантели каждый день по много раз. Бицепсы дяди Вовы были как налитые шары, и я загорелся желанием накачать себе такие же мышцы.
           Гантелей у меня не было, да и никто мне их не купил бы. Поэтому я решил найти что-то подходящее в гараже отца. Для изготовления гантели подошёл большой съёмник подшипников задней полуоси жигулей. Я открутил подвижную часть съёмника до конца резьбы, а резьбу, чтобы она не резала руку, обмотал бинтом.
            Как качать мышцы я не знал, поэтому поднимал самодельную гантель из положения опущенной вниз руки до положения поднятой полностью вверх руки. Так постепенно увеличивая нагрузку, я довел количество раз поднятия гантели до ста восьмидесяти раз на каждую руку.
           Потом отец, глядя на мои занятия, купил мне пудовую гирю, которую я буду поднимать тем же способом, как и гантель, но меньшее число раз. Мои мышцы рук увеличились в размерах, и на руках оформились бицепс и трицепс. Девочки начали называть меня качком, это мне импонировало, и я стал брить пушок на лице, чтобы быстрее росли усы и выглядеть мужественнее.
           Я начал пробовать гулять с Наташей, девочкой из нашего класса, но эти прогулки повторились только дважды. Мы молча проходили до конца улицы и возвращались обратно. Такая дружба нам не понравилась, и мы не стали продолжать.
            На новогодние каникулы я опять поехал от маминого профсоюза в Ленинград на экскурсию. Эта поездка была интересна тем, что новый год я должен был встретить в Ленинграде в гостинице со своими сверстниками. В Ленинграде нас опять возили по разным экскурсиям, и параллельно мы с моими новыми знакомыми мальчиками и девочками готовились встретить Новый год самостоятельно без родителей. Мы закупали лимонад, щербет к чаю и пирожные. После встречи Нового года в номерах гостиницы, когда сладости были съедены, мы пошли гулять по Невскому проспекту.
            Метро ночью уже не работало, и по всему Невскому проспекту ходило большое количество веселых людей, поздравлявших друг друга с Новым годом. Такой Новый год был у меня впервые. Обычно встреча Нового года проходила дома за столом, с просмотром «Голубого огонька», и о выходе на гулянки никакой речи не было. А тут один, без родителей, в другом городе, с новыми знакомыми мальчиками и девочками, и вокруг такое количество приветливых людей. Голова моя закружилась от свободы.
            Мы дошли до Казанского собора, где была построена ледяная крепость, вокруг которой собралось большое количество народа. Все весело лепили снежки и бросали в защитников крепости, которые укрывались за её стенами. Мне показалось, что если я окажусь на стенах ледяной крепости в числе её защитников, то это привлечет ко мне внимание новых знакомых девочек.
             Я вышел из толпы, окружавшей крепость, и побежал ко входу в неё. Пока я бежал до укрытия за стенами, в меня попало такое количество снежков, в том числе по лицу, что это было болезненно ощутимо. Оказавшись за стенами крепости, я понял, что её защитники прячутся от прилетающих комков снега, льда и бутылок. И каждый, кто высовывался из-за стен, чтобы бросить снежок в осаждающих, получал большое количество ударов от прилетающих кусков льда. Я попытался высунуться и бросить снежок, но в этот момент мне по голове прилетела бутылка и так больно ударила по лбу, что я понял: надо выбираться из крепости, пока не появились синяки и травмы.
            Когда я выбежал из крепости, я поскользнулся, моя коленка щелкнула, и ногу заклинило в полусогнутом положении. Я лежал на льду, а в меня прилетали снежки и ледышки, одна из которых разбила мне в кровь нос. Из носа полилась кровь, которая залила пальто, и я начал выползать из-под этого ледяного града.
            Идти до гостиницы мне помогали мои знакомые девочки, я хромал, нога болела, было волнение от того, что попытка распрямить ногу в колене не венчается успехом, и того спасительного щелчка, после которого нога начинает двигаться нормально, не происходит. Но всё это блекло по сравнению с ощущением того, что, держа тебя под руки, рядом с тобой идут две девочки и заботятся о тебе.
           Из Ленинграда в Москву мы вернулись на поезде рано утром, когда метро только открылось. Я добрался до Павелецкого вокзала, сел в электричку и доехал до своей станции. От станции до дома я шел по дороге через овраг, было темно, и в черном небе горело множество звёзд. Снег пышными белыми шапками покрывал кроны деревьев, стоящих у дороги, а по обочинам утоптанной зимней тропинки лежали пушистые сугробы из блестящих в свете фонарей снежинок. Было какое-то восторженное чувство возвращения домой. Это чувство в моей жизни я буду испытывать многократно.
           После возвращения из Ленинграда меня положили в районную больницу на операцию по удалению мениска коленного сустава. Операцию проводили днём, под местной анестезией, и я во время операции пытался увидеть в отражении на стеклах ламп хирургического светильника, как режут мою ногу. Но из-за своей близорукости я ничего не увидел. После операции мне наложили лангеты на всю длину правой ноги, и я стал ходить на костылях, не наступая на оперированную ногу.
           В больнице я лежал долго, и мне было бы скучно там, если бы не умение играть в шахматы. Мой отец очень любил эту игру, и с раннего детства я знал, как какая фигура ходит. Отец достаточно хорошо играл в шахматы для любителя, и когда мы ездили на море, он мог часами сидеть на пляже за шахматной доской с таким же как он шахматистом.
           Эти партии проходили под палящим солнцем, и мама иногда говорила ему: «Иди искупайся, а то от тебя уже дым идет. Сгоришь».
          До седьмого класса я играл в шахматы слабо, да в принципе я никогда не был сильным шахматистом и фанатиком этой игры. Но в седьмом классе отец подарил мне книгу «Шаг за шагом» Н.И. Журавлёва, по которой я стал учиться играть в шахматы вдумчиво.
          В больнице со мной в одном отделении с разрывом связок на ноге лежала завуч нашей школы Виолетта Алексеевна, по специальности математик. Она занималась со мной по алгебре, чтобы я не отстал от школьной программы, и с ней мы играли в шахматы. Она играла очень хорошо, так что выиграть мне удалось, может быть, один раз. Постоянно проигрывать, может быть, стало бы не интересно, но к нашему увлечению присоединился молодой парень из соседнего поселка, который лежал с травмой руки.
          Андрей учился в десятом классе, и в этом году должен был окончить школу. Он играл слабее меня, и я постоянно у него выигрывал. В какой-то момент мне надоело пользоваться его невнимательностью, и я стал разбирать с ним его ходы, и подсказывать от каких ходов он будет терять фигуры. Это вызвало у него дружеский интерес ко мне, и мы стали хорошими товарищами.
В ночь на 26 апреля 1986 года произошла авария на Чернобыльской атомной станции, и папа с мамой сразу исключили поездку в этот год на Чёрное море, опасаясь, что там может быть радиация.
           В конце учебного года классный руководитель сходила с нашим классом в поход на Пахру с ночёвкой. Интерес к походу подогревало то, что мы будем общаться с одноклассницами у костра и будем спать в соседних палатках. Но поход не задался, так как с вечера и до утра зарядил дождь, палатки промокли и потекли, а вместе с палатками промокли и замерзли мы сами. Приятно было то, что из-за холода мы набились все, и мальчики, и девочки, в одну палатку и сидели, плотно прижимаясь друг к другу плечами. Это были какие-то новые ощущения, в отличие от того, когда ты ходишь с девочками за ручку в детском саду или дёргаешь их за косички в начальных классах. Эти новые ощущения подбили меня на поездку в трудовой лагерь, про который рассказывали, что там каждый день проводятся дискотеки, и мальчики, и девочки танцуют в обнимку.
           Ещё поездка в трудовой лагерь была интересна тем, что там можно было заработать деньги. В трудовом лагере мы собирали клубнику в колхозных полях или, когда выпадало дежурство, работали на кухне, помогая повару. Собирать клубнику было не интересно, но за неё платили в зависимости от того, сколько ты собрал. Учёт велся строго: ты приносил лукошко с клубникой, колхозница делала пометку в списке напротив твоей фамилии.
Работать на кухне было интереснее. С поваром – молодым парнем, практикантом ПТУ, мы лепили котлеты, обваливали их в муке и укладывали на противень. Потом отправляли эти противни в духовку на жарку.
           Недалеко от трудового лагеря был поселок, где жил Андрей, с которым мы лечились и играли в шахматы. Ребята из поселка приходили в трудовой лагерь на дискотеку, и мы встретились с ним в первый же день. Местные из поселка были старше школьников, приехавших собирать клубнику, и наши городские ребята их побаивались.
           Когда мы с Андреем встретились, мы обрадовались и обнялись, и он сказал: «Если кто будет обижать тебя, говори мне, я с ними разберусь».
          Танцы на дискотеках Андрея интересовали мало, а вот игра в шахматы его увлекала, и мы с ним играли в шахматы перед дискотеками.
           В трудовом лагере мы жили в комнатах, в которые заселялись по несколько человек. У каждого была металлическая пружинная кровать и тумбочка, на которых мы играли в карты в «бур козла». В соседней комнате жили девочки, и мы периодически ходили друг к другу в гости пообщаться. Там же, в соседней комнате, жила Наташа, с которой мы пробовали гулять. Я подумал, что можно попытаться начать гулять с Наташей опять и пошёл к ним в комнату, чтобы пригласить её вечером на дискотеку.
           Я вошёл в комнату девочек и заговорил с Наташей. Разговор, несмотря на мои опасения, завязался, и мы начали общаться. Но в разговор влезла другая моя одноклассница Инна, без особого повода указав мне на дверь и громко заявив, чтобы я убирался к себе в комнату. Я вежливо сказал, что сейчас закончу говорить и уйду, но Инна схватила веник, которым подметала пол, и ударила им меня по лицу. Такое незаслуженное оскорбительное отношение ко мне вывело меня из душевного равновесия, и я дал ей пощёчину. С пощёчиной я переборщил, и Инна отлетела в сторону на кровать от моей пощёчины. После чего я покинул комнату девочек.
           Вечером, когда мы с Андреем играли перед дискотекой в шахматы, подошла Чика, старшая сестра Инны, с двумя десятиклассниками нашей школы.
           Она спросила меня: «Это ты ударил мою сестру?»
           Я поднял на неё глаза и ответил: «Да».
           Интонация у Чики была такая, что сейчас будет быстрая расправа надо мной, а грозный вид десятиклассников, наверное, должен был внушить мне страх, но мне почему-то было смешно смотреть на них.
          Андрей, сидевший к ним спиной, оторвал взгляд от шахматной доски, обернулся и посмотрел на всю эту компанию с видом местного хулигана. Потом он повернулся ко мне лицом и спросил, кивая на парней, которых привела Чика:
          «Это кто?»
           Я ответил ему: «Не знаю, наверное, пришли бить».
           Андрей обернулся обратно к пришедшим парням и спросил: «Слышь, ребята, вам чего?»
           Устрашающий вид десятиклассников сдулся, и они, замешкавшись и указывая на Чику, ответили: «Мы просто с ней пришли».
           Тогда Андрей протяжно и внушительно сказал им: «Ааа, ну тогда идите отсюда, видите - мешаете в шахматы играть».
           Чика была в шоке, оказавшись без поддержки своей свиты, и обращаясь ко мне уже не грозно, но мягко, протянула: «Ну ты больше её не трогай».
           Так закончилась история, когда я впервые в жизни ударил женщину, но угрызений совести я почему-то не испытывал. Единственное, что меня смущало в происшедшем, - как я буду теперь общаться с Наташей, которая видела, как я ударил Инну. В моих представлениях с этим поступком я потерял перед Наташей своё лицо.
            Мои сомнения привели к тому, что я решил, если с Наташей не общаться, то и никаких неудобств не будет. А если не общаться с Наташей, то и трудовой лагерь мне не нужен. Я собрал сумку, перемахнул через забор лагеря и пошел по полю, свободный от всего, что меня там держало, в направлении ближайшей автобусной остановки. Несмотря на свое недельное пребывание в лагере, я сумел заработать там свои первые деньги – семь рублей сорок восемь копеек.
            На каникулах мне нечем было заняться, и сосед по подъезду Юра позвал меня ездить с ним заниматься греблей на Пахре. ДЮСШ  находилась в Горках Ленинских, и мы доезжали на электричке до станции, откуда на паровозе вождь октябрьской революции Владимир Ильич Ленин отправился в свой последний путь до Павелецкого вокзала. Там мы пешком проходили два поля, обходили по высокому берегу Пахры музей-усадьбу Горки Ленинские и оказывались на пустыре, где стоял тренерский вагончик и эллинг, в котором хранились байдарки и каноэ, который был больше похож на дырявый сарай.
           За месяц занятий греблей я научился грести по реке на байдарке и каноэ, научился килеваться (выворачиваться из воды) при перевороте Овер киль на байдарке. Всей спортивной школой мы сходили в поход на десять километров вниз по реке за плотину. На занятия мы приезжали утром и проводили каждый день на реке до пяти вечера. Потом мы отправлялись домой и дома успевали поужинать перед тем, как смотреть популярный тогда сериал про комиссара Каттани .
           Из-за того, что ехать на юг мама и папа в этот год не хотели, а сидеть летом в отпуске дома им было скучно, то они решили попробовать съездить со знакомыми в леса Псковской области, на озера, где те каждый год отдыхали с палатками, ловили рыбу и собирали чернику. Мы собрали в машину весь наш дорожный инвентарь и отправились на озеро Верято и реку Великую.
           Озеро располагалось в русле реки Великой, у его песчаных берегов из воды торчали затопленные стволы деревьев. Само озеро было окружено сосновым лесом.
           Из южного инвентаря нам там пригодились только палатка, плита и газовый баллон. Быт в лесу обустраивали не так, как на море. Там строили каркас из тонких стволов деревьев в виде куба, который обивали целлофаном, и в этих самодельных жилищах можно было готовить, есть, спать, сушить рыбу и грибы, в общем жить.
           Отец и мама занялись там заготовкой на зиму черники и брусники. Они покупали в соседних Великих Луках сахар и смешивали его в соотношении три к одному с черникой или брусникой. Стояла тёплая погода, и я купался в озере. Однажды сын наших знакомых показал мне, как ловят рыбу. Он дал мне одну из своих удочек, и я, стоя на берегу, смотрел на то, как на поверхности воды, блестящей от лучей яркого солнца, покачивается поплавок моей удочки.
           Покой и тишина, и никакого азарта в этом занятии не было, пока я не поймал первых своих рыб. Это были плотвичка и окунь. Поплавок утянуло под воду, и я резко потянул удочку на себя. Под водой показалось что-то блестящее, и когда у берега из воды вышел конец лески с висящей на крючке рыбкой, из воды на берег следом за ней выпрыгнула другая рыба. Она упала на берег и начала извиваться и прыгать на песке. Я отбросил удочку с добычей в сторону и стал руками ловить на песке рыбу. Когда я её поймал, то зажал в кулаке и почувствовал, что мою ладонь что-то колет. Тогда я разжал ладонь, и рыба выскользнула в воду. Но та рыба, которая была на крючке, осталась и пошла на уху, которую мы варили вместе на две семьи.
            Потом вечером за ухой рыбаки мне объяснили, что, когда я вытягивал плотвичку, за ней погнался окунь – хищная рыба, в результате чего он выскочил на берег, и я его поймал. А укололи меня колючие шипы спинного плавника, которые он выставил.
            Там, на озёрах, слушая радио, мы узнали, что в августе на выходе из Цемесской бухты произошло столкновение пассажирского теплохода «Адмирал Нахимов» с сухогрузом «Пётр Васев», в результате которого погибло большое количество людей.

             В первой четверти восьмого класса я подал заявление о вступлении в комсомол. Пока я был кандидатом в члены ВЛКСМ, я готовился отвечать на вопросы в райкоме комсомола. Нас предупредили, что надо выучить устав ВЛКСМ, а спрашивают обычно, что такое демократический централизм или определение комсомола. И мы учили определения. «Демократический централизм — это форма организационного и государственного устройства, основанная на обязательности решения вышестоящих органов для нижестоящих, при выборности всех органов и подотчетности их нижестоящим», — это определение у меня отлетало от зубов. Мы учились правильно расшифровывать аббревиатуру ВЛКСМ – всесоюзный ленинский коммунистический союз молодёжи. После того как нас приняла первичная комсомольская организация и утвердил райком комсомола, нас повезли в музей Горки Ленинские вручать комсомольский билет и значок. Так, в свои четырнадцать лет, я стал комсомольцем.
              На первом комсомольском собрании я пошёл против всей школы. После этого собрания все старшие классы меня ненавидели. На повестке дня собрания стоял один вопрос – когда проводить в школе дискотеку для старшеклассников и приглашать ли на неё восьмые классы. Меня поразило, что комсомольцев школы интересуют только развлечения, а не реальные дела, которыми мы можем заниматься.
              После того как собрание единогласным голосованием приняло провести дискотеку в актовом зале и пригласить туда восьмиклассников, так как среди комсомолок были восьмиклассницы, комсорг школы спросила: «Ещё кто хочет выступить?»
             Я поднял руку, и меня позвали на сцену, где сидел президиум собрания. Я поднялся на сцену и громко сказал:
           «Мне стыдно, что я стал комсомольцем».
            По залу прокатились перешептывания, а комсорг школы с возмущением сказала:
            «Ты понимаешь, что говоришь?»
            Я повторил: «Мне стыдно, что я стал комсомольцем, потому что на собрании мы обсуждаем какую-то дискотеку, а не реальные дела, которые могут помочь стране».
            Моё заявление смутило комсорга школы, и она сказала:
            «Хорошо, но тогда что ты предлагаешь?»
            «Мы как комсомольцы могли бы возглавить сбор металлолома», — заявил я.
             Про металлолом я сказал потому, что в школе мы часто занимались сбором макулатуры, а сбор металлолома мне казался каким-то новым действием.
  «Хорошо», — сказала комсорг школы.
             «Вторым вопросом на повестке дня стоит сбор металлолома. Кто за то, чтобы организовать силами комсомольцев сбор металлолома?»
              Ну и как было принято тогда на собраниях все подняли руки и проголосовали единогласно за сбор металлолома. Собрать большое количество металла не представляло труда. Мальчишками излазив все свалки, мы знали, где лежит металл. За половину дня в день субботника комсомольцы и привлеченные ими пионеры натаскали к забору школы гору металла с человеческий рост, что заставило директора выйти и остановить сбор металлолома. Этот лом остался лежать до следующего года, потому что школа не могла организовать его вывоз. После этого моего выступления классный преподаватель предложила меня выбрать комсоргом класса, но я отказался, чем удивил её.
              В октябре 1986 года на слуху была встреча Горбачёва и Рейгана в Рейкьявике в продолжение переговоров о сокращении ракет средней дальности в Европе, а в ноябре Политбюро ЦК КПСС поставило задачу вывести все войска из Афганистана в течение двух лет. Тогда же был принят закон «Об индивидуальной трудовой деятельности», вызвавший рост кооперативов, продукцией которых в нашем городе стали шапки-пидорки, сшитые из мужских кальсон.
              На каникулах после первой четверти мама выбила путевку от профсоюза для школьников, и я поехал в Батуми на экскурсию. Хотя поезд до Батуми шёл долго, ехать со сверстниками было весело, тем более что за предыдущие поездки в Ленинград мы успели перезнакомиться. Ехали мы в плацкарте, и было удобно собираться у одного столика по пять-шесть ребят, играть в карты или показывать карточные фокусы.
               Был октябрь, но в Батуми еще можно было купаться днем. Жили мы в кемперах, и так как после обеда каждый день начинался дождик до ночи, а крыши кемперов текли, то доставала постоянная сырость одежды и постельного белья.
              Нас возили по экскурсиям. Мы ездили в город Махарадзе в дом-музей Сталина и в Ботанический сад. Сталин был очень почитаем в Батуми, так что в окнах многих домов и за лобовыми окнами машин были его портреты. Самым большим открытием для меня было в этом городе то, что мне не дали сдачу с трех рублей, когда я покупал бутылку лимонада. Оказалось, что это обычное дело в Грузинской ССР.
              Из-за близости границы с Турцией с наступлением темноты пляж освещался прожекторами, и в раздевалках прятались пограничники, которые, если ты пытался подойти к воде, останавливали тебя и просили отойти от берега.
             Вечерами мы гуляли по набережной с девочками, с которыми были знакомы еще с Ленинградского Нового года. Молодые девчонки привлекли местных джигитов, и с ними попытались познакомиться два парня в возрасте лет двадцати пяти. Девчонки испугались и взяли меня с обеих сторон под ручки.
            «Что, они обе с тобою?», — спросили парни.
«Да», — ответил я.
            «Ладно, мы с вами рядом пройдем мимо милиционера», — сказали они, и пошли в линию с нами оба с одной стороны. Пока мы шли, они предложили нам покурить травку. Мы категорически отказались, и я спросил: «А откуда она у вас?». Они пояснили мне, что они возят её контрабандой из Турции. Знакомство с местными контрабандистами нас напрягало, но они вскоре отстали от нас, и мы поспешили вернуться в свои кемперы.
             Когда мы возвращались в Москву на поезде, в одном вагоне с нами ехал юноша, курсант первого курса Батумского мореходного училища. Он ходил в морской форме и мичманке, согнутой седлом. От него я узнал, что в мореходку он поступил после восьмого класса и сейчас учится на штурмана. Преследовавшие меня все детство мечты о дальних плаваниях заиграли новыми красками, и я заболел идеей поступить в мореходное училище после окончания восьмого класса.
             После приезда домой я поговорил о поступлении в мореходку с отцом. Он оказался категорически против того, чтобы я учился в другом городе. Когда я спросил его, почему он против, он ответил: «Потому что если ты будешь жить в общаге, то начнешь выпивать с однокурсниками». Но на этом я не успокоился. Я достал «Справочник для поступающих» и нашел, что в столице есть речной техникум. Тогда я сказал отцу, что хочу поступить туда на судоводителя. Отец возразил, что с моей близорукостью на судоводителя меня не возьмут. В техникуме обучали еще двум специальностям: судомеханик и электромеханик.
             Я, исходя из своего небольшого опыта, понимал, что везде в быту меня окружает электричество, а про двигатели внутреннего сгорания в научных статьях говорили, что от них человечество скоро откажется. Тогда я спросил отца: «Папа, а человечество еще долго будет пользоваться электричеством?» Он посмотрел на меня с интересом и сказал: «Наверное, электричество будет актуально для человечества всегда». Тогда я сказал ему: «Давай я буду поступать в речной техникум на электромеханика, и, если по каким-либо причинам я не стану работать на флоте, я найду себе работу электриком на берегу». Это мое зрелое рассуждение поразило отца, и он согласился.
             В декабре 1986 года народ обсуждал массовые беспорядки в Казахстане из-за отставки главы республики Кунаева и возвращение из ссылки в Москву академика Андрея Сахарова.
             В начале 1987 года на январском пленуме ЦК КПСС перестройка была объявлена новым государственным курсом, после чего началось «преодоление эпохи застоя и обновление всех сторон жизни страны», в результате чего  произойдет демократизация общества, наступит гласность и будет отменена цензура, легализуется частное предпринимательство и страну наводнят кооперативы, будет достигнута разрядка в отношениях с Западом и на Московском саммите встретятся Президент США Рональд Рейган и генсек ЦК КПСС Михаил Горбачёв. Результатом горбачевской перестройки будет спад в экономике СССР, межэтнические конфликты, поражение в «холодной войне» и распад СССР.
             С наступлением весны я впервые попал в речной техникум на день открытых дверей. Мой будущий начальник отделения проведет нас по зданию техникума и покажет разные учебные классы, расскажет по каким специальностям проходит обучение и как будут проходить вступительные экзамены. Потом он отведет нас в лабораторный корпус, где покажет настоящие дизеля и палубные механизмы, тренажер судоводителей и огромный плавательный бассейн. День открытых дверей завершится просмотром фильма о техникуме в актовом зале.
            Возвращаясь домой со дня открытых дверей, я понял, что буду поступать именно туда, и мне нужно быть готовым к вступительным экзаменам. На вступительных экзаменах было два предмета - математика и русский язык. Отец, работая инженером-конструктором в ЦКБ, подрабатывал преподавателем математики на подготовительных курсах в заочном институте. Я обратился к отцу с просьбой о том, чтобы он со мною позанимался. Отец согласился и сказал: «Приходи ко мне на занятия на подготовительные курсы». Я стал ходить на его занятия, и в итоге освоил математику не на уровне восьмого класса, а на уровне абитуриентов, поступающих в институт.
            С русским языком было сложнее. Русский язык я знал плохо, и отец достал из запасов «Методическое пособие по русскому языку для учителей средней школы», которое осталось от бабушки - учительницы русского языка и литературы. Каждый день я учил правило по русскому языку, потом делал упражнения из этого методического пособия.
            Мое взросление заставило меня задумываться о том, как я выгляжу, и как будут смотреть на меня девчонки. Тогда вошли в моду джинсы «Монтана» и куртки «Аляска». В школе мы ходили в школьной форме, за исключением верхней одежды. Мое подростковое пальто с капюшоном и котиковая шапка выделялись из общей массы курток «Аляска» и шапочек «пидорка». Я стеснялся, что не выгляжу по-взрослому. Это заставило меня ходить зимой в старой отцовой болоньевой куртке, потому что куртку «Аляску» родители купить мне не могли из-за финансовых трудностей. Другую зимнюю одежду я считал не модной и боялся, что одноклассники будут меня высмеивать.
           В тот год по стране прокатилась весть о «люберах». По школе пошел слух, что в 12.00 в наш город на станцию приедут «любера» и будут всех бить. Я не понимал, кто это, и сведущие одноклассники мне объяснили, что это ребята, которые живут в Люберцах и накачивают себе мышцы в качалках. Тогда я сказал, что я тоже накачиваю себе мышцы, после этого по классу покатился шепот, что я «любер». Любера, конечно, в город не приехали и никого не били.
           Но вскоре в городской бане я познакомился с мужчиной, которого звали Владимир, мышцы которого выделялись большим объемом на фоне остальных посетителей бани. Мой отец сделал ему комплимент за мощный вид, и он рассказал, что тренирует культуристов в городской качалке в старой котельной.
           Отец поинтересовался: «А моего сына можешь потренировать?»
Владимир ответил: «Пусть приходит».
           Так я попал в городскую качалку. В зале стояло множество грифов, пирамид с дисками, лавочек для жима лежа, гирь. На стенах по кругу зала висели зеркала, над которыми красовались фотографии знаменитых культуристов в различных позах. В зале был один турник с большой грушей, набитой песком, и стоял стойкий запах пота. Я себя считал накачанным, но там я увидел ребят с более рельефными и объемными мышцами. И мое самомнение о собственной силе исчезло, когда жим сорокакилограммовой штанги лежа оказался для меня непосильным. Тренер пояснил мне, что упражнения начинают с малого веса и выполняют по нескольку раз в несколько подходов, перед тем как переходят на более высокие веса.
           Я стал ходить заниматься каждый день. Вскоре я довел жим лежа до ста десяти килограмм, тягу становую до ста пятидесяти, а приседание до ста двадцати килограммов. Мои мышцы росли, а мама причитала: «Ты и так сутулый, всю спину себе сорвёшь этими железками».
           Я выступал на соревнованиях по гиревому спорту. После того как я достиг каких-то результатов, меня заметил тренер тяжелоатлетов, который попытался привлечь на свои занятия. Он стал учить меня делать рывок и толчок штанги. Но после поступления в речной техникум я стал ездить на учебу в Москву, и из-за нехватки времени мои занятия в качалке закончились.
            Занимаясь культуризмом, я познакомился с Мишей, который стал мне другом. Он был из семьи верующих родителей. Мама его работала в местной православной церкви, а отец ходил каждое воскресенье в храм. Дома у них было много религиозной литературы. Миша постоянно заводил со мной разговоры о религии, я даже прочитал детскую Библию, которую он мне дал с комментарием: «Другие книги тебе ещё рано читать, ты ничего не поймёшь. В этой книге написано просто, для детей». Я читал детскую Библию, постигая историю еврейского народа, а когда закончил Миша подарил мне Евангелие, которое осталось со мной на всю жизнь.
              Параллельно с этими книгами я прочитал книгу «Каган и его бек» В. Ушкуйнина, которая распространялась как самиздат. Отцу её кто-то дал на работе, она была напечатана на печатной машинке, и заставила взглянуть на октябрьскую революцию со стороны, которую мне никто не освещал. Отцу эта книга понравилась, и после её прочтения он много спорил о ней со знакомыми в бане. Я эту книгу читал втайне от него, многое узнал о хазарском каганате, про который на уроках истории нам не рассказывали, об октябрьской революции и Протоколах сионских мудрецов.
            Книга говорила о сионистском заговоре против человечества, и желая одержать верх над Мишей в наших спорах комсомольца с верующим о том, есть Бог или его нет, я стал приводить доводы из этой книги, говорящие о том, что евреи строят заговор против всего человечества, а христианство — это еврейская религия. Тогда я узнал от Миши, что еврей — это человек Божий, а есть ещё иудеи, и об истории этого народа я читал в детской Библии. Он мне рассказал о том, что иудеи отдали Христа на суд Пилату, и этим предали истинную веру в Бога, и теперь христианство и иудаизм — это разные религии. А апостолы Христа проповедовали среди многих народов, которые потом приняли христианство. И то, что я путаю евреев и иудаизм — это неправильно.
            Надо признать, что он меня тогда убедил своими рассуждениями. Через два года он подведёт меня к тому, что я приму крещение, и станет моим крестным отцом.
            Когда я начну заговаривать с отцом о крещении, отец, ярый атеист, начнёт отговаривать меня, приводя доводы: «Ты что, еврей? Хочешь их веру принять?»
            Тогда я его спрошу: «Ты же читал книгу «Каган и его бек»? Так если у хазар тысячу лет назад была религия иудаизм, и жёны были еврейки, так мы все тогда от них евреи».
            Но отец всё равно не одобрил моё решение креститься, и после исполнения восемнадцати лет я крещусь втайне. Узнал он об этом, увидев у меня на шее крест. Он что-то недовольно цыкнул, ушёл из дома, и после нескольких лет воздержания от алкоголя пришёл домой пьяный. Я в это время мыл посуду, на столе лежали чистые вилки, ложки и ножи. Он вошёл на кухню со словами: «Предатель. Я тебя породил, я тебя и убью». Затем он схватил нож и замахнулся наотмашь. Я поставил блок и удачно выбил нож.
Тогда он замахнулся кулаком, и понимая, что это не закончится без активной защиты, я отбил его удар и дал ему в челюсть. Отец упал на пол, но начал подниматься. Мама, услышав грохот, выбежала на кухню и закричала: «Вы что, ошалели тут». Отец замахнулся очередной раз, в это время мама стояла, между нами. Я, предотвращая удар отца по маме, ударил его в челюсть уже посильнее, после чего он упал. Лежа на полу, он долго бурчал, а затем уснул сном пьяницы. В тот раз я выбил ему два зуба, и об этом он будет вспоминать мне очень долго.
           Мой отец, стоявший на материалистических позициях в области науки и религии, узнал в начале двухтысячных годов о том, что в 1982 году физик Эд Виттен показал теоретическую возможность существования «ничто», то есть не просто пустого пространства, а отсутствия самого пространства и времени. Тогда он сказал: «Физики, утверждавшие, что материя первична, опровергли самих себя, доказав, что есть ничто, а значит доказали существование Бога». И хотя я никогда не замечал, что отец молился, после его смерти я, осматривая карманы его пиджака, нашёл там молитвослов. Тогда я пошёл к священнику в местную церковь, рассказал ему, что не знаю, был ли отец крещён, рассказал о том, что считал его атеистом, и о своей находке в его кармане молитвослова. Я сказал священнику, что хочу его отпеть. Священник тогда согласился его отпеть, сказав: «Мы его отпоём, Господу виднее, верил он или нет».
           Возвращаясь во времена восьмого класса, я, помимо разговоров о религии с Мишей, дружил с его соседями-двойняшками Серёжей и Светой, но дружбу со Светой я считал чем-то большим, чем дружба. С началом лета мы все вместе ходили купаться на пруд, а вечерами сидели на лавке во дворе. Но наша дружба не переросла во что-то большее, и с поступлением в техникум я встречался с ней только случайно, изредка пересекаясь с ней по дороге в Москву.
            В самом конце учебного года к нам в школу пришла молодая учительница по истории. Она чувствовала себя на уроках неуверенно, и этим вызвала в свой адрес от учеников поток издевок, которые нам казались веселыми шутками. В общем, ничего плохого мы ей не хотели, но её молодость и красивая внешность позволили нам думать, что мы с ней сверстники, друзья. Своими шутками мы довели новую учительницу до нервного срыва, и однажды она посреди урока побежала звать в класс директора школы. В это время я, понимая, что девятый и десятый класс в школе учиться не буду, не боясь наказаний, подбил своих одноклассников сбежать из класса через окно второго этажа. Под классом, где мы сидели, была библиотека, её окна были закрыты решетками. Держась за раму окна второго этажа, я встал на решетку окна первого этажа и спустился по ней как по лестнице. За мной последовал весь класс, за исключением моего друга Паши, о котором я говорил, и нескольких девочек. Когда молодая учительница привела директора в класс, он выглядел опустевшим, а нас ожидал разнос от директора, но большинству из нашего класса уже было все равно.
             В июне 1987 года пленум ЦК КПСС фактически признал провал курса на «ускорение», народ рассказывал анекдоты про Горбачева и называл его «меченым». В июле открылся XV Московский кинофестиваль, и я бегал в кинотеатр смотреть новый фильм – «Человек с бульвара капуцинов» с Андреем Мироновым в главной роли.
           По завещанию Карла Маркса, в своем манифесте коммунистической партии, в СССР транспорт с момента его национализации в 1918 году находился в руках государства. Была создана единая транспортная система с централизованным управлением отраслью, которая включала все виды транспорта: железнодорожный, речной, морской, автомобильный, воздушный, трубопроводный.
           Я решил связать свою жизнь с транспортом. После экзаменов в школе, получив аттестат за восьмой класс, я подал документы в речной техникум. Вместе с документами нужно было представить справку о состоянии здоровья, в которой отдельно указывалась острота зрения. Я прошел обследование у врача-окулиста в поликлинике, и она мне поставила остроту зрения 0,6. С такой остротой зрения я не проходил не только на судоводителя, но и на другие специальности, и женщина из приемной комиссии, посмотрев справку, сказала: «Вы с таким зрением не подходите в плавсостав. Поступайте в другое учебное заведение».
             Это был приговор, но желание надеть морскую форму и хотя бы в стенах техникума ощутить себя мореплавателем толкнуло меня на подлог. Я вернулся в город и пошел в поликлинику, где на лето в регистратуру устроилась работать моя одноклассница Марина. Подойдя к ней, я спросил:
«Можешь сделать мне другую справку с нормальным зрением?»
Она взяла бланк справки и зашла в кабинет окулиста. Оттуда она вышла достаточно быстро, я посмотрел справку и увидел, что зрение у меня стопроцентное. Эта девочка, сама того не понимая, тогда определила мою судьбу на долгие последующие годы, и я был ей благодарен.
            Потом, обучаясь в техникуме, мы перед плавпрактикой каждый год проходили медкомиссию, и зрение лучше у меня не становилось. Но находились другие способы обмануть эскулапов. Сначала я давал свою санитарную книжку товарищу со стопроцентным зрением. В санитарной книжке не было фотографии, и среди большого потока студентов врач не запоминал, кого смотрел, кого нет.
           Через несколько лет медики додумаются до этого обмана, и на первой странице санитарной книжки появится личная фотография. Но так как санитарные книжки делались одного формата и из одинаковой бумаги, то достаточно было разъединить скрепки на своей санитарной книжке и снять разворот первой и последней страниц, а вместо него вставить такой же разворот товарища, с его фотографией. Товарищ проходил врача с твоей санитарной книжкой, все страницы возвращались на свои места, и у тебя опять было стопроцентное зрение.
            Иногда фокусы со зрением доводили до курьезов. Так в середине 90-х я пришел оформляться на сухогруз рулевым-мотористом. Я поднялся на борт и постучал в каюту капитана. Капитан открыл дверь и увидел меня, смотрящим на него через очки.  Пожилой капитан сам был в очках.
          Он посмотрел мое направление из отдела кадров и сказал: «Как же ты в очках будешь управлять судном?»
          «Ну ты же как-то управляешь», — ответил я ему, не мешкая.
           После чего капитан взял мои документы, и я был оформлен рулевым мотористом.
           После подачи документов в техникум я понимал, что последующие годы летом у меня будет плавательная практика, а потом я пойду работать на судно. Это был последний год, когда все лето у меня было свободным. Я уговорил родителей поехать отдыхать на море в Крым. Мы собрали машину и отправились в Судак. В Крыму у меня был строгий распорядок. Я вставал, завтракал и шел на море загорать и купаться до 11 часов. С 11 часов и до часа я сидел у нашей палатки под навесом, повторял математику и решал задачи. Потом был обед, а после обеда я занимался русским языком до трех часов. После я опять шел на море, где проводил время до захода солнца, а после захода солнца мы ужинали, а потом сидели за столом, разговаривая с родителями о разном, слушая по приемнику VEF радио «Маяк». В моей памяти эти вечера остались самыми приятными в жизни.
            В начале августа я сдал экзамены в техникум, получив пять по математике и четыре по русскому языку. Я набрал девять баллов при шести проходных баллах, и, как оказалось, на фоне остальных ребят выглядел отличником, хотя в школе был троечником. Ждать зачисления долго не пришлось, буквально через неделю вывесили списки, в которых я значился зачисленным на первый курс электромеханического отделения. Я ездил смотреть эти списки чуть ли не пять раз, так мне было приятно видеть свою фамилию среди студентов речного техникума. Один раз я даже потащил с собою смотреть списки друга Мишу. Тот поехал со мною из-за нечего делать и любопытства посмотреть мой техникум.




Глава 6

                1 сентября в техникуме прошла торжественная линейка, посвященная Дню знаний, после которой были спортивные состязания. В ходе спортивных состязаний я толкнул гирю весом двадцать четыре килограмма двадцать два раза и получил грамоту за второе место по техникуму.
               Первую неделю сентября мы приезжали в Детское речное пароходство к семи утра для прохождения шлюпочной практики. Учитель физкультуры разбил нас на четыре экипажа по семь человек: шесть гребцов и один рулевой. Мы садились по банкам в шестивёсельные ялы и учились грести веслами, управлять ялом и подавать команды. В эти дни я чувствовал себя парящим на крыльях, потому что начал становиться флотским. Я поступил в речной техникум, а теперь мы уже управляем настоящим ялом. Солнечная, еще не осенняя погода, блики солнца на волнах затона и запах реки создавали хорошее настроение на весь день.
                С началом учебного года я стал ходить на секцию бокса в техникуме. С этого времени мои занятия боксом перестали быть самодеятельностью и проходили под руководством тренера Михалыча, который был еще и преподавателем по судовождению. Михалыч сказал, что меня надо переучивать, и я начал учиться боксу заново, но уже со спарринг-партнёром.
              На секции бокса мы сдружились со второкурсником Сергеем Гринёвым, и нас стали ставить в паре на тренировках, так как мы были одного роста. На тренировках появлялся четверокурсник Уваров. Он был кандидатом в мастера спорта и обладал сильным ударом. Ходили даже слухи, что как-то он отрабатывал удар по настенной подушке и от силы своего удара сломал себе руку. Через некоторое время на тренировке, спаррингуя с ним, я испытал его удар на себе. Надо отметить, что тренировались мы тогда без кап и шлемов, да и боксерские перчатки у нас были шести унцовые, да к тому же сбитые. В спарринге он нанес мне удар по голове, и я ушел в нокаут. Я не упал, стоя на ногах я видел стены зала, но не понимал, кто я и где нахожусь. Через некоторое время я начал различать слова тренера: «Давай, давай, приходи в себя», и мое сознание начало возвращаться.
           Потом были выступления на соревнованиях в обществе «Трудовые резервы», где мне дали грамоту за хорошую технику и тактику ведения боя. Через два месяца занятий я забросил бокс из-за общественной работы и первой влюбленности, но на втором курсе я заново начну заниматься и достигну определенных результатов.
            С поступлением на первый курс техникума меня вызвала классный руководитель Любовь Петровна и сказала:
            «Я хочу, чтобы ты был старостой класса».
            Я удивился и спросил: «Почему я?».
            «Потому что у тебя на вступительном экзамене самый высокий результат», — ответила Любовь Петровна.
            «Что, только у одного меня?», — спросил я.
            «Да. Ещё Волков набрал восемь баллов, но его я думаю сделать комсоргом», — ответила она.
            «Разве комсорг и староста не выборные должности?», — спросил я.
            «Да, выборные, но пока вы еще друг друга не знаете, мы, как преподаватели, оцениваем вас по набранным баллам. Если я предложу ваши кандидатуры на собрании как старший товарищ, думаю, вас примут единогласно», — объяснила Любовь Петровна.
           «Я в школе был слабым троечником, и с дисциплиной у меня было не очень», — возразил я Любови Петровне.
            Тогда я услышал из уст Любови Петровны золотые слова:
           «Я не знала тебя в школе, и сейчас у тебя началась другая жизнь. Ты комсомолец, и сейчас я поручаюсь за тебя перед дирекцией техникума. А в твоих силах оправдать мое доверие и стать примером для остальных ребят. В техникуме проводят эксперимент с переводом групп на самоуправление. Через год, если оправдаете готовность к самостоятельному управлению учебным процессом, то перейдете на самоуправление и выберете себе других старосту и комсорга».
           «Как мы должны оправдать готовность к самостоятельному управлению?», — поинтересовался я.
           «Вы должны вести учет и анализ успеваемости, оказывать влияние на неуспевающих студентов и помогать им в учебном процессе. Вы должны будете принимать решения, кто из неуспевающих сможет подтянуться в учебе и продолжить учиться, а кого нужно отчислять. Ваша группа будет разбита на три отделения, которые будут соревноваться друг с другом в успеваемости, общественной работе и дисциплине», — объяснила Любовь Петровна.
           В июне 1987 года Минвуз СССР, ВЦСПС и ЦК ВЛКСМ приняли совместное Постановление «О первоначальных мерах по расширению участия студентов в управлении высшими учебными заведениями». В нашем техникуме проходил эксперимент, и дальше моя жизнь стала такой насыщенной, что я сам себе удивлялся, как всё успеваю. Общественная работа занимала у меня час времени после занятий каждый день. Я вел многочисленные журналы, проводил совещания начальников отделений, еженедельно проводил собрания группы, на которых подводил результаты учебы и ставил на вид двоечников. Я не был инициатором такого плотного графика работы, а выполнял план, спущенный нашей группе дирекцией техникума. Но из-за того, что мои сокурсники часто задерживались после занятий на собраниях, они были недовольны этим, и я ощутил весь негатив, идущий от них. Меня не любили, но меня это не огорчало, я выполнял инструкции преподавателей, с тем чтобы через год группа могла перейти на самоуправление, и я добился этого.
          Сказать, что в группе у меня совсем не было друзей, было бы неверно. Сначала мы стали общаться с Андреем Исаевым, но это продлилось недолго. Андрей оказался в рядах неуспевающих, и пытался уговаривать меня завышать ему результаты. Я принципиально на это не пошёл, и он начал прогуливать техникум, потом начал выпивать. В конце года Андрей ударил учителя физики за то, что тот поставил ему за год двойку, и его отчислили из техникума.
            Мне, благодаря самодисциплине, труду, ну и где-то зубрежке, учеба будет даваться легко. Настоящие друзья у меня найдутся среди тех студентов, которым я буду помогать исправлять оценки, занимаясь с ними. Здесь не обойдется и без комичных случаев.
           Мой друг Сергей Гунин получил двойку за знания пневматической ДАУ двигателя НФД-48. Память у него была плохая, поэтому я объяснял ему принцип работы в тех выражениях, которые были ему понятны. Объяснение выглядело так: «Нажимаем на рычаг, эта пимпочка перекрывает это отверстие, воздух поступает из баллона в пневмоцилиндр, и эта ху..вина переводит рейку ТНВД в нулевое положение». Другие ребята, мои товарищи Андрей, Игорек, Виталик, Толик и Дима, слушали и хохотали. Потом, когда он запомнил принцип работы всей схемы, я заставил выучить его все правильные названия механизмов и деталей: пневмозолотники, маховики, эксцентрики и т.д. Я проверил, чтобы он правильно их называл. Но когда Серёжа отвечал принцип действия схемы, он увлекся, забыл, что отвечает не мне, а преподавателю, и: «Нажимаем на рычаг, этот поршень перекрывает отверстие, связанное с атмосферой, и воздух поступает из баллона в пневмоцилиндр, и эта ху..вина переводит рейку ТНВД в нулевое положение».
           После того как он назвал поршень пневмоцилиндра ху..виной, преподаватель снизила ему оценку с пятерки на тройку. Я стал объяснять ей, что он старался, мы с ним занимались, и что так пневмоцилиндр назвал я, и в том, как он ответил, есть моя вина. Преподаватель приняла соломоново решение.
  «Тогда ему ставлю вместо трех четыре, а тебе четыре вместо пяти», — сказала она.
            Но я был рад и этому, потому что Сергей поправил успеваемость, и вопрос названия поршня пневмоцилиндра не перешёл в раздел дисциплины.
В техникуме у нас было очень много молодых учителей. Они подходили к занятиям не так, как в школе. Учитель литературы Анна Борисовна так увлеченно рассказывала о творчестве драматурга Александра Островского и его пьесе «Гроза», что её хотелось слушать. В довершение темы она сводила нас в дом-музей драматурга на Малой Ордынке.
           Помимо литературных музеев она водила нас на выставки художников, так в одну из суббот мы посетили выставку художника Константина Васильева. На выставке меня впечатлили все его картины, но отчетливо остались в памяти полотна: «Маршал Жуков», «Ожидание у чужого окна» и «Русский витязь».
            Римма Исааковна, учитель истории, на первом занятии спросила нас:
            «Как вы хотите изучать историю? По устаревшим советским учебникам или конспектировать то, что я вам буду говорить? То, что я буду вам давать под запись, будет отличаться от учебника, но будет интересно».
            Мы дружно согласились записывать конспекты, и она погрузила нас в мир политической борьбы и сталинских репрессий. От нее мы узнали очень много о нашей Советской Родине. Она научила меня в любом событии видеть фактические (де-факто) причины и правовые (де-юре). Я не хотел верить, что очень много народу сидело в сталинских застенках зря, но мои сомнения попыталась развеять наша классная руководительница Любовь Петровна. Она оказалась женой политзаключенного и рассказала о своем муже, математике, который долгие годы провел в лагерях.
           Любовь Петровна была учителем математики, и математику стала нам преподавать на уровне первого курса института, что мне помогло во время учебы в институте.
           В школе мне плохо давалась химия. В техникуме учитель химии дала нам лист, на котором с одной стороны было все основное по неорганической химии, а с другой стороны - по органической. С этой её шпаргалкой я стал неплохо решать задачи по химии. Это был прорыв в накапливании моих знаний, то, чего не могли добиться школьные учителя.
           На первом курсе в Москву я ездил с товарищем, которого звали Илья Храбров. Он учился в ПТУ, которое было расположено рядом с техникумом, в котором я учился. Дорога на учебу положила начало товарищеским отношениям, и как-то по осени вечером мы пошли с ним гулять по городу.
Гуляя по городу, мы познакомились с двумя девчонками, Таней и Светой. С этого момента я начал ходить гулять со Светой каждый вечер. Сначала мы ходили по городу или катались на автобусе. Обычно я возвращался из техникума и заходил за Светой к ней домой. Мне нравилось находиться с ней рядом, говорить или просто молчать. Когда мы сидели на скамейке или в подъезде, она садилась мне на колени, я обнимал её за плечи, и мне было приятно.
          Её брат работал осветителем в спортивном комплексе «Олимпийский», и он проводил нас через служебный вход к себе в осветительную. Оттуда мы смотрели концерты модных тогда певцов Вячеслава Малежика и Екатерины Семеновой. С началом холодов я как-то зашел за Светой, и её мама сказала: «Нечего на улице мерзнуть, сидите вместе дома».
            Пока мы со Светой влюблялись друг в друга, в ноябре 1987 года Борис Ельцин, после критики медленного проведения «горбачевских» реформ, был отстранён от должности первого секретаря Московского городского комитета КПСС. А в декабре 1987 года все новости трубили о том, что в Вашингтоне Михаил Горбачёв и Рональд Рейган подписали Договор о ликвидации ракет средней и малой дальности.
            Каждый день после прогулок со Светой я возвращался около одиннадцати вечера. Это вызывало у мамы бурю негодования из-за такого позднего моего прихода. Я, борясь за свое право распоряжаться своим личным временем, не подчинялся требованиям мамы и приходил в одиннадцать.
Однажды она сказала:
           «Если ты такой самостоятельный, то сам себя и корми».
Это меня не слишком обескуражило, так как я за отличную учёбу получал повышенную стипендию в сорок пять рублей. Этих денег мне хватало на обеды, и еще оставалось. Остатки денег я складывал в верхний ящик своего письменного стола. За год там накопится приличная сумма, которую случайно увидел отец. Он подумал, что я занимаюсь чем-то противозаконным, и позже мне пришлось ему объяснять, что это моя стипендия.
            Обедать я ходил в буфет техникума, но если не хотелось стоять в очереди, то мы шли в магазин напротив техникума и обедали газировкой «Банановый аромат» и батоном белого хлеба. После таких обедов у меня начал болеть желудок, и я стал ходить в столовую судоремонтного завода. Так как после заявления мамы я перестал питаться дома, то ужином меня кормили вечером у Светы. Месяц спустя родители поинтересовались, почему я не ем дома. Я ответил, что питаюсь в столовой. Родители сказали: «Давай ешь дома». Так мы помирились с родителями, но право гулять допоздна осталось за мной.
          С наступлением весны я, наверное, надоел Свете, и она намекнула мне: «Зачем ты ходишь?» Я спросил её: «Разве тебе не интересно со мной?» «Я думал, что мы друзья». После этого она начала избегать меня, и до того, как я заходил за ней уходила из дома гулять со своей подругой Татьяной. Я обиделся на неё, перестал к ней ходить.
           В апреле 1988 года генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачёв встретился с Патриархом Пименом, чтобы обсудить празднование 1000-летия Крещения Руси, после чего партийные и советские органы начали освещать это событие как общенациональное мероприятие.
           В мае 1988 года закон «О кооперации в СССР» стимулировал создание мелкотоварных производств на основе рыночных отношений. Страну наводнили видеосалоны. Из-за отсутствия возможности у граждан купить видеомагнитофон и кассеты, видеосалоны стали пользоваться спросом.
На майские праздники вместе с учителем физики мы отправились в поход на Истринское водохранилище. Первые майские дни оказались холодными. Мы замерзли, ночуя в палатках, а я еще перед майскими праздниками подстригся наголо.
             В тот год заболела бабушка Таня. У неё обнаружили онкологию, и после того, как она полежала два раза в больнице, её выписали домой. Врачи сказали маме, что ничего сделать не могут. С тех пор она лежала в постели у себя дома, а мама ходила ухаживать за ней с утра и после работы. Потом бабушка будет мучиться от болей, и последнее время проведет на сильных обезболивающих и наркотических препаратах.
            Большевики, следуя манифесту коммунистической партии, в 1918 году декретом отменили наследование. Принятый ими Гражданский кодекс РСФСР, хоть и восстановил институт наследования, но в отношении жилья предусматривал получение его по наследству от родителей только по месту своей регистрации. Чтобы не потерять после смерти бабушки её квартиру, отец с мамой развелись, и отец с бабушкой обменялись жилой площадью с одобрения исполкома. Через год после начала заболевания бабушка умрет, а отец останется прописан в её квартире.
            С окончанием первого курса нас направили на судоремонтный завод на практику в дизельный цех. Нас вдвоем с Димой Дёминым поставили на участок подготовки головок блоков. Мы впрессовывали из старых головок блоков втулки, проводили дефектовку, запрессовывали новые втулки, устанавливали клапаны, распредвалы, проводили регулировку клапанов и передавали собранные головки блоков на участок сборки дизелей 3Д6.
Так как мы с Димой были отличниками и комсомольцами, то мы быстро перевыполнили план и сидели без дела в цеху.
            Это не понравилось нашему одногруппнику Васе Козлову. Вася был выше всех в группе, худощав и с кучерявыми волосами. О себе он был высокого мнения, и когда представлялся, говорил: «Василий», потом была многозначительная пауза, а следом: «Василий Козлов». Это звучало так, как будто он был знаменитостью. Кто-то заметил: «Сказал Василий Козлов, а так будто Козловский ». Вася занимался в секции карате и этим бравировал в группе.
            Когда Васе не понравилось, что мы сидим с Димой без дела в цеху, он на обеде с рабочими, попив пива и не разбираясь в причинах нашего простоя, начал докапываться до Димы в раздевалке. В результате он толкнул Диму. Я в это время был у двери в раздевалку. Этот несправедливый поступок Васи вывел меня из себя, и я бросился через всю раздевалку к нему. Когда я приблизился к Васе, я ударил его прямым ударом в грудь. В результате удара он отлетел на два шага назад и приземлился задницей на стол. Василий сидел на столе опешивший. Вокруг стояли ребята, которые до начала драки были на его стороне и настраивали его против нас. Но в тот момент, когда он оказался на столе, никто за него не вступился, несмотря на то, что за ними было численное преимущество.
               Об этом случае стало известно классному руководителю Любови Петровне, и она вызвала нас с Димой.
              Любовь Петровна сказала:
              «Расскажите мне, что произошло в раздевалке на практике?»
              Я, осознавая то, что я комсомолец и староста, и не имел права так себя вести со студентами - товарищами по группе, сказал:
             «Любовь Петровна, я ударил Василия Козлова в грудь, после того как он толкнул Диму. Я осознаю, что не имел права как староста так себя вести, и готов понести заслуженное наказание».
              Наказанием мог быть выговор по комсомольской линии.  Но Любовь Петровна сказала:
             «Вася не имел права так себя вести, а ты поступил как настоящий товарищ, когда заступился за слабого. С Васей я уже говорила, и он должен извиниться перед Димой».
             Вася, хотя и не был отличником, но Любовь Петровна его любила. Учителя всегда любят учеников, в воспитание которых вкладывают душу. Вася, окончив техникум, пойдёт служить срочную службу в ВДВ и будет участником событий в Прибалтике, когда 13 января 1991 года произошло столкновение советских десантников в Вильнюсе со сторонниками выхода Литвы из СССР, в результате чего погибли люди. В результате тех событий первый Президент СССР Михаил Горбачёв потеряет свою популярность, а Советский Союз начнёт разваливаться на множество новых стран. Василий после службы приезжал навестить Любовь Петровну, и она при встрече мне рассказывала взахлёб об этом, так ей было приятно, что ученики её не забывают.
             Когда в июне 1988 года пройдёт Празднование 1000-летия Крещения Руси в СССР, церковь выйдет из-под контроля госорганов, и будет принят Закон «О свободе вероисповеданий».  В этот месяц произойдёт взрыв в Арзамасе-1, в результате которого будет много пострадавших, а уже в июле будет всеобщая забастовка в Армянской ССР.
               
             Учась на втором курсе техникума, я продолжил заниматься боксом. В течение недели я учился, тренировался, и занимался общественной работой. В субботу я делал уроки, потом мы с отцом ходили в баню. А в воскресенье я ездил на соревнования в спортивный комплекс «Трудовые резервы» или в СШОР на Бауманскую.
            На соревнованиях мы выступали от ВФСО  «Трудовые резервы», которое создавалось для вовлечения в занятия спортом учащихся системы начального и среднего профессионально-технического образования.
           Так, выступая на соревнованиях, я постепенно получил второй мужской разряд по боксу. Но к марту месяцу ужесточились медицинские требования к участникам соревнований по боксу, и врач-окулист на очередном медосмотре не допустил меня к соревнованиям. После этого тренер сказал мне: «В соревнованиях ты теперь участвовать не будешь, но ты можешь ходить на тренировки и помогать тренировать новичков». Я тренировался ради участия в соревнованиях. Мне нравилось откладывать в свою копилку бои, победы и спортивные достижения. Быть грушей для тех, кто будет делать себе спортивную карьеру, и тренировки ради тренировок, без спортивных достижений меня не привлекали.  Я перестал ходить на тренировки.
          Январь 1989 года начался с экономического кризиса. Были введены ограничения на вывоз товаров из регионов и началось распределение отдельных продовольственных товаров по талонам. В феврале в новостях сообщили о подписании советско-китайского соглашения о сокращении войск на советско-китайской границе и выводе войск из Монголии. А 15 февраля в новостях по телевизору мы слушали интервью генерал-лейтенанта Громова о выводе советских войск из Афганистана и смотрели, как по мосту Дружбы через Амударью в направлении Термеза двигалась колонна войск Советской Армии с красными флагами.
          В начале года нашу группу перевели на самоуправление, и на собрании я подал самоотвод от должности старосты. Группа приняла это единогласно и избрала старостой Андрея Жданова, с которым мы были в дружеских отношениях. Но совсем освободиться от общественной работы мне не удалось, так как меня выбрали комсоргом группы. У комсорга было намного меньше обязанностей по сравнению с должностью старосты. В марте страна слушала в новостях о первых в её истории частично свободных и альтернативных выборах делегатов на съезд народных депутатов СССР. Со снижением общественной нагрузки и прекращением занятий боксом у меня появилось много свободного времени.
           Замдиректора техникума по учебной части знал меня лично. Как-то у нас не было первой пары, и я приехал рано. Я поднялся на второй этаж в фойе, и там сидел, ждал конца первой пары. Лев Алексеевич вышел в фойе и увидел меня.
           Он подозвал меня и спросил:
           «Что, прогуливаешь первую пару?»
           «Нет», — ответил я.
           Он дал мне макулатурные талоны и попросил сходить в располагавшийся рядом с техникумом книжный магазин и получить там по ним книгу, на которую он стоял в очереди. Я с удовольствием ему помог, после этого завязалось наше личное знакомство.
           В связи с тем, что у меня появилось много времени, я попытался возобновить отношения со Светой, но это ни к чему не привело. Вероятно, у неё появился другой мальчик, с которым она встречалась, и она встретила холодно мои потуги вернуть былые отношения.
          Той весной мой друг Серёжа Гунин пригласил меня к себе в Бирюлёво, тусоваться с ребятами. Начался новый период в моей жизни. Тусовки проходили так: молодые люди и девушки собирались вместе на улице или в подъезде. Шли разговоры, заводились новые знакомства, начинались новые отношения между юношами и девушками.
           Появившиеся видеосалоны вызывали интерес у ребят. Видео для меня не было диковинкой. В нашем прогрессивном техникуме каждый обеденный перерыв по телевизорам в фойе транслировали из радиорубки боевики с модными тогда Брюсом Ли и Ван Дамом. Но походы со знакомыми ребятами и девушками в видеосалоны были веселее и романтичнее. Было огромное желание завести романтические отношения с девушкой, но тогда в Бирюлёво я не нашёл подходящую подругу.
           Зато я научился играть в преферанс на деньги. Играли по копейке вист. Для этих целей мы притащили в подвал стол и диван со стульями, собирались и расписывали пулю. Подвал был нашим убежищем зимой, где мы тусовались. В этом подвале мы познакомились с местным участковым, который периодически приходил и выгонял нас на улицу. После этого мы находили новый подвал, где можно было расположиться в относительно комфортных условиях. Стол и диван меняли свою дислокацию на новое место в другом подвале. После смены места можно было спокойно тусоваться месяц, пока нас опять не обнаруживал участковый и не выгонял.
          В мае 1989 года Любовь Петровна показала мне в газете фотографию с народным депутатом Борисом Ельциным во время работы 1-го съезда народных депутатов, справа от которого был митрополит Ленинградский и Новгородский Алексий, и, указав на Алексия, спросила:
          «Что ты думаешь об этом человеке?»
          «Я его не знаю и не могу судить о нем, но у него доброе лицо», — сказал я.
          Тогда я не мог знать, что 7 июня 1990 года, после смерти Патриарха Пимена, Поместным собором Алексий II будет избран пятнадцатым русским Патриархом, а спустя два года СССР перестанет существовать и депутат Ельцин станет первым президентом РСФСР.
          В июне этого года умерла бабушка Таня. Её похоронили вместе с дедушкой Кузей. Смерть была облегчением для неё самой, так как она мучилась от болей, и облегчением для мамы, которая ухаживала за ней и видела, как она мучается.
 Бабушка Таня родилась в бедной крестьянской семье, в деревне Тросна Мценского уезда, в семье, где было пятеро детей, и на семью были одни валенки, которые носили братья, ходившие зимой на заработки. Летом все дети ходили босиком. Бабушка не знала свою дату рождения, сама она день рождения не отмечала, а отмечала именины на Татьянин день. Когда она стала взрослой, то уехала в Москву, где устроилась работать на фабрику «Рот Фронт», где и проработала всю свою жизнь. Там, на фабрике, она встретила своего мужа. И теперь их могилы были рядом - могилы двух участников трудового фронта, так называли работу на производстве во время войны. 
           О смерти бабушки мне сообщила Любовь Петровна, сказав, что на время похорон я могу не появляться в техникуме.
         В июле все заговорили о шахтёрской забастовке в Кузбассе, после чего начались забастовки шахтёров по всей стране. На фоне забастовок начались грузино-абхазские столкновения в Сухуми.
         На втором курсе практику мы проходили в техникуме. На специально подготовленных учебных местах мы делали электромонтажные работы по подключению электродвигателей к магнитным пускателям и монтажу сетей освещения. Эта практика после второго курса была не основной. Основной была ознакомительная плавательная практика на теплоходе «Яков Свердлов», после которой мы должны были сдать отчет.
         Плавательная практика началась с началом августа. В назначенный день и время мы приехали на Северный речной вокзал, где нас ждала руководитель практики. Меня на вокзал привез отец на машине. Им с мамой было интересно проводить меня в первое моё плавание. На вокзале я встретился с Сергеем Гуниным, которого провожала девушка старше его возрастом на несколько лет. Как потом оказалось, он ездил с ней отдыхать в Коктебель, где у них случилась близость. Через несколько лет я узнал, что эта девушка родит от него сына, которого не признают ни он, ни его мать.
          А тогда вечером в лучах закатного солнца была радостная атмосфера. У причала стоял ошвартованный трёхдечный белый пассажирский теплоход «Яков Свердлов». По сходням мы взошли на палубу, заиграл марш «Прощание славянки». Матросы отдали швартовые концы, и мы отправились в круиз Москва – Астрахань - Москва.
          Река Волга берёт начало от небольшого родника, вытекающего маленьким ручьём красно-бурого цвета у деревни Волговерховье на Валдайской возвышенности. Волга-матушка, постепенно набирая силы, превращается в крупнейшую реку Европы. Рядом с её истоком проходил путь «из варяг в греки». По Волге на Каспий шел путь «из варяг в персы».
          Недалеко от истока Волги в соседней с Тверской Смоленской земле текли воды, которые были частью пути «из варяг в греки ». Небольшой ручеёк, пробивающийся из болота Мшара на краю Оковского леса близ деревни Клецевой, – это исток великой реки Днепр.
          Когда-то Днепр был важнейшей водной артерией Смоленской области, и с апреля по ноябрь осуществлялись регулярные грузопассажирские речные перевозки от Дорогобужа до деревни Бовшево. Но после того, как в 1977 году на Днепре запретили эксплуатацию теплоходов типа «Заря», судоходство в пределах Смоленской области пришло в упадок.
         Спускаясь вниз по Волге на теплоходе, мы видели древние города.
Плёс был как его изобразил Исаак Левитан в своей картине «Вечер Золотой Плёс».  Солнце, ещё не опустившееся за горизонт, освещало всё мягким золотистым предвечерним светом, создавая атмосферу покоя, а в реке отражалось небо и дальний лесистый берег.  Склоны гористого берега спускались к воде. И сам Плёс - небольшой городок, был окружён зелёными деревьями.
          При слиянии рек Свияги и Волги у правого берега виднелся остров, на котором стояла Свияжская крепость, собранная за четыре недели и превосходившая по размерам кремль Москвы. Построенный город - Свияжский град стал базой русских войск при осаде Казани.
           На широком разливе, где Волга сливается с Камой, на левом высоком берегу Волги виднелись руины ханского дворца города Булгар, некогда столицы Волжской Булгарии. И где-то там выше по течению Камы в Чистополе уже стоял кенотаф  Марины Цветаевой, на кладбище, где она обрела покой.
          В ходе плавания мы останавливались в волжских городах, по которым ходили гулять. Днем мы проходили практику с электромехаником, а вечером на второй палубе была дискотека. На дискотеке мы вместе с пассажирами отплясывали под песню группы Любэ «Клетки», напевая хором: «Трубы парохода, модные в любое время года». За бортом менялись волжские пейзажи. Река становилась шире, а берега выше. Длинные плёсы сменяли широкие водохранилища.
           На закате освещение становилось золотистым, и мы любовались спокойными и гармоничными волжскими пейзажами как картинами Левитана.
Когда теплоход шел вдоль ходового берега, по другую сторону за спокойной водной гладью виднелась узкая полоска берега, которая походила на отражение такого же спокойного и тёмного неба.
           У Жигулёвских гор Волга напоминала море. Прекрасные виды Волги и зелёные пейзажи делали беззаботные летние дни похожими друг на друга.
В Волгограде, когда теплоход проходил Мамаев курган, мы оделись по форме два: черный низ, белый верх, и выстроились вдоль борта. На берегу показалась многометровая фигура женщины, шагнувшей вперед с поднятым мечом. На траверсе скульптуры «Родина-мать зовет!» - памятника «Героям Сталинградской битвы» наш теплоход дал гудок, и мы под звуки метронома бросили в воду букет цветов в память о погибших в Сталинградской битве советских воинах.
           Во время практики я частенько с разрешения вахтенного штурмана ходил в рубку смотреть на процесс судовождения. Я просил капитана дать мне порулить, и однажды на ночной вахте, когда мы шли по широкому водохранилищу, капитан разрешил мне встать за руль. Судовой ход был обозначен осевыми буями, и я искал в темноте белый двупроблесковый огонь и держал курс на него. Ничто не сравнится с ощущениями, когда ты управляешь большим теплоходом. А ночью это становится сложнее. Из множества береговых и навигационных огней ты должен создать в своем воображении картину навигационной обстановки, увидеть в полной темноте судовой ход, опасности и другие суда. И вот в рубке в полной тишине стоят три человека: капитан, рулевой и практикант, глаза которых тщательно изучают темноту за окнами. В рубке темно, и только подсветка аксиометра слегка освещает лицо рулевого. После этой ночи морская романтика завладела мною окончательно, и я твердо для себя решил, что на следующую практику пойду рулевым и буду пытаться попасть на практику в море.
          Перед практикой нас предупреждали, что в Казани и Чебоксарах много молодежных группировок, занимающихся хулиганством и драками. Нас предупреждали, что по одному и без сопровождения руководителя практики мы в этих городах не должны ходить. Но в Казани вечером мы тайком втроем с друзьями пошли в здание вокзала «на слабо».
           В Казани главное здание речного вокзала строилось по проекту архитектора И. Г. Гайнутдинова. Он, как и Казанский кремль, и падающая башня Сююмбике, был визиткой столицы Татарской Автономной ССР.
           Зал ожидания речного вокзала был пустынный, за исключением одной женщины, которая сидела на раскладных стульях. Вдруг двери зала ожидания открылись, и внутрь зашли два молодых человека. Они вели себя развязно и начали приставать к этой женщине. Женщина попыталась отделаться от них, перейдя на другое место, но, когда она поднялась с сиденья, один из молодых людей отвесил ей пинка. Это меня возмутило, и я, ощущая поддержку товарищей, решил вмешаться. Мы быстро подошли к этим ребятам, и я, взяв одного за ворот, сказал: «А ну отстали от неё». Потом я легко толкнул парня и отпустил его ворот.
          Парни отошли на несколько шагов. Было видно, что с нами связываться они опасаются, а на женщину имеют какие-то виды. Тогда мы предложили женщине вывести её с вокзала, на что она согласилась. Мы вывели её с вокзала, а когда возвращались на теплоход этих молодых людей уже на вокзале не было.
           Государство обеспечивало нас морской формой бесплатно. Все время учёбы морская форма делала нас всех равными скрывая наше социальное неравенство в стенах техникума, а за стенами техникума отличала нас от остальных сверстников. И если летом морскую форму носили с удовольствием, то зимой шинели старались не носить. Большинство ребят считали шинели не красивыми, и стеснялись в них показываться на улице. Каждое утро на входе в техникум стоял начальник судоводительского отделения и проверял форму одежды. Тот, кто был одет не по форме, ехал домой переодеваться. На какие ухищрения только не шли ребята, чтобы зимой ходить в гражданских куртках. Шинели оставляли в гардеробе на вешалке, а домой ехали по гражданке. Ходили в шинели по очереди, и тот, кто приходил в техникум в шинели, сбрасывал её в окно второго этажа товарищу. Носили шинели в сумках. Эти хитрости сводились на нет внезапным построением посреди занятий одетыми по форме шесть. Усилия дирекции техникума по исключению нарушений формы одежды привили мне способность в одежде не зависеть от общественного мнения.
            С началом третьего курса у нас появился предмет «Этика и психология семейной жизни». Этот предмет вела заместитель директора техникума по воспитательной работе Сталина Николаевна. Все её знали как серьёзную строгую женщину, а речная форма с четырьмя капитанскими галунами придавала её образу силу и надменность. В силу нашей незрелости само название предмета вызывало у нас смешки и шуточки, а зная Сталину Николаевну, мы только гадали, как будем сдавать этот предмет.
На первом занятии Сталина Николаевна вошла в аудиторию, дежурный подал команду «смирно», и мы встали, приветствуя преподавателя. Она сказала садиться и сразу задала вопрос:
           «Кто знает, что такое любовь?» 
            Перед ней сидела стена фланелек  с гюйсами , из-под которых виднелись полоски тельняшек. На партах сбоку лежали фуражки с золотистыми якорями. Вся аудитория состояла из молодых людей, среди которых не было ни одной девушки.
           Вся группа замешкалась с ответом, кто-то стал со смешками перешептываться, а мой друг Сережа Гунин, любивший шутить, сказал фразой из анекдота:
         «Понимаете, коллега! В наш сугубо меркантильный век гуманных и эрсанных идей не каждый локальный индивидуум, в силу своей сиконцепции и косификации, а также капиталинистических сфер демократического интеллекта способен игнорировать тенденции парадоксальных настроений».
          Сталина Николаевна улыбнулась, чего от неё никто не ожидал, и сказала:
          «Любовь — это преодоление рассудочной гетерономии, системы различий, единство которых невозможно и которые поздний Гегель назовёт абстрактными различиями».
           Этой фразой она убила всех разом. Кто-то просил повторить её, кто-то схватил ручку и собрался записывать это определение, чтобы потом, прикалываясь, козырять перед сверстницами своей эрудицией.
           Сталина Николаевна спросила:
           «Зачем вам оно?»
           Аудитория вещала, что хочет записать и выучить наизусть его. Но Сталина Николаевна в очередной раз подтвердила свою репутацию железной леди и сказала:
           «На предмет отведено мало времени, изучать его в таком объеме я не вижу смысла. Экзамена по предмету не будет, вы все получите автоматически зачет. Я сейчас покину аудиторию, а вы сидите тихо и готовьтесь к занятиям по другим предметам».
           На этой фразе наше знакомство и с этикой, и с психологией, а вместе с тем и с семейной жизнью в их теоретической части было закончено. Определение любви, данное Сталиной Николаевной, никто не понял, и от этого оно вызывало у нас сильный интерес. Спустя годы после распада СССР мне стало известно, что директор техникума умрет после того, как его детище перестанет существовать, а Сталина Николаевна покончит с собою, прыгнув в Москву-реку с Автозаводского моста. Мои знакомые объясняли это тем, что Сталина Николаевна любила директора техникума.
            В октябре Михаил Горбачёв занял пост Председателя Президиума Верховного Совета СССР, возмутив общественное мнение, а на советском телевидении начали показ нескончаемого латиноамериканского сериала «Рабыня Изаура». В ноябре Верховный Совет Эстонской СССР провозгласил суверенитет, пошатнув устои Советского Союза.
           Третий курс состоял из одного семестра, в конце которого судоводители сдавали экзамены по Правилам плавания по ВВП и получали свидетельство рулевого-моториста, дававшее право управлять судном. Мое желание пойти на практику рулевым-мотористом надо было как-то срочно реализовывать. Я обратился к Льву Алексеевичу с вопросом: «Могу ли я сдать экзамены на судоводителя и что для этого нужно изучить?»
            Ответ был коротким: «Судоводители учатся этому уже два года очно, как ты сможешь освоить весь этот объем за полгода?»
           «Ну Ленин тоже учился экстерном, скажите мне, что нужно выучить, и я выучу», — сказал я.
           Лев Алексеевич взял паузу, а через несколько дней вызвал меня и сказал: «Иди в библиотеку получать учебники по лоции и судовождению на внутренних водных путях».
            В конце семестра мне предстояло сдать экзамен по правилам плавания и по лоции внутренних водных путей. Я принялся изучать то, что представляло для меня огромный интерес. Я делал это с удовольствием, но, может быть, не совсем понимая толкования правил, что покажет последующий экзамен.
           Экзамена по правилам плавания боялись все учащиеся судоводительского отделения. Преподаватель спрашивал пункты правил дословно и не скупясь ставил двойки тем, кто мешкался или путался с ответом. Среди учащихся он был тем преподавателем, предмет которого не любили.
             
           На экзамене по Правилам плавания преподаватель встретил меня фразой: «Это вы электромеханик, который хочет сдать на судоводителя?»
          «Да», — ответил я утвердительно.
          «Ну считайте, что вы уже не сдали экзамен», — получил в ответ я скептическую фразу.
         «Почему?», — спросил я.
         «Потому что у меня двойки получают те студенты, которые были на всех лекциях, а вы не посетили ни одного занятия и хотите сдать?», — и подводя итог он сказал:
         «Вы не можете знать Правила плавания».
          Когда я учился, я заучивал перед экзаменами все определения наизусть, повторяя их по много раз. Многие называли это зубрежкой, но это давало безошибочный результат на экзаменах. С правилами плавания пришлось попотеть, но за три месяца я их вызубрил назубок. Я, возмущенный его заявлением, уверенно сказал:
          «Я знаю правила плавания!»
          «Ну тогда рассказывайте», — сказал преподаватель.
          Я, не имея билета, спросил: «Что рассказывать?»
          Преподаватель с ухмылкой сказал: «Правила плавания».
          «Что, с самого начала?», — поинтересовался я.
           Он ответил: «Да!»
           Тогда я быстро и безошибочно рассказал правила 1, 2 и 3 Правил плавания по внутренним водным путям РСФСР. Преподаватель посмотрел на меня с надменным видом, вероятно думая, что я заучил только начало, и потребовал:
  «Рассказывайте правило 12».
           Я начал отвечать:
           «Настоящее правило не распространяется на плотовые составы и скоростные суда. Суда при встречном движении должны расходиться левыми бортами с безопасной для данных условий скоростью. При этом каждое судно должно своевременно уклониться вправо, насколько это необходимо и безопасно, и следовать так до тех пор, пока встречное судно не будет оставлено позади. В случае, когда по условиям пути или каким-либо другим причинам расхождение затруднено, судно, идущее вверх, с момента обнаружения судна, идущего вниз, должно регулировать свое движение таким образом, чтобы встреча произошла в наиболее удобном месте; при этом оно должно заблаговременно уклониться вправо, насколько это необходимо и безопасно, и осуществить пропуск встречного судна по левому борту».
           После этого преподаватель смотрел на меня уже ненадменно. Но, как бы пытаясь быстро отделаться от меня, он сказал: «Тяните билет».
          Я вытянул билет, в котором были два вопроса. Первый – Общий порядок движения и маневрирования судов, правило 8 пункт 6, второй – определения, правило 25 пункт 1 «топовый огонь».
         Отвечал на первый вопрос я без запинки:
         «Судно, идущее от берега, причала, должно беспрепятственно пропускать суда, следующие по судовому ходу, а судно, идущее с дополнительного судового хода, должно пропускать суда, следующие по основному судовому ходу; при сближении судов на равнозначных пересекающихся судовых ходах судно, которое имеет другое на своей правой стороне, должно уступить ему дорогу».
           Потом я дал ответ на второй вопрос билета:
           «Топовый огонь - белый огонь, расположенный в диаметральной плоскости судна, освещающий непрерывным светом дугу горизонта в 225 градусов и установленный таким образом, чтобы светить от направления прямо по носу до 22,5 градуса позади траверза каждого борта».
           Судоводители, находившиеся в аудитории, смотрели на нашу «морскую баталию» с интересом, гадая, чем закончится сопротивление преподавателя под напором таких точных определений. Большинство из ребят-судоводителей были троечниками, и такие точные знания правил вызывали у них уважение.
           Преподаватель, глядя на меня уже с интересом, спросил:
           «Как судно должно выполнять оборот?»
           Я всё так же уверенно ответил:
           «Судно должно выполнять оборот, как правило, только за кормой проходящих судов. Такой манёвр перед приближающимися судами может быть выполнен только после согласования взаимных действий».
           Он подозвал меня к макету участка реки и поставил на него вдоль судового хода три маленьких макета судов, один из которых находился на встречном курсе двум судам, располагавшимся друг за другом. Он поставил задачу:
  «Ваше судно в середине, за кормой каких судов вы будете делать оборот?»
          Я сказал: «Пропущу встречное судно и после того, как оно пройдет, за его кормой сделаю оборот».
           Преподаватель радостно вскрикнул:
           «А вот и неправильно. Вы должны пропустить еще судно, следующее за вами, и только потом делать оборот».
           Такого подвоха я не ожидал. Я попытался оправдаться тем, что согласую свои действия с судном, идущим следом за мной. Но преподаватель оборвал меня и сказал:
           «Для того, кто изучал правила плавания самостоятельно без преподавателя, отличные знания, я ставлю вам пятерку».
           И, обращаясь к аудитории, добавил:
           «А вы, двоечники-судоводители, должны знать правила как этот электромеханик».
           После этого экзамена я без проблем сдал зачет по общей лоции ВВП. И начал ждать, когда мне выдадут удостоверение рулевого-моториста. Но удостоверение не выдали, и когда я поинтересовался у Льва Алексеевича, почему, он ответил, что я не прошел практическое судовождение на тренажерах.
          Эти занятия вел директор техникума. Я обратился к нему, и он сказал: «Ну приходите на занятия с какой-нибудь группой судоводителей, я вас приму». Тренажер располагался в отдельном помещении с небольшим бассейном, в котором был макет шлюза. По обе стороны бассейна располагались пульты управления радиоуправляемыми моделями «Путейского судна» и «Речного толкача». Управление моделями судов было такое же, как на судне: две рукоятки манипулятора управления поворотными насадками и две рукоятки управления ДАУ главных двигателей. На тренажере мы отработали заход в шлюз и выполнение оборота на месте и движение лагом при раздельном управлении поворотными насадками.
           После этого Владимир Сергеевич сказал: «Теперь вам надо сдать зачет - войти в шлюз в сложных условиях». Так как заход в шлюз был всеми отработан, то никто не испытывал волнения до тех пор, пока Владимир Сергеевич не открыл форточку. В открытую форточку ворвался свежий ветер, и макеты судов в бассейне начали дрейфовать в сторону от окна. В таких условиях выполнить заход в шлюз у нас получалось не с первого раза, но зачет был поставлен всем.
            В 1989 году на базе Московского института инженеров водного транспорта, Московского речного техникума и СПТУ № 202 был создан Московский институт водного транспорта (МИВТ). Основной идеей учебного комплекса было непрерывное трехуровневое профессиональное образование (начальное, среднее и высшее) с общим сроком обучения 7-8 лет.
           В декабре II Съезд народных депутатов СССР осудил подписание секретных протоколов к пакту Молотова-Риббентропа, ввод советских войск в Афганистан и применение военной силы в Тбилиси в апреле 1989 года.
           В нашей группе было шесть комсомольцев, и как комсорг я был обязан собирать с них взносы. Я и еще трое комсомольцев получали стипендию и платили взносы каждый месяц, но двое комсомольцев стипендию не получали, и когда приходилось спрашивать у них две копейки на комсомольские взносы, то я получал отказ под предлогом отсутствия денег. В целом это было логично: стипендию они не получали, учились и нигде не работали. Взять денег неоткуда, только попросить у родителей.
          Я некоторое время платил взносы за них со своей повышенной стипендии отличника. Но в один из дней я пообщался с комсоргом техникума на эту тему. Я думал, что в период гласности новая инициатива будет услышана, и комсомольцы, не имеющие доходов, перестанут платить взносы, пусть и символические две копейки. Но ответом мне было его неподдельное возмущение:
  «Как это так ты платишь взносы за них? Они должны платить за себя сами, и ты как комсорг должен от них этого требовать».
           Я задал вопрос: «Откуда они возьмут деньги?» Комсорг техникума не ответил мне, но грозно заявил: «Я буду разбирать ваше поведение на ближайшем комсомольском собрании техникума». Обида на то, что меня не услышали, и пытаются поставить мне в вину то, в чем я не виноват, овладела мной. Я положил комсомольский билет на стол перед комсоргом техникума и сказал: «Такой комсомол мне не нужен».
          Комсорг техникума пришел в ярость:
          «Не ты комсомолу нужен, а комсомол нужен тебе. Забери билет и не разбрасывайся им».
          Я забрал билет и ушел. Попытку моего выхода из комсомола потом активно обсуждали на комсомольском собрании. Многие комсомольцы выступали с осуждением моих действий. Но когда мне дали слово в моё оправдание, я спросил:
         «Скажите, комсомолец, который учится и из-за низкой успеваемости не получает стипендию, не работает и не может просить деньги у родителей из-за низкого достатка в семье, где должен брать деньги на комсомольские взносы? Пойти воровать? На это его толкает комсомол? Вот поэтому я за них и платил взносы из своего кармана. А с организацией, которая толкает своих малообеспеченных членов на нехорошие дела, мне не по пути».
          Ответа на мой вопрос у собрания я не получил, но услышал несколько вялых реплик:
          «Всё равно так нельзя с комсомолом», «Долой его с комсоргов».
          После собрания меня тихо переизбрали с должности комсорга, но в группе я стал старшиной отделения, и свободного времени у меня стало еще больше, что позволило мне изучать судовождение экстерном. О комсорге техникума я услышу через два года, когда на него заведут уголовное дело, связанное с хищением общественных денег. Последнее, что я о нем услышу, это будет рассказ сотрудницы техникума, которая сообщит:
          «Пропал комсорг, не появлялся на работе, дома его не нашли. Приехали из районной организации, вскрыли сейф со взносами, а он пустой. Забрал деньги и скрылся».
           Посиделки в подвалах Бирюлево продолжались. Но с появлением потребности самоутверждения мы начали ходить на дискотеки с целью подраться там с жителями общежития ЗИЛ. Общаги были заселены выходцами из республик Средней Азии, работавшими на заводе ЗИЛ. Иногда они по нескольку человек приходили в ДК ЗИЛ, где наши ребята начинали на них задираться. Азиаты были лучше организованы, и после того, как двоих-троих зацепили на дискотеке из общаги, прибегала целая толпа. В ход шли обрезки труб, дубинки и все, что попадалось под руку. Одна такая труба оставила на моем лице шрам на всю жизнь. После прихода подмоги из общаг наши немногочисленные ряды обычно разбегались по Бирюлево и старались не попадаться нарядам милиции, которые забирали всех участников драки.
           После одной такой драки мы с Серегой Гуниным шли к станции. Он провожал меня на электричку. У самого подземного перехода на станцию стоял милицейский «воронок». Мы поняли, что нас остановят, и спрятали руки в карманы. Я, когда дрался, обматывал руки эластичными бинтами, а Серега дрался флотским ремнем с пряжкой. Когда я прятал руки в карманы, успел быстро смотать бинты и сунуть их в карманы ветровки. На правой руке Сергея был намотан флотский ремень, и он так с ремнем сунул руку в карман.
          Нас остановили милиционеры. Мне сказали показать руки, я вынул их из карманов, после чего милиционер похлопал по карманам, но они оказались мягкими, и он ничего не заподозрил. После меня руки должен был вытащить Сергей, но рука с ремнем у него застряла в кармане джинсовки, милиционер хлопнул ладонью по его карману. Металлическая пряжка дала о себе знать. После этого милиционер ткнул ему дубинкой между ног и стал заламывать руки.
            Серега крикнул мне: «Беги», и я рванул в подземный переход. Когда я бежал по переходу, я слышал стук шагов гнавшегося за мною милиционера. Но на мою удачу послышался звук подъехавшей электрички. Я выскочил на платформу и успел запрыгнуть в ближайшую дверь вагона, перед тем как она закроется. Мой преследователь остался на платформе, а Серегу отвезли в отделение милиции, откуда его забирала мама, так как он был несовершеннолетним (нам было по семнадцать лет, а гражданская дееспособность в СССР наступала в восемнадцать лет).
           Первое свое спиртное я попробовал в подвале Бирюлево за игрой в преферанс. Это был вермут. Тогда со спиртным было сложно, и мы ходили стоять длинную очередь к винному магазину. В очереди случались драки. Обычно потасовки были с теми, кто лез без очереди. Тогда бутылку вермута мы разделили на шестерых, отчего не было ни запаха, ни эффекта. Когда я вернулся домой, родители ничего не почувствовали.
           Начать употреблять спиртное меня толкнули несколько обстоятельств. Первое - хотелось казаться взрослым и способным принимать решения без оглядки на родителей. Но, так как спиртное было под запретом для детей, то оно и выполняло роль волшебного зелья, выпив которое становишься взрослым. Второе — это мультик «Остров сокровищ», который нам, будущим речникам, очень понравился, и мы хотели быть похожими на персонажей этого мультика. Мы даже дали друг другу прозвища по именам его персонажей. А так как персонажи мультика были моряками и пиратами, которые пили ром и постоянно дымили трубками, то в моем воображении возник образ настоящего морского волка. Этот образ был с бородой, трубкой во рту и с бутылкой в руке.
          Спиртное тогда можно было достать, отстояв очередь и получив бутылку в одни руки, через знакомых в магазине или у таксистов на станции по спекулятивной цене. Мы с друзьями по техникуму решили отметить Новый год в техникуме со спиртным. Я принес бутылку водки, которую купил у таксистов на станции Бирюлево. Андрей Жданов принес литр самогонки, Игорь Беляков с Толиком Ионовым принесли пиво, а Сережа Гунин - бутылку вина. Отмечать мы решили в библиотеке техникума, где библиотекаршей работала знакомая девчонка, жившая в доме по соседству с моим домом. Её звали Наташа, и после обеда она запустила нас в читальный зал, где мы долго колебались – начинать выпивать в техникуме или нет, и кто что будет пить.
           Тогда я сказал:
           «Раз всем ссыкливо, то кто хочет, пьёт, и пьёт то, что принес».
           После этого я открыл бутылку водки, взял граненый стакан, и, воодушевленный фильмом «Судьба человека», где Андрей Соколов выпивает три стакана и закусывает кусочком хлеба только после третьего, выпил бутылку минут за двадцать, в три стакана. Ребята стали пить понемногу, и в читальном зале начались громкие разговоры, на которые пришла Сталина Николаевна. От Сталины Николаевны нас спасло то, что библиотекарша Наташа закрыла входную дверь на ключ. Но Сталина Николаевна настойчиво стучала в дверь, призывая открыть её. Тогда Наташа провела нас через книгохранилище и выпроводила из библиотеки через заднюю дверь.
            Мы поднялись на третий этаж в свой класс, от которого у старосты группы Андрея Жданова были ключи. Там мы продолжили распитие спиртных напитков, и Андрея, совсем опьяневшего после самогонки, пришлось тащить из техникума до дома на руках. Я домой попал тоже пьяный. Родители заметили мое опьянение, и утром тридцать первого декабря мама устроила мне выволочку за то, что я напился.
           Новый год тогда мы отмечали в семейном кругу: сначала ужин, поздравление советскому народу, потом «Бал в Останкино», потом «Танцы, танцы, танцы», и с началом «Новогодней дискотеки» около четырех утра отец устал караулить меня и пошел спать. Я дождался, пока он уснет, и минут через пятнадцать оделся, взял припрятанную бутылку водки и отправился в Бирюлево.
           За пятнадцать минут я дошел до станции и успел на первую электричку в Москву, которая отправлялась в пять пятнадцать утра. Когда я добрался до нашего подвала в Бирюлёво, я обнаружил там всю нашу компанию ребят пьяными в хлам. Кто-то уже лежал и спал на диване, кто-то танцевал, ничего не понимая, кто-то сидел в полном опьянении. Тогда я выпил свою бутылку водки пополам с еще державшимся на ногах и умеющим говорить товарищем и отправился обратно домой.
           Домой я вошел в начале девятого утра. На кухне сидел отец, который, увидев меня, спросил:
          «Где был?»
          Я ответил: «У Сереги в Бирюлево».
          Он спросил: «Похмелиться налить?»
          Я сказал: «Не надо», - и пошел спать.
          Так начался 1990 год, в который я начал курить. Для начала я купил себе курительную трубку и флотский табак в табачном киоске. Табак был таким ароматным, что просто нюхать его было приятно. Первые два моих опыта курения были неудачными. Я набивал трубку, делал две тяги, и у меня начинала кружиться голова. Мне пришла мысль, что так не должно быть, и я спросил у друзей, которые курили. Ребята рассказали мне, что так бывает, когда куришь первый раз или долго не куришь, и предложили курить сигареты с фильтром.
         Самыми популярными сигаретами тогда были сигареты «Ява». Но они были дефицитными, зато можно было купить сигареты с фильтром «Герцеговина Флор» и болгарские сигареты «Родопи», «Ту-134», «Стюардесса». Кубинские сигареты тоже можно было купить свободно, но «Партагас» и «Легерос» из-за их крепости никто не курил.
          После третьего курса мы должны были сдавать государственный экзамен по обществоведению. После уроков истории Риммы Исааковны изучать происходящие в мире явления через призму марксистско-ленинской философии нам не хотелось. Не хотелось не от того, что мы прозрели и поняли ошибочность марксистско-ленинской философии, а от того, что это нам казалось скучным и неинтересным занятием. А потом для технаря гуманитарный предмет — это темный лес. Так как наша группа была на самоуправлении и в стране шла перестройка, то мы всей группой вышли на дирекцию техникума с тем, чтобы нам отменили государственный экзамен по обществоведению.
           Дирекция на это не пошла, но вместо ответов на билеты на государственный экзамен нам позволили приготовить рефераты и защитить их с условием, что пятерки никому не поставят.
          У меня была тема «Хозрасчет и самоокупаемость», тему я раскрыл полностью, но по условиям, поставленным перед экзаменом, получил четыре балла. Это была единственная итоговая четверка за все годы техникума. К концу третьего курса я накопил достаточное количество баллов, чтобы идти первым на распределение на практику. В техникуме было правило: на распределение шли первыми те, у кого сумма итоговых оценок была больше.
          Я был круглым отличником и шел на распределение первым.
Попасть на практику на судно смешанного река-море плавания можно было двумя способами.  Первый способ — это распределиться в пароходство «Волготанкер», и тогда открывалась возможность попасть в загранплавание. Но из-за отказа сдавать обществоведение нашей группе эту дорожку закрыли. Второй способ был попасть в Ленское объединенное речное пароходство, где были суда смешанного плавания, которые выходили в северные моря. Попасть первым на распределение для меня было выбрать именно ЛОРП и ЖРЭБ, пока конкуренты не опередят меня. Так оно и вышло, я пошел первым на распределение и выбрал практику в Жатае. Но после распределения я понял, что все мои беспокойства были напрасными, и в Жатай я отправлюсь с самыми неуспевающими.
          В феврале 1990 года начался вывод советских войск из Чехословакии. Был принят «Закон о собственности в СССР».
         Весной 1990 года Эстония, Литва и Латвия в одностороннем порядке провозгласили независимость и объявили о выходе из состава СССР, начался процесс распада государства на независимые республики. Борис Ельцин избирался председателем Верховного Совета РСФСР. СССР и США подписали соглашение об уничтожении и запрещении производства химического оружия. Съезд народных депутатов принял Декларацию о государственном суверенитете России.
         Весна выдалась ранняя и теплая. На практику я должен был лететь только в начале мая. Большая часть моих товарищей, оставшиеся в Московском речном пароходстве, уже начали работать на теплоходах. Я в это время слонялся без дела и придумывал, чем мне заняться. Съездил к сестре в Москву, сходил на могилы к дедушке и бабушке, даже зашел домой к бывшей подружке Свете Беловой, но встреча не была радостной и долгой.  Я много времени проводил у Миши дома, и той весной я прошел обряд крещения.

Глава 7
 
          На практику мы отправились после первомайских праздников с Павелецкого вокзала. Там нас ждал сопровождающий, задачей которого было сопровождать практикантов в поселок Жатай, у которого были наши проездные документы. Проезд к месту практики и обратно оплачивало государство. На Павелецком вокзале встретились все, кто должен был лететь: я, Дима Дёмин, Виталик Клоков, Игорь Беляков и еще один парень из параллельной группы. С нами ехали двое ребят-штурманов, выпускников техникума. Виталика пришли провожать мама и отчим, остальные ехали «как взрослые» без провожатых.
          На Павелецком вокзале мы сели в автобус, который доставил нас до трапа самолета. Это был мой первый полет на самолете. Летели мы из аэропорта Домодедово на Ту – 134, время в полете составляло шесть с половиной часов. В то время авиакатастрофы не пугали меня, и я в спокойной психологической атмосфере наслаждался видом из иллюминатора самолета на облака в свете закатного солнца под его крылом. В полете нам разрешали курить в хвостовой части салона самолета. Нас хорошо покормили, предложили шампанское и леденцы.
          В Якутск мы прилетели в половину десятого утра по местному времени. Майская Москва провожала нас, утопая в молодой зеленой листве, а встретил нас заснеженный и ветреный Якутск. Я был одет в вельветовые джинсы и легкий свитер, и перед выходом из самолета одел только что купленную перед поездкой куртку «Аляску». Но когда я оказался на улице, щеки ощутили мороз, а ноги через вельвет почувствовали холодный ветер. Мелькнула мысль: вот он, Крайний Север.
           До рабочего поселка Жатай мы добирались минут двадцать на раздолбанном рейсовом автобусе ЛиАЗ и сразу обратились в отдел кадров Базы технической эксплуатации флота. Там нам сказали приходить после праздников оформляться на суда, после чего отправили размещаться в общежитие.
          Общежитие оказалось всё заселено, и нас разместили в деревянном здании спортивного зала по улице Северной. Впечатлений от нашего жилища было много. Здание было в окружении каких-то ветхих заборов и построек. Туалет был расположен на улице. На входе в здание с левой стороны располагались умывальники, из которых текла не то, что ржавая, а черная вода. На фоне шведских стенок по всему помещению спортивного зала были расставлены кровати с матрасами и уложенными на них чистыми комплектами постельного белья. Одно окно было с разбитой форточкой, в раму которой была воткнута подушка, закрывавшая собой эту пробоину и спасавшая обитателей «общаги» от холода. Народу в общаге было еще мало. Были ребята из Рыбинского речного училища, и мы из Московского речного техникума. Ярославцы оказались общительными ребятами, мы быстро познакомились и решили держаться вместе.
           В ходе знакомства мы достали спиртное, привезенное с собой, и устроили пир из того, у кого что было в припасах. В ходе праздника ребята разгорячились и вытащили подушку из разбитой форточки. В помещение с ветром хлынул холодный воздух, и кто-то крикнул: «Закройте форточку, не май месяц!», на что он получил дружный ответ целого хора голосов: «Как раз май!» Но под общий смех и веселье форточку все-таки опять заткнули подушкой.
          Забытый миром поселок Жатай по своим постройкам был похож на Ильичевку, но выглядел страшнее. Двухэтажные деревянные дома не то коричневого, не то серого цвета имели убогий и грязный вид. Немногочисленные панельные пятиэтажки белого цвета имели блеклый вид. Везде была отваливающаяся штукатурка. Трубопроводы в изоляции возвышались над землей на специальных опорах, над которыми были сооружены деревянные мостики - пешеходные переходы. По улицам стояла вонь помойки. Дороги были разбитые, пешеходные дорожки были выложены досками. В округе не было никаких деревьев, кроме тальника.
         До конца праздников было уйму времени, и мы бродили вдоль покрытого льдом Жатайского затона, где стояли под выморозкой различные суда: речные СОТ и СК, буксиры-толкачи ОТ и БТК. Ближе к Тулагинской протоке стояли закованные льдами суда смешанного река-море плавания: «Сибирские», «Чешки», «Георгий Шавкунов» и «Герой Наумов», «Ленанефть», ледоколы «Капитан Бабичев» и «Капитан Бородкин» и два больших морских буксира.
           Нам с ребятами понравились сухогрузы «Георгий Шавкунов» и «Герой Наумов». Эти однотипные суда имели все признаки морского судна. Корпус черного цвета имел седловатость, желтоватая двухэтажная надстройка, располагавшаяся в корме, была украшена ржавчиной, трюма были закрыты люками Мак-Грегора, а между тремя трюмами на палубе стояли два крана. Класс этих судов по регистру должен был быть не ниже КМ II СП, а это значило, что, попав на эти суда, выход в морские рейсы был обеспечен.
           В то время, когда мы глазели на суда, с одного судна по металлической лестнице на лёд спустился молодой кучерявый парень ростом намного ниже меня.
          Я подошел к нему и спросил:
          «А как можно поговорить с капитаном этого судна?»
          «Я за него. Капитан пока не назначен, я старпом», — ответил парень.
          «А это судно в море выходит?», — поинтересовался я у него.
          «В прошлом году до Колымы ходили», — ответил он.
          Понимая, где находится Колыма, я поспешил познакомиться:
          «Я, Юлий, практикант. А как бы к Вам на судно устроиться рулевым?
          Хочу на морском судне работать».
          Старпом сдвинул шапку-ушанку на бок, посмотрел на меня добродушным веселым взглядом и сказал:
          «Алексей Сергеевич. Можно просто Сергеевич. У нас нет рулевых, у нас рулевыми матросы первого класса. Команда еще не набрана. Приходи после девятого мая в Базу флота в кадры, скажи старпом с «Шавкунова» направил, пусть оформляют матросом первого класса».
          Я радостный и довольный вернулся к ребятам и рассказал, что уже почти устроился на судно, что у Игорька вызвало усмешку:
         «Теплоход какой-то старый и грязный, вот бы на новенький «Сибирский» устроиться».
          Наш спортзал начал пополняться с каждым днём. По тем временам малочисленное население поселка Жатай многократно увеличивалось весной, когда на навигацию приезжали моряки и речники со всего Советского Союза, и резко уменьшалось зимой, когда по окончании навигации все команды уходили в межнавигационный отпуск. Комсостав на судах большей частью был постоянный, а матросов и мотористов набирали из практикантов со всех речных училищ страны. Поэтому обитателей спортзала становилось с каждым днём всё больше и больше.
          В спортивный зал заселились ребята из Петрозаводска и Одессы. Тогда мы познакомились с Сережей хохлом. Он был старше нас и успел отслужить срочную службу в армии. Он закончил Петрозаводское речное училище и распределился в Жатай. Родом он был с Украины и очень хорошо пел под гитару песню «Тополиный пух» Владимира Корна. Этой эротической песней он завоевал всеобщую любовь и заводил на весь спортзал:

Упадёт на землю, тихий летний вечер.
Засияют звёзды, чуть начнёт темнеть.
Тополь мне уронит белый пух на плечи
И забыв про гордость, ты придёшь ко мне.
Подойдёшь неслышно, тихо станешь рядом
И в глаза посмотришь, грусти не тая,
А потом прижмёшься своей нежной грудью
И тихонько скажешь: «Милый, я твоя»

            Сережа сначала жил в нормальной общаге, но что-то не поделил с курсантами Чарджоуского речного техникума Туркменской ССР, и они обещали его зарезать. По этой причине во внутреннем кармане бушлата Серёжи всегда лежал полуметровый металлический пруток, как он пояснял, в целях самообороны.
           Драки в поселке Жатай были постоянным делом. Как мы потом узнали от местных, весной дерутся местные с приезжими, летом на теплоходах все мирятся – драк нет, осенью бьют своих баб за неверность, зимой один конец поселка дерется с другим концом поселка, весной цикл повторяется. Но туркменов местные старались не трогать. Это было от того, что однажды местные избили приезжего туркмена, а на следующий день они все одели национальные халаты и стали ходить с кинжалами. Зная это, туркмен побаивались и приезжие, и уголовные, которых притягивал поселок Жатай возможностью поживиться кражами и разбоем у приезжих.
Не миновала нас и эта участь. В один солнечный день в общагу пришли два зэка и предложили сыграть в карты. Мы отказались. Тогда один из них показал кенву  и пояснил, что только что откинулся из ИК № 6, едет из Монсоголлоха домой и ему нужны деньги. Я ему пояснил, что денег ему никто не даст.
            Тогда он, увидев у одного из нас командирские часы на руке, сказал:
            «Вот это котлы. Дай посмотреть».
             Паренек, польщенный тем, что его часами заинтересовались, начал демонстрировать ему свои часы.
             Зэк посмотрел на часы и сказал:
             «Сними, так плохо видно».
             «Смотри так», — отказался хозяин часов.
             «Да ты что, ссышь? Куда я с ними денусь? Вас тут кодла», — начал давить на психику зэк.
             Давление на слабо сделало свое дело, и хозяин часов расстегнул металлический ремень и снял часы, давая зэку в руки. Как только зэк завладел часами, он быстро стал двигаться к выходу, прикрываемый со спины другим зэком, а за ними бежал хозяин часов.
             Хозяин часов все время натыкался на мешавшего ему идти второго зэка, который постоянно повторял:
            «Да что ты бежишь? На улице светлее, он просто посмотрит и вернет».
             Мы поняли, что часы крадут на наших глазах, и втроем - Дима, Игорь и я - ринулись к выходу. На улице зэка, ограбившего нашего товарища, уже след простыл.
               Второй зэк стоял напротив хозяина часов и говорил:
               «Вот гад сбежал».
               «Где твой кореш?» - спросили мы.
               Он возмущенно ответил:
               «Какой кореш? Я его сегодня первый день видел. Откуда я знаю», — и не дожидаясь развития событий быстро скрылся за угол нашего спортзала. На этом визиты зэков не закончились.
              На следующий день я, страдая от безделья, сходил в местную баню, которая мне не понравилась. От бани, к которой я привык, она отличалась тем, что парной в моем привычном понимании русской бани там не было. Было огромное моечное отделение, в котором мылось большое количество народа.
Когда я вернулся из бани, ребята рассказали мне, что приходили опять эти двое, и сказали, чтобы к вечеру мы приготовили две куртки «Аляски» и сто рублей денег, или нас будут бить толпой. Я предложил обратиться в милицию. Тогда паренек, у которого вчера увели часы, пошёл и вызвал милицию. Через некоторое время в спортзале появились два милиционера, которые выяснили, как грабили нашего товарища, и сказали:
             «А что мы сделаем? Нас здесь двое на весь поселок, а вас приехало сколько? Когда эти двое придут, тогда бегите к телефонной будке звонить».
             Мы всем спортзалом опешили от такого развития событий и стали думать, как быть. Тогда нам на ум пришло только одно: если администрация не хочет нам помочь, то помогать мы должны себе сами. Все обитатели спортзала договорились действовать вместе и стоять друг за друга. В момент шведская стенка была разобрана по ступенькам, которые предполагалось использовать как дубинки. Хорошую одежду и ценные вещи все стали убирать в чемоданы, а одеваться во что похуже. Игорек приготовил длинный нож и положил его во внутренний карман телогрейки. Входные двери в спортзале были заперты, а окна, через которые можно было влезть, были забаррикадированы рамами с пружинами от свободных кроватей. Весь вечер мы ожидали гостей, но никто не пришёл.
              На пару дней мы успокоились. Девятого мая вечером в Доме культуры поселка Жатай должна была быть дискотека. Меня терзала мысль познакомиться с местными девчонками на дискотеке, и я стал искать, с кем отправиться в ДК. Сережа хохол отказался сразу, старшие ребята тоже отказались, в итоге нас набралось пятеро человек, желающих танцевать. Понимая, что события могут обернуться дракой, и мою «Аляску» могут порвать, я попросил у Сережи хохла его бушлат. Он не отказал мне. Я примерил бушлат и обнаружил в кармане металлический пруток. Я хотел было его выложить, но Сережа сказал: «Оставь, может пригодится». Я послушал его и вернул пруток в карман.
             Вечером девятого мая мы подошли все вместе к ДК, зашли внутрь и, не расходясь далеко и не снимая верхнюю одежду, стали подниматься по лестнице наверх. По бокам лестницы стояли местные якуты и наблюдали за нами.
              От местных слышались отдельные фразы: «Ооо, ребята, подраться пришли».
             Поднявшись на второй этаж, мы обнаружили там только местных ребят и несколько девчонок. Понимая, что ловить здесь нечего, мы развернулись и пошли вниз. Следом за нами стали собираться и спускаться местные ребята. Когда мы вышли из дверей ДК, то обнаружили, что за нами вышла компания раза в три больше нас по численности. Они засвистели и побежали по направлению к нам. Мы бросились убегать. На перекрестке у ДК Игорек побежал прямо по улице Строда, а я и еще трое ребят побежали по улице Северной в направлении к нашему спортзалу.
            Через некоторое время нас обогнал рейсовый автобус, мы оглянулись назад и увидели, что нас уже никто не преследует. Мы перешли на шаг и пошли. У автобусной остановки рядом со школой из темноты вышли человек семь и преградили нам дорогу. Они обогнали нас на рейсовом автобусе и поджидали на остановке. Впереди них стоял якут, крутивший в руках длинную цепочку из граверов.
            Он произнес: «Что прибежали?»
            Я не успел ничего подумать, как какой-то неведомый внутренний порыв заставил меня выхватить металлический пруток из кармана бушлата. Я замахнулся металлическим прутком, как замахивался Чапай шашкой на коне в знаменитом советском фильме, и побежал на якута с криком: «Ааааа!»
Опешивший якут быстро отскочил в сторону с криком: «Во е...нутый», а преграждавшие нам дорогу местные ребята разбежались в стороны, освобождая мне дорогу. Я проскочил в образовавшуюся брешь, а за мною проскочили и остальные ребята.
           Запыхавшись, мы вбежали в спортзал, и я рассказал о случившемся нашим ребятам москвичам. Мы стали ждать, когда появится Игорек, но в течение получаса он не появился. Тогда я предложил идти его выручать.
Старшие ребята штурмана из Москвы мое предложение выручать товарища восприняли неохотно. Сережа хохол сразу прямо сказал, что не пойдет. Одесситы вели себя обособленно от всех и просто проигнорировали нас. На помощь быстро собрались мои одногруппники и ребята из Рыбинска, а следом подтянулись еще несколько москвичей штурманов и несколько курсантов из Петрозаводска.
            Наша процессия в составе сорока человек отправилась колонной к Дому культуры. На крыльце ДК курили несколько человек, которые увидели нас на подходе. Когда мы подошли к крыльцу, из дверей Дома культуры высыпала толпа около шестидесяти местных.
           Переговоры были недолгими и выглядели приблизительно так:
           «Ребята, что, подраться пришли?»
           «Нет, ваши на наших напали, один не вернулся, где он?»
            В этот момент переговоров две толпы уже стояли друг напротив друга, и я краем глаза видел, как справа от меня со стороны местных полетел удар в нашу сторону. В это время, с другой стороны, летел чей-то кулак мне в голову. Я успел уклониться от удара и ударить в челюсть стоявшего напротив меня местного, от чего тот свалился. Но в это время кто-то всем телом толкнул меня сзади, и я упал на руки, согнутые в локтях, вперед. Пытаясь подняться, я поджал колени и стал разгибаться, вставая на ноги, но в этот момент мне в лицо летели два удара ногами от двух местных, располагавшихся сбоку по обе стороны от меня. Я успел подставить руки под их удары, они смягчили удар, но своими же руками мне попало по лицу. Я успел встать и двумя ударами отбиться от двух бивших меня ногами якутов.
            В это время я наблюдал, как справа от меня мотоцикл с коляской разгоняется и влетает в толпу, которая едва успевает расступиться перед ним, так что штурману с теплохода «Герой Наумов» приходится подпрыгнуть и пролететь над коляской мотоцикла, чтобы не быть сбитым. В момент все дравшиеся рассыпались по сторонам, и часть наших ребят начала разбегаться в сторону затона в направлении к Судоремонтно-судостроительному заводу.
Я понял, что пора бежать, сбил ударом ноги стоявшего на моем пути местного и рванул к затону. Оказавшись на берегу затона, я начал натыкаться на собиравшихся небольшими группами наших ребят, и мы, пройдя вдоль берега затона через территорию судоремонтного завода, добрались до спортзала, в котором жили.
             К нашему удивлению, Игорек сидел на лавочке у спортзала и стонал. Оказалось, что его били ногами четыре якута, и нож, лежавший у него в кармане телогрейки, порезал ему кожу на боку. Слава богу, опасности для его жизни не было, но избили его сильно, синяков и шишек было много. Ребята постепенно стягивались в спортзал, при этом каждый был возбужден и со смехом рассказывал свою историю о том, как дрался. На этот раз вернулись все без потерь и легли спать.
            На следующий день праздники закончились, и мы отправились в отдел кадров оформляться на суда. Я сказал, что меня направил старпом теплохода Георгий Шавкунов, и меня начали оформлять на судно. Со мной в кабинет отдела кадров зашли Игорек, Дима, Виталик и Серёжа, хохол. Они поинтересовались, можно ли нам всем на один теплоход.
             Ответ был таким: «Можем оформить на «Георгий Шавкунов» троих матросами первого класса и одного мотористом, одного можем оформить на такой же теплоход «Герой Наумов» мотористом».
Мы согласились. На теплоход «Георгий Шавкунов» матросами оформили меня, Виталика и Сережу, хохла, а Игоря оформили мотористом.
            Наш теплоход раньше назывался «Морской -11». Он был построен в Финляндии на верфи в Репосаари, после спуска на воду в 1968 году пришел в Беломорско-Онежское пароходство. Работая в БОПе «Морской -11», успел побывать в Архангельске, в Херсоне, в Одессе, в Саратове, ходил в загранплавание в Алжир и в Германию. В 1974 году «Морской-11», «Морской-17» и «Морской-8»  перегнали на реку Лену в Жатай, где «Морской-11» переименовали в «Георгий Шавкунов» .
            В этот же день мы пошли на теплоход, где нас встретил старпом. Он озадачил нас работами по вооружению судна после зимовки, или проще - подготовкой судна к навигации. В наши задачи входило ввернуть все пробки в трубопроводы судовых систем, которые выкручивали перед зимовкой для слива жидкостей из труб, во избежание их размораживания. Пробки были обмотаны медной проволокой и подвешены на трубах рядом с отверстиями, куда их нужно было вкручивать. Нам оставалось только найти их все под сланями в переплетении трубопроводов. Попутно с этой работой мы протирали ветошью каждую шпацию от грязи и мыли снаружи трубы.
           Я аккуратно поинтересовался у старпома, что он слышал про вчерашнюю драку в ДК, тот ответил, что в ДК драки случаются каждую неделю, и в поселке на них никто внимания не обращает. Тогда я рассказал ему о том, что к нам в общагу наведываются зеки, и попросил разрешения перейти жить на судно. Старпом сказал, что судно холодное, котел не работает, и можно замерзнуть, ночуя в холоде. Я уверил его, что не замерзну, и получил добро. На всякий случай я спросил у старпома, что делать, если кто-то из местных придет на судно, когда я на нем буду один. Старпом уверил меня, что местные аборигены в затон не ходят, боятся.
          В этот же день я собрал в спортзале свой чемодан и пошел с ним на судно ночевать. Видя это, на следующий день также поступили остальные ребята.
Когда мы переселились на теплоход, он стоял посредине затона, скованный льдом. Электропитание на теплоход было подано с берега, поэтому в каютах мы включали электрогрелки, и ночевать было тепло. Мы с Игорем поселились в одной каюте, сделали уборку и повесили на стену фотографию Сиси Кетч. У Сережи, хохла, была гитара, и мы учились на ней играть, разучивая песню «Баллада о свечах», которую пел Шуфутинский. Гитара была одна, и мы не могли её поделить между собой.
          Однажды Игорь играл на гитаре, сидя на своей кровати, опираясь спиной о деревянную переборку каюты. Он с деловым видом что-то напевал, но его время играть закончилось, и была моя очередь. Я попросил у него гитару, но он сказал мне: «Подожди, ща я еще немного», и стал продолжать играть. Через некоторое время мое терпение кончилось, я подошел к его койке, протянул руку и попытался забрать гитару. Но Игорь не собирался её отдавать. Он отвернулся от меня в пол оборота к стенке и как бы закрыл гитару своим телом.
          Гитара - нежный инструмент, и я не стал с ним устраивать перетягивание гитары. Я вернулся на свою койку и, желая подшутить над ним, взял со стола нож и метнул его в переборку, у которой сидел Игорь. Нож воткнулся в переборку прямо над макушкой Игоря. Игорек повернул голову и посмотрел испуганными глазами наверх. Когда он увидел над своей головой нож, он возмущенно прошептал:
          «Ты что, ох...ел? Из-за какой-то гитары, да на возьми».
           Я не ожидал, что нож воткнется так близко к его голове, и сам прилично испугался. Единственное, что я мог тогда ответить ему:
         «Ну ладно, Игорек! Извини, не рассчитал».
           После этого случая мы с Игорем купили себе в магазине каждый по гитаре. И вечером уже я играл на своей шестиструнной акустической ленинградской гитаре.
          Через некоторое время на теплоход пришёл ещё один виртуоз гитары - моторист Саша Канышев из Сыктывкара. В его репертуаре были песни группы Кино, и мы начали с ним изучать песню Виктора Цоя «Восьмиклассница».
           Два раза в неделю на Базу флота приходили письма и посылки. Связь с родными мы поддерживали через письма. Я был удивлён, но к середине мая мне пришла посылка, в которой было кофе, колбаса сервелат, конфеты и печенье. Вечером после работы, когда старпом ушел на берег, мы расположились в ходовой рубке, вскипятили чайник и все дружно устроили пир из моей посылки и того, что осталось из привезенного с собой у Игоря, Виталика и Саши. В этот вечер Серёжа-хохол нахваливал сервелат, будто оправдываясь за то, что у него ничего нет на стол. Он хвастался, что брат ему должен прислать сало и самогонку, и когда он получит посылку, то будет нас угощать.
            Скоро на теплоходе появились старший механик, которого сразу стали уважительно звать дедом, электромеханик Вова и еще два практиканта Андрей и Вова. Андрей из Нижнего Новгорода учился в институте на штурмана, и на судно его оформили матросом первого класса. Он отслужил срочную службу и был ровесником старпома. Им со старпомом было по двадцать семь лет. Андрей оказался яркой и общительной личностью. С его появлением встал вопрос: кого назначить боцманом - его или Сергея-хохла. Но хохол подсуетился, и его перевели на должность боцмана.
            Вова-белорус пришел на должность моториста, он был родом из города Светлогорска БССР, где учился в Светлогорском индустриальном техникуме по специальности «Эксплуатация судовых энергетических установок».
            Мы от своего незнания посмеивались над ним и спрашивали его:
            «Откуда в Белоруссии реки? Там леса и болота».
            Он обижался и говорил, что Светлогорск стоит на реке Березина, а она впадает в Днепр. Вова был очень скромным и незаметным парнем, даже при его присутствии складывалось ощущение, что его нет.
            С приходом на судно деда мы разделились на машинную и палубную команды. Мотористы продолжили работать в машинном отделении, а матросы занялись работами на палубе. На палубе мы занимались тем, что зачищали надстройку от ржавчины и потом красили её. Все работы проходили под песни группы Любэ. На палубу ставили кассетный магнитофон, и из динамиков под мерное шарканье шкрябок лилось:

«Не валяй дурака, Америка!
Вот те валенки, мёрзнешь, небось
Что Сибирь, что Аляска - два берега:
Баня, водка, гармонь и лосось
Баня, водка, гармонь и лосось».

               К середине мая установились солнечные теплые дни, и лед начал таять и опускаться под воду.  Полости и майны под вымороженными судами заполнились водой. До берега можно было добраться только в болотных сапогах. Для того, чтобы доставлять на судно краску и другие расходные материалы, мы спустили на воду моторную лодку «Казанку» с булями, в которую с берега грузили товарно-материальные ценности, и, как бурлаки, тащили её за конец, привязанный к носу, двигаясь по ушедшему под воду льду в болотных сапогах.
            Такая перевозка не обошлась без купания. Когда мы проходили близко с кормой одного из стоящих в караване теплоходов, моя нога под водой заскользила по льду и съехала в майну. Под весом зимней одежды я стал быстро опускаться в воду, но успел схватиться за борт «Казанки», которую подтянул ко мне Игорь. Потом он и подоспевшие на помощь ребята потянули моторную лодку и с ней вытянули меня из майны.  Ощущения были освежающие. Я в мокрой одежде по металлическому трапу поднялся на борт, сел на крышки трюма, и ребята вдвоем стащили с меня наполненные водою болотные сапоги.
             Металл крышки трюма нагрелся от солнца и был теплым. В мокрой одежде было холодно, и я разделся до трусов и вместе с Игорем стал выжимать штаны и телогрейку, выкручивая их. В стороне реки Лены послышались взрывы. Нам из затона не было видно, что происходит на реке.
              Но подошедший старпом сказал:
              «Что, страшно? Это лед взрывают, чтобы ледяных заторов не было. Лена течет с юга на север. На юге ледоход, а на севере лед еще стоит. Чтобы на реке изо льда заторы не образовывались и не было наводнений, лед каждую весну взрывают».
              Потом мы получили нагоняй от старпома, который предупреждал близко к корме стоящих в караване судов не ходить, и я пошел переодеваться.
Так я открыл купальный сезон 1990 года на реке Лене.
Переход от зимы к лету в Жатае прошел за две последние недели мая. Стояли солнечные дни, каждый день столбик термометра шёл вверх и, перевалив через ноль от отрицательных температур, стал показывать тепло. Растаял снег, на реке прошел ледоход, земля высохла и дороги в Жатае стали пыльными и грязными.
               К этому времени на судне появились второй механик и радиооператор Эдик. Второй механик был замкнутым человеком. Его присутствие на судне было незаметным, и он сразу получил прозвище Тень Гамлета. Эдик был из местных, он окончил Жатайское ПТУ № 5 по специальности радиооператор, и на нашем судне начиналась его трудовая деятельность.
              Эдик опасался, что после драки в ДК он у нас не приживется, а мы опасались, что он начнет нам делать западлянки с местными. Знакомились мы с ним осторожно.
             Игорь подошел к нему и спросил: «Ты из местных?».
             Он ответил: «Да, а что?».
             Тогда Игорь спросил напрямую: «Девятого мая в ДК драться ходил?».
             Эдик ответил отрицательно и добавил: «Я с контингентом, что на дискотеки ходит, не дружу».
            Тогда Игорь поинтересовался: «Ночевать на судне будешь, или домой будешь ходить?».
             Эдик сказал: «Могу и так, и так».
             Игорь сказал: «Оставайся, вечером приходи к нам в каюту. На гитаре поиграем».
             Вечером Эдик рассказал нам, что якуты называют себя саха, поэтому и Якутскую АССР переименовали в Саха АССР. Русских якуты называют нууча, а метисов от браков якутов и русских называют сахалярами. Он сообщил нам, что он сахаляр, потому что отец у него якут, а мама русская. А еще он сказал, что девушки сахалярки очень красивые. То, что в поселке было много красивых светлоликих женщин с характерным разрезом глаз (эпикантусом), с крупной грудью и широкими бедрами мы заметили и без него, но его рассказ все равно нам показался интересным, так как дал нам информацию о народе, о котором мы раньше не имели представления. Мы в свою очередь заразили Эдика игрой на гитаре, и в нашей «судовой музыкальной школе» появился еще один ученик.
Еще одним представителем народов СССР был наш старпом, который был татарином. Нам он представился Алексеем Сергеевичем, но настоящее его имя и отчество было Ахтям Салимгиреевич.
              У нашего многонационального экипажа появился капитан Федор Владимирович. Это было его первое судно, на котором он был капитаном. Он был из Новосибирска и привез с собой оттуда повариху Наташу, с приездом которой у нас на судне начался колпит. Про капитана ходили слухи, что он был не очень профессионален, и в прошлом году, будучи старпомом на каком-то из теплоходов «Сибирский», потерял во время шторма контейнер, за который вычли из его зарплаты.
             Старпом до назначения капитана на наш теплоход лелеял мечту, что за отсутствием претендентов на эту навигацию он станет капитаном, но как черт из табакерки появился капитан Федор Владимирович, и старпом ходил расстроенный.
             На судне появилась матроска Марина. Марина работала на речном флоте каждую навигацию. В задачи Марины входило поддерживать чистоту в жилых помещениях, стирать и гладить постельное бельё. Но у Марины была и медицинская специальность. В межнавигационный период она работала медицинской сестрой в психиатрической больнице.  Марина с Наташей были преклонного возраста и годились нам в матери. Наташа сразу начала готовить на судне, и в кладовке на камбузе появились продукты. Так как на судне в рейсе повариха сама печет хлеб, то там появились дрожжи и сахар.
Игорек, длинный и худой, вечно не наедался. И поздно вечером, когда никого не было, он наведывался на камбуз и ел первое из бачка половником. Повариха сначала сетовала, что у неё с утра первое в бачке убавляется. Потом Игорька на камбузе заметил боцман Сергей и вложил его капитану. Капитан собрал команду и пояснил, что за колпит платим все одинаково из своего кармана, и питаться должны одинаковыми порциями. Игорек поплакался, что у него растущий организм, и он постоянно хочет есть, но харчеваться в одно лицо по ночам перестал.
            Но в ходе своих походов на камбуз Игорек увидел, где лежат дрожжи и сахар, прихватил с собой одну пачку дрожжей и насыпал трехлитровую банку сахара. Свой секрет он раскрыл мне, высказав идею, что можно поставить брагу. Точного рецепта, как делать брагу, никто из нас не знал, только понаслышке. Мы залили трёхлитровую банку водой, положили туда сахар и дрожжи, и для большей верности, чтобы процесс брожения удался, кинули туда гороха. На горловину банки натянули пожертвованный Игорьком для дела презерватив, который должен был стать индикатором готовности браги. Банку поставили к батарее под мою кровать.
Ночью мне не спалось. Постоянно чудились какие-то запахи, шла отрыжка со вкусом гороха. Я ворочался и не мог заснуть. В животе бурлило, и хотелось в туалет. Но посещение гальюна результата не давало, и я всю ночь бегал из каюты в гальюн, и обратно. Я не спал и лежал, думая. У меня возникла догадка, что я надышался газами, выделяющимися при процессе брожения.
            Игорек с утра спросил у меня: «Что всю ночь в туалет бегал?»
            Я ответил: «Наверное, съел что-нибудь».
            И в этот момент у меня появилась идея проверить свою догадку на Игорьке. Пока его не было в каюте днем, я переставил банку с брагой из-под своей кровати под его кровать. Вечером мы легли спать. Я себя чувствовал нормально, и меня клонило в сон, но я намеренно не спал и ждал, что произойдет. А произошло следующее. Игорек сначала долго ворочался, а потом начал всю ночь бегать в гальюн.
             С утра он сказал мне: «Наверное, я от тебя заразился. Сегодня всю ночь в гальюне просидел».
             Я с соболезнованием посмотрел на Игорька и открыл ему выводы по своему эксперименту: «Виновата брага».
            Игорек возмутился тем, что я на нем провел эксперимент без его ведома, на что я в шутку заявил:
            «Все эксперименты проводятся на малоценных членах экипажа», чем возмутил его еще больше, и он начал гундосить на меня. Когда он успокоился, мы решили досрочно завершить производство браги, и через открытый иллюминатор банка с зельем отправилась за борт.
            Жить в одной каюте с Игорьком я не смог. Он сильно храпел, когда спал, и я переселился в соседнюю каюту к Виталику. В начале июня стало так тепло, что местная ребятня купалась в Лене. Мы готовились к выходу в рейс, и так как на судне были свои краны, то комсостав был допущен к работе крановщиками, а нас, матросов и мотористов, отправили сдавать экзамены на стропальщиков.
            К экзамену мы не готовились, и никто с нами не занимался, поэтому старпом договорился, чтобы нас не мучили на экзамене. Я вытянул билет, в котором был вопрос: меры предосторожности при работе вблизи ЛЭП. Что означает сокращение ЛЭП, я тогда не знал. И глядя на старика, якута- экзаменатора, спросил:
           «А что такое ЛЭП?»
           Он посмотрел на меня и спросил: «Ты на кого учишься?».
           Я ответил: «На судового электромеханика».
           Якут опешил: «Электромеханик и не знаешь, что такое ЛЭП? Линия электропередач».
           Он протянул мне журнал по охране труда, чтобы я расписался за сдачу экзамена, выдал удостоверение стропальщика и недовольно сказал:
           «Иди, электромеханик».

            В первый свой рейс мы вышли в начале июня и пошли в Мохсоголлох грузиться щебнем. На стоянке вахты как таковой у нас не было, но днем перед выходом в рейс нас предупредили, кто когда заступает на вахту.
           Вечером около одиннадцати мы снимались с якорей. Я выбирал носовой якорь, и после того, как якорь был закреплен по-походному, отправился в каюту спать, забыв, что моя вахта начинается с нуля часов, до которых оставалось минут пятнадцать. Я успел раздеться и лечь, как по громкоговорящей связи объявили:
         «Вахтенному матросу прибыть на ходовой мостик».
          Засыпая, я подумал, что кто-то забил на вахту. Через некоторое время объявление повторилось. Я не придал этому значения и уснул. Проснулся я от того, что меня в плечо толкал старпом.
           Только разодрав глаза, я получил вопрос в лоб:
         «Ты что на вахту не собираешься?»
           Тут я осознал, что опростоволосился, вскочил и стал одеваться. Я поднялся на мостик и там начал выслушивать подколки в свой адрес от капитана:
          «Ты что думал, капитан за тебя порулит, а ты поспишь?»
          «Забыл, больше не повторится», — сказал я, так как мне оставалось только оправдываться.
           Капитан поставил меня за штурвал:
           «Вставай на руль», — а сам пошел смотреть раскрытую лоцию, лежавшую на штурманском столике.
           Я встал за штурвал.
           Капитан спросил:
          «Видишь прямо по курсу створы?»
           «Да», — подтвердил я.
          «Держи на них», — тихо сказал капитан.
           Я повел теплоход по створам.
           Было за полночь, но на улице были предрассветные сумерки. Солнце только что опустившись за горизонт, должно было взойти. Весь июнь ночью не темнело. Это явление называется Якутскими белыми ночами.
Когда рулил капитан, он сидел на высоком стуле. Для меня такое удобство было не предусмотрено, и мне приходилось рулить стоя на ногах. Злым человеком капитан не был, скорее был веселым. Он постоянно пытался надо мной подшучивать. Шутки его были беззлобными, но мне это не нравилось, и однажды я ему отомстил.
           К нему привязалась муха. Он попытался её отгонять, но она все время возвращалась к нему. Тогда он устроил охоту за мухой по всей ходовой рубке с газетой в качестве мухобойки. Когда цель была достигнута, и мертвая муха, расплющенная на стекле, упала на пол под радостное восклицание капитана: «Есть». К нему прицепилась другая муха, которая, как и первая, не давала ему покоя. Капитан посмотрел на меня, я стоял спокойно за штурвалом, и мухи меня не донимали.
           Тогда он спросил: «Слушай, не знаешь почему мухи привязались только ко мне?»
          Ответ пришел ко мне молниеносно, и я в ответ на его шуточки быстро выпалил:
          «Мухи редко ошибаются!»
          Капитан, поняв подтекст, стоял ошарашенный около минуты молча. Он смотрел на меня, не зная, что сказать. Потом он произнес:
          «Давай я порулю. Возьми газету и помой стекла в рубке, видишь, от раздавленных мух желтые пятна остались».
           После загрузки щебнем в Мохсоголлохе мы вышли в рейс на Джебарики-Хая. Поселок Джебарики-Хая располагался вверх по течению реки Алдан притока Лены. Там была новая угольная шахта, и, выгрузив щебень, мы должны были там грузиться углем на Ленск.
           В нижнем течении Алдана правый берег относительно невысокий, левый - преимущественно равнинный, вокруг непроходимая тайга, как и во времена экспедиций Витуса Беринга. В плане судоходства Алдан сложен для морских судов с большой осадкой. Алдан течет в каменистом русле со множеством мелких и стремительных перекатов. При ширине судового хода на перекатах «Пилы» в сто метров и длине судна в девяносто метров небольшая ошибка рулевого может привести к посадке на мель или повреждению корпуса судна о камни.
           Осадка в грузе теплохода «Георгий Шавкунов» была три метра тридцать четыре сантиметра, и в период малой воды нужно было вести теплоход точно по створам, чтобы не воткнуться в седловину переката. Когда в следующий раз мы пойдем в Джебарики-Хая, на борту будет штурман-морпроводчик. Этот славный моряк на широкой реке рассказывал нам:
          «Есть моряк;, а есть рекак;», — желая уязвить наше самолюбие.
           В тот рейс «Георгий Шавкунов» проходил перекаты у острова Черепановского. Музыкант мог бы сравнить прохождение теплоходом этих перекатов с «Танцем с саблями» из балета «Гаянэ» Арама Хачатуряна из-за быстроты темпа и четкости ритма. Сильное течение, постоянные повороты теплохода на новый курс и слаженные действия судоводителей напоминали этот полный мужественной силы и огня темпераментный танец.
            Это действие привело морпроводчика в ужас. Из ходовой рубки с одного борта был виден крутой берег, с другого борта - галька острова, и воду по бортам видно только если выйти на крыло мостика.
             Морпроводчик, привыкший к бескрайним морским просторам, бегал с одного крыла мостика на другой и удивленно кричал:
           «Вы чуть ли не по берегу идете».
            Скорость течения на перекате была такой, что выйдешь на стремнину - теплоход остановится, а чуть дальше с оси судового хода сядешь на мель. При всех этих удовольствиях капитан внимательно ловил момент, когда сойдутся кормовые створы, чтобы дать мне команду на новый поворот. Прозевать момент поворота означало сесть на мель или въехать в берег. После этого зазнайство морпроводчика закончилось, и он начал с интересом наблюдать за процессом судовождения на реке.
            С углем из Джебарики-Хая мы спустились вниз по Алдану и пошли вверх по Лене до города Ленск. Было начало июня, но жара стояла уже за тридцать градусов. Начался период активности комаров. Засыпать, укутываясь в постельное белье, было жарко, а если ложишься без одеяла, то закусают комары. Этот период мы встретили не подготовленными, эмульсии ДЭТА у нас не было. Совсем не спать было нельзя, и выходили из положения так. Брали простыню и мочили её водой. Спать ложились голыми, замотанными в мокрую простыню, оставляя открытыми только ноздри. Пока простыня была мокрой, комары не кусали, и это позволяло спокойно заснуть. А когда мы засыпали, и простыня высыхала, комариные укусы мы уже не чувствовали.
По пути в Ленск в районе Олекминска мы попали в полосу дыма. Старпом тогда рассказал:
            «Это тайга горит. Это еще ничего, видимость хорошая, а один год тайга так горела, что не было никакой видимости».
            В Ленске выгружались плавкраном на берег. К плавкрану подходили швартоваться против течения с отдачей носового якоря. Перед этим старпом рассказал капитану историю о том, как в прошлом году якорем перебили подводный электрический кабель, в результате чего рыба рядом с судном всплыла, а на берегу у кого-то пропало электричество.  Перед отдачей якоря капитан долго выверял место, где бросать якоря запрещено, после чего дал команду на отдачу левого носового якоря.
            Сутки мы стояли под разгрузкой. Экипаж на берег не отпустили, и мы, слушая рассказы старпома, издали наблюдали город Ленск и сопки, покрытые тайгой на правом берегу Лены.
            В этот раз старпом был в ударе и рассказал нам байку про то, как в Ленске теплоход, поднимая якорь, зацепил лапой кабель и поднял его наверх. Как ни пытались нерадивые матросы сбросить кабель, не получалось, и тогда капитан дал команду отдать жвака-галс и сбросить якорь с цепью в воду. По осени старпому надо было сдавать судно, и он понимал, что за якорь спросят. Тогда он заказал в столярном цеху у знакомых деревянный макет якоря, покрасил его в черный цвет, прикрепил к нему одну смычку якорной цепи и повесил в клюзе. Так он без нареканий сдал теплоход, а на следующий год перевелся на другое судно. На судно пришел новый старпом, принял его, и когда в очередной раз отдавали этот якорь, он поплыл. Капитан ждет, когда цепь набьётся, а матрос смотрит на плывущий якорь и оху...ет. В это время судно сносит.
           Капитан орет матросу: «Якорь держит?»
           А матрос отвечает капитану: «Якорь плывет по течению».
           Мы дружно смеялись над этим его рассказом.
           После выгрузки мы спустились по Лене до Олёкминска, где взяли пиломатериалы на село Батамай. При погрузке мы выполняли обязанности тальмана. Это была приятная обязанность, так как тальманами на берегу были девушки, практикантки из техникумов советской торговли, и с ними можно было пофлиртовать. Так иногда получалось, что погрузили больше, чем учла тальманша. Потом при разгрузке обычно старпом считал разницу и сообщал телефонограммой отправителю груза, что недостачи нет. Тогда вместе с пиломатериалами на теплоход загрузили жуков усачей, которые живут в хвойных породах деревьев. После этого жуки были везде, пока мы в конце июня не ушли за полярный круг.
            В середине июня капитан решил сыграть пожарную тревогу. О тревоге мы знали заранее, и старпом на юте объяснял нам, что мы должны сделать. Я должен был в случае пожара развертывать пожарный рукав и присоединять его к пожарному крану. Я днём пришел с вахты и лёг спать. Сквозь сон я услышал непрерывный сигнал звонком громкого боя, повторившийся три раза. Я проснулся.
            По громкоговорящей связи капитан объявлял:
           «Внимание! Пожарная тревога! Аварийным партиям по местам. Пожар на баке».
           Я встал, оделся и пошел на ют. Ют оказался пустым. Меня это удивило, но я достал пожарный рукав, развернул его и подсоединил к пожарному крану. Но и после этого ют оставался пустым. Я заволновался, что что-то не так. Тогда я вышел к правому борту и увидел, что все собрались на баке и что-то делают. У Виталика в руках был пожарный ствол, из которого он направлял струю за борт. Я понял, что вся команда тушит пожар на баке, и один я пришел тушить пожар на ют. Я понял, что теперь засмеют, но что-то исправлять было поздно, и я неспеша свернул пожарный рукав, убрал его и направился на бак.
           На баке ребята меня встретили веселыми возгласами:
           «Иди спать, мы всё потушили».
           На разборе тревоги капитан поинтересовался, зачем я разворачивал пожарный рукав на юте.
          Оправдываться мне было нечем, и я сознался:
          «Спросонья перепутал бак и ют».
          «Любите вы поспать, молодой человек», — сказал капитан.
          Село Батамай находится ниже устья Алдана на правом берегу Лены в месте впадения в неё реки Харынка на равнинной пойменной местности. В этом месте Лена широкая и из села виден берег большого острова, по берегам которого возвышаются известняковые скалы, которые местные называли столбами. Вдоль берега у села стояли моторные лодки местных жителей. Местные нас приняли радостно и угощали своим национальным напитком – кумысом из кобыльего молока в фарфоровых чоронах  и жареным мясом сохатого .
            Выгружались в селе Батамай мы на берег своими кранами. Это была наша первая выгрузка, где мы работали стропальщиками. Мне досталась каска с оторванным креплением ремешка с одной стороны. Я закрепил ремешок к каске канцелярской скрепкой, надел каску и отрегулировал ремешок на подбородке так, чтобы каска держалась на голове, взял верхонки  и пошел работать.
            
             Работали двумя бригадами. Крановщиками были капитан и электромеханик. Мы с Игорем были стропальщиками у капитана на берегу. Двое стропальщиков цепляли пучок леса в трюме, капитан краном поднимал его, переносил на берег и укладывал в штабель. Когда выгрузка подходила к концу, мы изрядно устали. На берегу уже сформировался штабель пиломатериалов высотой около шести метров.
            Вот капитан положил последний пучок леса на штабель, но положил неровно. Половина пучка висела над водой, и он решил поправить, поднял пучок на один метр и без сигнала дал вылет стрелы вперёд, как раз тогда, когда я проходил напротив его торца по краю штабеля. Пучок резко начал двигаться на меня. Я понял, что сейчас он меня собьёт со штабеля вниз, и мне ничего не пришло в голову, как схватиться за него, обняв его руками сверху. План сработал, и я, сбитый раскачивающимся как маятник пучком, повис над берегом держась за пучок руками. Так я висел недолго. Когда раскачивающийся пучок полетел в другую сторону, я, ударившись ногами о штабель, сорвался с него и полетел вниз.
            В полете я зацепился ногами о выступавшую из штабеля доску, после чего мое тело повернулось в воздухе и полетело к земле горизонтально. По пути я ударился каской об еще одну выступавшую доску, ремешок каски оборвался, и каска отскочила в сторону.  На берег я упал плашмя на спину. Упав на берег, я так сильно ударился, что сразу потерял сознание, не почувствовав боли.
            Перед тем, как сознание провалилось в темноту, мелькнула мысль: умру или стану инвалидом. После этой мысли в моём сознании возник «Черный квадрат» мастера супрематизма Казимира Малевича. Но вопреки тому, что писал о своей картине Малевич, я не ощущал пространства и не переносился в бездонную пустыню. Я ничего не ощущал, и было темно.
С возвращением сознания появилась боль по всему телу, как будто мою плоть разрывают на мелкие кусочки. Я открыл глаза и увидел Андрея, сидящего рядом со мною на корточках с дымящейся сигаретой во рту. Он, увидев мои открытые глаза, спросил:
           «Живой?»
           Вспомнив занятие по охране труда в техникуме, на котором мы изучали первую медицинскую помощь, я вспомнил, что нам говорили о том, что при переломе позвоночника ощущаются резкие боли при движении. Я попытался пошевелить руками и ногами. Конечности шевелились, но они болели так же, как и всё отбитое тело. Тогда я немного повернулся и понял, что позвоночник может двигаться.
          Я сказал Андрею:
          «Дай добью бычок».
          «Ты больной, тебе курить нельзя», — ответил он.
          Я предпринял усилие и сел на попу, с согнутыми в коленях ногами.
          Андрей заголосил: «Лежи, сейчас носилки принесут».
          Я взял рукой сигарету, торчавшую у него во рту, и забрав у него, стал курить сам. Андрей уже не возмущался и сказал:
         «Сейчас ребята подойдут, мы тебе поможем».
          Я докурил сигарету, боль стихала. Берег был песчаный, но на песке, как набросанные, редко лежали гладкие камни. Один из этих камней угодил мне под нижнее левое ребро, которое болело так, что было тяжело дышать и двигаться. Подошли ребята и взяли меня под локти. Ведомый ими я дошагал до досок, которые были перекинуты с берега на металлический трап теплохода.
           У досок я, показывая свое геройство, освободился из рук моих помощников и быстро пробежав по доскам, схватился за ступеньку трапа. На борт по трапу я забрался сам, а там Игорь проводил меня в каюту, где я сразу плюхнулся в кровать. В каюту пришла матроска с чайной чашкой.
          Она спросила: «Что у тебя болит?»
          Получив ответ: «Болит всё», — она протянула мне чашку, которая наполовину была наполнена коричневой жидкостью.
          Я спросил: «Что это?»
          Она сказала: «Пей. Поможет».
          Я выпил содержимое чашки и понял, что это был спирт, который она разбавила чаем из чайника на камбузе.  После нее в каюту пришёл капитан и поинтересовался, как я себя чувствую. Я сказал, что болит левый бок, так что тяжело дышать и двигаться. Марина предположила, что это может быть перелом ребер, дала мне эластичный бинт и сказала бинтовать им грудь. Капитан заверил, что в первом городе на нашем пути он покажет меня врачам, а пока я на вахту не должен заступать, а должен лежать в каюте.
Я напомнил капитану, что надо оформить акт по форме Н-1, на что он ответил:
         «Да, конечно».
          После разгрузки в Батамае мы вышли в рейс на Джебарики-Хая. Капитан обещал остановиться в поселке Хандыга и сделать мне рентген, но Хандыгу мы прошли мимо. Надо было знать капитана, который в погоне за тонно-километрами брал любые грузы и избегал порожних переходов. Он гнался за планом, от которого зависела годовая премия. Поэтому он объяснил мне, из-за чего Хандыгу прошли мимо, тем, что неизвестно, есть там рентген или нет, и надо срочно грузиться углем в Джебарики-Хая на Ленск.
            На реке капитан и старпом стояли вахту шесть часов через шесть. Морпроводчик, имевший только диплом морского штурмана, пока ходили по реке, был пассажиром и вахту не стоял. Мы, матросы, стояли вахту четыре часа через восемь часов. Но с моей травмой матросы стали стоять вахту шесть через шесть, потому что боцман Серёжа отказался стоять вахту за меня. Он объяснял свой отказ тем, что за совмещение должностей ему не платят. Через несколько дней ребята подустали, и капитан намекнул мне, что пора выходить на вахту.
           Бок еще у меня болел, и я перетягивал грудь эластичным бинтом, но самочувствие позволяло ходить. Я стал ходить на ходовую вахту, к палубным работам меня не привлекали и разрешили сидеть за штурвалом, но это было мне неудобно, и я висел на штурвале, схватившись за него руками сверху.
          После загрузки в Джебарики-Хая углем мы шли вниз по Алдану, и я, чувствуя, что меня начинают обводить вокруг пальца, напомнил капитану про акт по форме Н-1. Капитан сказал, что после вахты ко мне придет старпом и составит акт. После вахты ко мне в каюту пришли старпом, дед и электромеханик. Они начали меня уговаривать не составлять акт о несчастном случае, так как это повлечет лишение премии в конце года, и то, что все наши усилия по выполнению плана тогда пойдут насмарку.
         Я согласился на их уговоры с условием, что меня покажут хирургу и сделают рентген. Через полторы недели боли в боку прошли, я перестал носить эластичный бинт. Все удивлялись, как я так легко отделался при падении с шестиметровой высоты. Вспоминая об этом, я сам до сих пор удивляюсь.
           Наверное, тогда в поселке Батамай якутский бог Одун Хаан – творец судьбы - сошел со своего восьмого неба ко мне на землю и перенес мою душу с корней Священного дерева начала и конца, где покоятся души отошедших в иной мир людей, на его ветви, где зарождаются души еще не родившихся детей. Так или иначе, тогда в селе Батамай я как заново родился. После этого падения меня обуяла тоска по дому.  Я переживал о возможных последствиях для моего здоровья и немного жалел себя. Это продолжалось несколько дней и было единственным моментом, когда я пожалел, что поехал на Лену. Наверное, из-за нехватки заботы ко мне я даже написал письмо Свете Беловой, на которое она, конечно, не ответила, и за что я злился на себя.
           После выгрузки угля в Ленске мы опять взяли пиломатериалы в Олекминске и отправились в Якутск, где должны были представить судно на ежегодный инспекторский осмотр специальной комиссии ЛОРПа. В первое воскресенье июля, на День работников морского и речного флота СССР, мы встали у Ленских столбов на якорь.
          Скалы Ленские столбы вытянулись вверх на двухсотметровую высоту и напоминали частокол из каменных бесформенных колонн, напоминая готические формы в архитектуре. Был солнечный день, Ленские столбы отражались в воде, и казалось, что эти скалы выросли из бездны, которую скрывает водяная гладь.
            Мы спустили мотобот и отправились на противоположный берег реки на шашлыки и рыбалку. Повариха накрывала поляну заранее приготовленными закусками, капитан поставил бутылку вина на всех, а мы отправились в тайгу за валежником для костра и на заготовку веников для бани. Когда я нарезал веники для бани, я порезал палец. Я тогда и предположить не мог, что палец воспалится и распухнет, и вылечу я его только через месяц. Подкрепившись шашлыками, символически выпив и закусив, мы взяли удочки и отправились на небольшую речушку, впадавшую в Лену, ловить рыбу.
           Понимая, что в тайге могут замучить комары, я надел куртку «Аляску», закрыв по максимуму открытые участки тела, а кисти рук и лицо помазал жидкостью от комаров ДЭТА. Это была одна из самых успешных рыбалок в моей жизни. Рыба клевала одна за другой, вокруг была тишина, склоны окружавших меня гор были покрыты соснами, у подножия которых в камнях что-то блестело.
           Я в шутку спросил у электромеханика: «Это что на склонах блестит? Золото?»
           Он ответил: «Это вечная мерзлота блестит. Под камнями лёд».
           На нашем пикнике мы устроили фотосессию с моим фотоаппаратом «Зоркий», и я израсходовал всю пленку на совместные фото. Потом мы в Якутске с Игорем купим проявитель и фиксаж. В его каюте мы устроим фотомастерскую, завесив иллюминатор и щели в двери плотными одеялами.
В полной темноте мы сначала проявляли пленку. Потом в Жатае Эдик принесет на теплоход из дома фотоувеличитель, и мы сами напечатаем первые наши фотографии. Стиль наших фотографий, конечно, был далек от фотореализма Семёна Натановича Файбисовича, но фотографии нам приносили радость.
            Там же в Жатае я получу целую стопку писем из дома, на которые отвечу одним письмом. И одно письмо в Жатай на мое имя придет от бывшей моей одноклассницы, в котором она расскажет о том, что мой друг Паша Кривихин умер, и будет звать меня на его похороны, не понимая, что нас разделяет расстояние в пять тысяч километров, две трети которого - непроходимая тайга, горы и болота.
            Инспекторский осмотр комиссии ЛОРПа в Якутске был формальным, и капитан, оформив все бумаги, перегнал наш теплоход в затон поселка Жатай, где мы должны были получить разрешение капитана порта на выход в море.
Капитан порта, выполнявший функции портнадзора, проверял готовность судна к эксплуатации. В этот рейс теплоход специально загрузили по ватерлинию, так как под ватерлинией из борта торчали два чопа, забитых в пробоины. Это было замечание портнадзора с прошлого года, которое не устранили. Но хотя портнадзор не обнаружил чопы, караван леса, нагруженный на палубу, вызывал у портнадзора много вопросов.
Старпом посчитал метацентрическую высоту, она была близкой к нулю. Портнадзор дал указание снизить высоту каравана леса на палубе и удалился. Вышли из положения тем, что ряд пучков леса переложили с верха каравана первого трюма на верх каравана третьего трюма. Создавалось ощущение, что убрали целый ряд пучков леса. На следующий день портнадзор дал разрешение на выход в море.
           В эту стоянку в Жатае боцману Сереже пришла посылка от брата. Он её получил в базе флота и тихонько пронес в каюту. Но факт получения посылки не ускользнул от радиооператора Эдика, который был в курсе получения почтовых отправлений всей команды. Мы, помня обещание Сережи всех угостить горилкой и салом, ожидали его приглашения, но он весь день молчал и как бы отстранился от нас. Мы думали – сейчас после ужина должен позвать. Но Серёжа в этот день сидел в своей каюте и не выходил из нее.
К девяти вечера, когда комсостав перестал шастать по судну, мы решили наведаться к боцману и узнать, где наше угощение. Когда мы зашли в каюту к Серёже, он сидел на своей койке за столом. На полу стоял большой фанерный ящик от посылки, сверху закрытый оберточной бумагой. Сережа встретил нас словами:
  «О, ребята! Что пришли?»
           Я, смеясь, сказал: «Ну как? Пришла посылка, сало и горилка?».
           Сережа удивленно ответил: «О! А кто вам сказал?»
           Игорек с улыбкой ему: «Эдик все знает. Что таишься?»
           «Ааа! Да не, ребята. Брат только вещи прислал», — боцман поднял оберточную бумагу с ящика от посылки, и мы увидели в нем какие-то тряпки.
           «Сало — вот чуть-чуть», — Сережа поднял газету со стола, а под нею стояла тарелка, на которой было несколько нарезанных кусочков сала.
           «Хотите, угощайтесь, этого всем не хватит», — завершил свою речь Сергей.
           Мы, переглянувшись с Игорьком, чуть не хором сказали: «Нет, спасибо».
           Мы вышли из его каюты, но обоих мучали какие-то сомнения. Разве мог брат прислать три кусочка сала и целый ящик ненужных шмоток?
          Потом вечером, когда мы всей командой вышли на перешвартовку, от боцмана Сережи пахло перегаром. Я подумал, что мне это показалось, но Виталик и Игорь это тоже почуяли. Тогда мы всё поняли, и после этого дня мы общались с боцманом только по рабочим вопросам. Серёжа, ощущая разрыв, начал общаться больше со старпомом и капитаном, а потом вообще решил, что он комсостав, и стал позволять себе грубость, но об этом позже.
          Предполагалось, что этим рейсом из Жатая пиломатериалы мы повезем в Тикси. Георгий Шавкунов в середине июля вышел в рейс. Мы направились вниз по Лене. После того как мы прошли устья Алдана и Вилюя, река превратилась в гигантский водный поток, шедший одним руслом шириной три километра и глубиной до двадцати метров по показаниям самописца эхолота. На суровых и безлюдных берегах Лены населенные пункты были редкостью, от слова совсем.
          В один из вечеров капитан объявил опять пожарную тревогу на юте. Я спросонья вспомнил, что ют на корме, и бросился к месту сбора. Когда я выскочил на ют из двери надстройки, меня обдало мощной струёй холодной воды. Я закрыл глаза рукой от водяных брызг и увидел, что меня нещадно поливает из пожарного ствола дед. С появлением следовавшего за мною боцмана, он перенес струю на него. При этом дед не упустил шанса напомнить мне о моих старых проколах:
         «Во хорошо, на этот раз бак с ютом не спутал».
         На возмущенный вопрос боцмана:
         «Что за х..ня?», — дед ответил лаконично:
         «В полярники вас посвящаем».
         С верхней палубы за процессом посвящения наблюдал весь командный состав во главе с капитаном. Они смеялись над нами, а мы, все промокшие, начинали снимать с себя одежду, чтобы там же на юте повесить её сушиться. Вокруг были широкие водные просторы долины реки Лены в районе села Жиганск. Старпом сообщил нам, что мы впервые пересекли шестьдесят шесть градусов тридцать три минуты северной широты и стали полярниками. После чего дед по очереди нас направлял париться в судовую парную.
В одном селе под названием Кюсюр мы остановились на рыбалку. Село располагалось на правом берегу реки. Дед спустил мотобот, и мы всей свободной от вахты командой высадились на высокий песчаный берег в Кюсюр. На противоположном берегу Лены темной серой полосой виднелись обрывистые склоны гор.
           Мы растащили по берегу невод, один конец которого был закреплен на мотоботе. Электромеханик закинул в мотню невода камень, дизель заревел, и мотобот начал совершать большую дугу около берега, заводя невод как можно дальше от берега. После того как мотобот завел невод и воткнулся носом в берег, мы все дружно взяли его за два конца и с криками:
          «И раз, и раз», — начали вытаскивать на берег.
           Когда мотня невода оказалась на берегу, мы увидели в сетях бьющихся толстых омулей полуметровой длины, которых мы насчитали восемь штук. Мы завели невод еще раз, поймав еще несколько омулей, после чего капитан прервал нашу рыбалку, сказав, что надо делать план.
          Мы вернулись на судно и двинулись к дельте Лены. В фальштрубе дед и электромеханик устроили коптильню и коптили омулей, которых мы потом кушали.
          Ниже села Кюсюр Лена сузилась, и её русло стало прямолинейным и глубоким, заключенным среди крутых коренных склонов. Примерно в ста пятидесяти километрах от моря Лаптевых началась обширная дельта Лены. После того, как мы миновали остров Столб, стоящую посреди реки величественную стометровую скалу с плоской вершиной, из-за оптических эффектов как - будто парящую над водой, мы повернули в Быковскую протоку. Пройдя по протоке до Быкова мыса, мы вышли в море, которое нас встретило пасмурной погодой, легким волнением и несколькими плавающими льдинами.
           В море радист получил радиограмму из пароходства следовать разгружаться на Колыму в арктический морской порт Зеленый мыс. Капитан, прочитав телефонограмму, отдал старпому распоряжение сделать предварительную прокладку на картах, выслушал негодование деда о кончающихся запасах питьевой воды и отдал ему распоряжение пополнить запасы питьевой воды на выходе из залива Неелова.
           Капитан знал, что, впадая в море, река Лена выносит в него огромное количество пресной воды, и на каком-то расстоянии от Быкова мыса она пресная. Это место он называл «ледник». Но, вероятно, штурмана ошиблись с обсервацией, поэтому механики закачали в питьевые танки солоноватую морскую воду. Следующую неделю мы пили соленый чай, хорошо, поварихе не надо было солить суп.
            Мы взяли курс на восток и прошли через Янский залив моря Лаптевых. Впереди по курсу показался мыс в форме утюга, который острым краем далеко выдавался в море. Это был мыс Святой нос, географически разделявший море Лаптевых и Восточно-Сибирское море. Мы прошли мыс, оставив его по правому борту, и вошли в пролив Дмитрия Лаптева.
           Слева по траверсу был виден темный силуэт острова Большой Ляховский с белыми пятнами снега, где давным-давно купец Иван Ляхов добывал песца и мамонтовую кость.
            Когда мы прошли траверс реки Индигирки, у нас на камбузе закончились дрожжи. Электромеханик рассказал нам, что древние юкагиры, жившие на Индигирке, ели всё без хлеба, а лепёшки делали из рыбьей муки.  Повариха взяла это на вооружение и начала делать содовый хлеб, для приготовления которого дрожжи не были нужны. Теперь, помимо всего пересоленного, мы начали есть содовый хлеб. Вкус у содового хлеба был отвратительный, да и морская качка портила нам приём пищи тем, что посуда ездила по столу.
           Доходило до смеха. Игорек наливает себе борщ, ставит тарелку на стол, и пока он садится, судно кренится, и его тарелка уезжает ко мне. Я ему говорю спасибо, он, понимая шутку, берёт половник и чистую тарелку, чтобы налить себе новую порцию борща, в это время судно кренится в другую сторону, и тарелка сползает по столу обратно к нему. Всем весело. Веселье, наверное, продолжалось бы и дальше, если бы это не увидела матроска и не принесла мокрые простыни. Мокрые простыни она постелила на столы, и самовольное передвижение посуды по столам закончилось.
           Траверс реки Алазеи мы проходили в мою вахту.
           Капитан сообщил мне:
          «Прошли Алазею, скоро Колыма. Здесь казаки впервые чукчей встретили и устроили с ними побоище».
           Я в это время думал: «Алазея! На сотни километров нет ни единой живой души. А я здесь побывал. Побывал там, где за всю историю существования этого места из-за сурового климата и труднодоступности было очень мало людей». Я ощущал себя одним из этих людей, кто смог прикоснуться к недосягаемой миллиардами жителей планеты первозданной природе.
            Мы дошли до бухты Амбарчик, и у входа в устье реки Колымы с разъездного катера взяли лоцмана. Когда лоцман поднялся на борт, мы вошли в устье реки Колымы. Первое, что бросилось мне в глаза, — это цвет воды реки. Он отличался от свинцового цвета воды арктических морей тем, что был коричневого глинистого цвета. По берегам вокруг простиралась тундра, и было пасмурно, как и все дни нашего перехода от дельты Лены.
           Лоцман рассказывал о том, что село Амбарчик и бухта названы так потому, что там экспедиция Лаптева перед походом по Колыме на реку Анадырь поставила амбары - первые постройки на этом берегу. Он рассказывал, что в Амбарчике сейчас осталась только метеостанция. Потом он рассказывал, что на Колыме была самая высокая смертность среди заключённых ГУЛАГа из-за сильных морозов, многие осуждённые гибли по пути в закрытых трюмах барж, где их держали тысячами по много дней. Вспоминая прошлое, он говорил, что Нижние кресты — это прежнее название поселка Черский, и в Нижних крестах был лагерь ГУЛАГа, в котором расстреливали заключённых на Кровавом озере. Рассказывая о названии поселка, он говорил, что поселок назван в честь исследователя Сибири Ивана Черского, которого, как участника польского восстания против власти Российской империи, сослали навечно служить рекрутом в Сибирь, и умер он у устья Омолона недалеко от поселка.
           Так мы добирались до порта Зелёный мыс, где встали под разгрузку. Капитан дал мне в сопровождение Игорька, и мы отправились по дороге из Зелёного мыса в Черский на приём к врачу. Дорога проходила среди зарослей карликовых берёзок, которые были нам по пояс. Идти нам предстояло километра три, другой дороги в этих местах не было. Нас догнал грузовой ЗиЛ и остановился.
           Водитель крикнул: «Садитесь, довезу!».
           Мы сели в кабину, и я спросил: «Сколько денег возьмёшь?»
           ЗиЛ поехал, и водитель спросил: «Вы откуда с Большой земли?»
           Я ответил: «Из Москвы».
           Водитель посмотрел на меня и задал вопрос, который я запомнил на всю жизнь:
          «Слушай, а если я в Москве в сорокаградусный мороз на дороге тебя попрошу подвезти, ты с меня денег спросишь?»
           Мне стало стыдно, и я ответил ему:
          «Нет».
           Он узнал у нас, куда нам нужно, и довёз до медпункта.
           Высаживая нас, он сказал: «Через час поеду обратно, заеду сюда.
           Если дождетесь, заберу».
           Мы сказали, что дождемся, и пошли к врачу.
           Принимал меня фельдшер - пожилой якут, и медсестра. Я пожаловался на то, что больше месяца назад упал с высоты, и у меня болел бок. Ожидая его реакцию, я показал на ребро, которое болело, и на котором осталась неровность.
           Он сказал:
           «Ну теперь не болит, значит, зажило».
            Я ему:
           «Может, рентген сделать?»
            Он:
            «За месяц, даже если был перелом, все заросло, и рентген ничего не покажет. Да и рентгена нет».
            Я сидел ошарашенный от безучастности медика и сказал:
            «А как же неровность?».
            Якут засмеялся и сказал:
            «Ну ломать ребро и выравнивать тебе никто не будет».
            Тогда я показал ему свой распухший палец, который порезал в тайге при заготовке веников.
            Он посмотрел и сказал:
            «Панариций, это полечим».
            Он достал ампулу с хлорэтилом, направил на мой больной палец, но, когда вскрыл, струя почему-то попала в глаз. Я стал возмущаться, но якут сказал:
  «Ничего страшного с глазом не будет».
           Я еще не понимал, что он хочет делать, поэтому на всякий случай отвернулся. Потом он вскрыл другую ампулу и выпустил струю содержимого на палец. Пока я смотрел по сторонам, он резанул мне палец скальпелем до кости. Больно не было, но были сомнения в компетентности врача. Якут дал мне банку с ихтиолкой и сказал:
           «На ночь отмачивай десять минут в соленом растворе, потом накладываешь мазь и забинтовываешь до утра. Через неделю должно зажить».
           Мы с Игорем вышли из медпункта и отправились в Колымторг, который был рядом с медпунктом. Мы хотели привезти с Севера в Москву унты, чтобы пижонить в них зимой. Но когда мы узнали, что стоят унты четвертной , то желание у нас отпало.
           В Черском вместо унтов я купил книгу стихов Григория Поженяна «Хлеб морей». Тогда я не знал судьбы этого поэта, но мне нравились его стихи.

«Надоело про царей,
Правы те, что так несхожи,
У любви нет цвета кожи.
Нет законов для морей.
И у бездны нет предела,
Есть предел для немоты.
И со смертью тот на «ты»,
Чья душа отторгнет тело».

            Потом, спустя многие годы, я, проходя по Переделкинскому кладбищу, случайно увидел его могилу, засыпанную сухой листвой. Я бросился руками смахивать листву с его могилы с таким усердием, словно сбросив эту листву, я верну ушедшие годы.
             В порт мы вернулись с водителем, с которым ехали в Черский. В это время погрузка судна завершалась. Судно грузилось пятитонными контейнерами с товарами народного потребления на Индигирку. В ходе погрузки Виталик флиртовал со студенткой-тальманшей, и пропал контейнер с водкой. Старпом поставил задачу пройти по палубе и проверить погруженные контейнеры, которые видно. Среди контейнеров, которые были видны, контейнера с нужным номером мы не нашли. На судно пришла представитель Колымторга и договорилась со старпомом, что если мы при выгрузке найдем этот контейнер, то привезем его ей обратно.
Так началось наше сотрудничество с Колымторгом, так мы встали работать на линию Зеленый мыс – бар Индигирки. Это было очень выгодно всей команде, так как зарплата зависела от северного коэффициента. Так, в районе Якутска коэффициент был 1,6; за полярным кругом 1,8; а на Колыме был коэффициент 2,0.
             После погрузки на Колыме мы пошли на бар Индигирки. Я, следуя указаниям врача, делал процедуры с моим больным пальцем и мазал его вонючей ихтиолкой. Запах мази никто из команды переносить не мог, и я пользовался ею только по ночам, плотно забинтовывая руку бинтом. Меня на вахте менял Виталик. Виталик любил просыпать, и его приходилось бегать будить по много раз. С появлением у меня ихтиолки я решил её применять для скорейшего пробуждения Виталика. Когда он не пришел на вахту после того, как я ходил его будить, я опять спустился к нему в каюту, взяв банку с ихтиолкой. Виталик сладко досматривал последние сны, оттягивая час пробуждения на вахту. По его лицу видно было, что вставать он явно не собирается.  Я открыл свою «волшебную» банку с мазью и поднес ее к его носу. Виталик мигом разодрал глаза, заворочал носом и начал отстраняться от банки. «Что это?» - закричал он. «С добрым утром!» - ответил ему я. Эта процедура повторилась несколько дней подряд, после чего Виталик на вахту не опаздывал до конца навигации.
             Снабжение на Крайнем Севере осуществлялось по рекам за короткое лето, зимой доставить крупные грузы и топливо в больших объемах в далекие поселки нельзя. А от топлива и питания зависело выживание этих далеких поселков.
            Бар реки Индигирка не могут пройти даже мелкосидящие речные суда, поэтому с середины 1986 года на баре работал землесосный земснаряд «Индигирка», делавший прорезь и поддерживавший её глубину 2 метра.
           Проходить по этой прорези морские суда не могли, поэтому их паузили (выгружали) плавкраном прямо на баре Индигирки. Выгружали морские суда на маленькие мелкосидящие суда типа СПН (сухогрузно-палубные наливные).
Со стороны это выглядело так: в море, на таком удалении от берега, что не видно берегов, стоят на якоре, ожидая разгрузки, теплоходы типа «Сибирский», два плавкрана перегружают с «Сибирских» грузы на СПНки, а вдалеке работает землесос «Индигирка», выбрасывая в сторону струю пульпы. У нас на теплоходе были свои палубные краны, поэтому мы выгружались сами, и это для нас был дополнительный заработок.
             С Индигирки мы возвращались в Зелёный мыс порожними. Следующий рейс на бар Индигирки мы грузились углем из Зырянки. Тогда капитан в очередной раз не послушал деда, который хотел подождать дизельного топлива и заправиться, но капитан решил, что на переход топлива хватит, а на баре Индигирки будем бункероваться. Он проигнорировал ПРИП , дававшие штормовое предупреждение. В итоге мы вышли в море в пятницу 10 августа, чего моряки из-за суеверий и по традиции опасаются, так как плавание, начатое в пятницу, никогда не заканчивается.
Когда мы отошли от угольного причала и сделав оборот пошли вниз по Колыме, я был за штурвалом, и как юный блюститель морских законов, сказал капитану:
  «Выходим в море в пятницу, не к добру».
            «У меня план горит. А потом когда выходить? В понедельник тринадцатого?», — оборвал капитан.
            Выйдя в Колымский залив, мы высадили лоцмана и повернули на запад в направлении Медвежьих островов. В это время начался крепкий шторм. Волнение было порядка семи баллов. Ощущения были не из приятных. Небо затянуло тучами, сделалось темно. Свинцовое море покрылось белыми пенистыми гребнями, которые срывались ветром и летели, волны, поднимаясь на высоту до пяти метров, обрушивались на палубу, заполняя протопчины водой.
            Мы шли правым бортом к волне. Судно во время качки сильно кренилось, и входя в резонанс с волнением, еще сильнее раскачивалось, увеличивая амплитуду.  Я, держась за штурвал, болтался, едва удерживая заданный курс. Чайник и стул летали по ходовой рубке от борта к борту, стрелка кренометра раскачивалась до крайних значений. Капитан смотрел на кренометр, замирая, потом не выдержал и скомандовал:
            «Держать носом к волне градусов тридцать, сорок».
            Я повернул на новый курс. Стало легче, бортовая качка уменьшилась, но добавилась продольная качка. Высокий бак судна зарывался в большие волны, и вода прокатывалась по протопчинам от носа до надстройки. В такие минуты ты понимаешь, что экипаж отделяет от загробного мира лишь тонкая грань. Как и во второй части Скифской сюиты «Чужбог и пляска нечисти» композитора Сергея Прокофьева, вокруг царила истинная вакханалия волн, исполненная стихийной мощи, покорявшая нас бешенной энергией. Так, меняя курсы галсами, мы дошли до Медвежьих островов, где встали на штормование, укрывшись от волны за островом Крестовский.
            Утром шторм утих, и капитан решил продолжить плавание, но пойти севернее, чтобы обойти шторм. Мы покинули уютную бухту острова Крестовский и взяли курс на северо-запад.
           Авторулевого на нашем судне не было, и всю ходовую вахту рулевой, стоя у штурвала, занимался тем, что удерживал один курс. Ты смотришь на картушку гирокомпаса и ждешь, когда она начнет медленно вращаться. С началом вращения картушки ты поворачиваешь штурвал в сторону её вращения и ждешь, когда стрелка аксиометра покажет перекладку пера руля на два-три градуса, после чего возвращаешь штурвал обратно и ждешь, когда вращение картушки остановится. Когда картушка начнет вращаться в обратном направлении, ты опять поворачиваешь штурвал в сторону вращения картушки и ждешь, когда стрелка аксиометра покажет перекладку пера руля на два-три градуса противоположного борта, для одержания судна. И когда картушка гирокомпаса будет приближаться к показаниям удерживаемого курса, нужно повернуть штурвал, возвращая перо руля в положение «руль прямо», когда стрелка аксиометра остановится на нуле.
Все описанные действия занимают секунды. А этим рулевой в море занимается четыре часа, когда нет видимых ориентиров. Этот гипнотизирующий процесс действует усыпляюще. Однажды ночью я смотрел так на подсвеченную картушку компаса, она крутилась, отклоняясь на два-три градуса от курса, и тут капитан кричит:
            «Что спишь?»
            Я понимаю, что сплю, открываю глаза, а картушка с большой скоростью вращается, показывая, что судно делает оборот. Так получилось, что я заснул за штурвалом, и во сне мне начала сниться картушка компаса с показаниями, заданного мне капитаном курса. Поэтому, чтобы рулевой не уснул, штурман с ним разговаривает всю вахту.
            На какие только темы мы не общались во время ходовой вахты! Это было полезное время, когда старшие товарищи делились с нами своим опытом.
Крестовский скрылся вдали за кормой. Штормило не сильно, видимость была хорошая, и, стоя за штурвалом, я наблюдал, как какая-то шальная нерпа выныривала у носовой части судна то с одного борта, то с другого. Она как будто играла с нашим судном. Пройдя этим курсом определенное время, мы повернули на курс, который по расчетам штурманов должен был вывести нас на бар Индигирки. Видимых ориентиров не было, радиомаяки в этом районе отсутствовали, и мы шли по счислению.
            И вот наступило время, когда по всем расчетам штурманов должен был показаться землесос «Индигирка», работающий на баре. Но, вопреки ожидаемого скопления судов, вокруг было только море. На мостик поднялся дед и сообщил капитану, что топлива хватит на шесть часов работы главных двигателей. Мы начали волноваться от того, что не понимали, где мы находимся, и от того, что топливо может закончиться раньше, чем мы дойдем до бара Индигирки.
            Капитан вызвал радиста и попросил его связаться с ледоколом «Капитан Бородкин», который в ту навигацию стоял на баре Индигирки, и попросить его транслировать на частоте нашего радиопеленгатора на азбуке Морзе сигнал МФ, два длинных, два коротких, длинный, короткий. Радист связался с «Капитаном Бородкиным», объяснил ситуацию, надел наушники радиопеленгатора и начал слушать. Наконец, он услышал спасительные напевы: «маа-маа фи-ли-поче-к». Он начал вращать радиогониометр и по минимуму сигнала нашел курс на ледокол. От радости мы все подошли к радиопеленгатору и в наушниках послушали сигнал «МФ».
              После того как мы взяли курс на ледокол «Капитан Бородкин», через четыре часа хода мы пришли на бар реки Индигирки и встали на якорь. Когда вставали на якорь, я смотрел, как набивается якорная цепь, и увидел белого медведя, проплывавшего рядом с бортом. Это был единственный раз, когда я видел живого белого медведя в его естественной среде обитания. Шерсть его не была белой, скорее желтоватой. Его появление в этих широтах летом вызвало удивление у нашего комсостава. Но я был рад, что побывал в Арктике и увидел белого медведя.
             На баре Индигирки оказалось, что топливо нам смогут подвезти только через сутки, поэтому нас ожидало следующее испытание. Через два часа после того, как мы встали на якорь, дизель-генераторы встали, перестали работать котлы, и тут началось. Мы сидели в мрачном свете аварийного освещения. От холода металл судна быстро остыл, и мы, замерзая, начали кутаться кто во что мог.
           Обычно, когда мы работали на палубе в холод, мы одевали шапки и телогрейки, но это было недолго, после чего мы шли в теплое помещение. Теперь теплых помещений на судне не было. Я надел на себя всю одежду из своего чемодана, которая налезла на меня. Спал в этот день я во всей одежде, включая телогрейку и шапку, и под тремя одеялами. Но несмотря на все свои укутывания в тряпки, ощущался холод, шедший от переборок и стенок и проникавший под все слои моего утепления.
            Утром мы всей командой проснулись продрогшие и трясущиеся от холода. Нас ждал завтрак. Повариха выдала всем по банке тушенки с печеньем. Я вскрыл банку тушенки ножом, им же выкинул из неё в помойное ведро белый застывший от мороза жир и сел есть тушенку. Попробовал запивать её водой, но после первого глотка понял, что от этого больше замерзну, и отказался от питья. Только вечером того дня нам привезли топливо, и мы запустили котлы и дизель-генераторы.
           На танкере, который нас заправлял, работала жена старпома. Мы стояли ошвартованные бортами с этим танкером. Была небольшая качка, и борта то расходились, то сходились. Жена старпома боялась перебраться через два качающихся фальшборта, между которыми была пропасть, внизу которой бурлила морская вода. Тогда я забрался и встал одной ногой на планширь фальшборта одного судна, другой ногой на планширь фальшборта другого судна. Стоя в таком положении на качающихся фальшбортах, я дал руку жене старпома и помог забраться ей наверх. Потом я двумя руками перенес её над бортами, отдав в руки ребят, которые принимали её на нашем судне. Этот поступок я совершил по большей части, желая покрасоваться перед дамой. Тут по громкоговорящей связи раздался голос капитана, вызывавший меня на мостик. Я поднялся к капитану, и он отчитал меня за нарушение техники безопасности.
            Потом Андрей, стоявший стояночную вахту, рассказывал мне:
            «Я думал, он тебя убьёт за это. Когда ты встал на фальшборт, его лицо сверху вниз побелело, а когда перенес даму и спрыгнул, - побагровело».
           На следующий день нам подогнали насыпную баржу, в которую мы должны были выгружать уголь. Баржа была не зачищена, и на её палубе виднелись кучки с остатками угля. На барже не было экипажа, и принять нашу легость  было некому. Капитан попробовал подойти к борту стоявшей на якоре баржи как можно ближе, но волнение не дало ему это сделать.
            Промазав мимо баржи, судно пошло делать оборот.
            Капитан спросил меня:
           «Сможешь спрыгнуть на баржу и принять швартов?»
           «Попробую», — ответил я.
           Когда судно приблизилось к барже бортом, так что между бортами оставалось метра полтора, я разбежался по закрытым крышкам первого трюма и прыгнул на баржу. Пролетев над водой между бортами, я с двухметровой высоты приземлился в небольшую кучу угля, оставшуюся после выгрузки баржи. Уголь смягчил мое приземление, я встал на ноги, развернулся и увидел удаляющийся от баржи мой теплоход.
           Пока теплоход делал оборот, чтобы подойти к барже, я внимательно за ним следил глазами. Было какое-то детское чувство, что меня могут здесь бросить одного, но логика говорила, что это мои фантазии. Но тогда я понял ощущения Бена Ганна, которого, согласно сюжету книги «Остров сокровищ» оставили одного на необитаемом острове - ощущение, когда ты остаёшься один в необъятных морских просторах, а твое судно удаляется вдалеке, обрывая невидимую нить, связывавшую тебя с берегом.
           Сделав оборот, теплоход «Георгий Шавкунов» подошёл к барже, и с его борта мне сбросили легость. Я подобрал её на палубе баржи и стал вытягивать носовой швартов. Как только огон швартова оказался у меня в руках, я закрепил его на кнехт. Швартов подобрали турачкой брашпиля, и легостью подали швартов с кормы. Когда я вытягивал кормовой швартов за линь, тот опустился в воду, и я еле его вытащил на палубу баржи. Кормовой конец был закреплен, его подтянули шпилем, и борта теплохода и баржи сошлись.
            На борту баржи на кнехтах висели кранцы, которые представляли собой автомобильные покрышки, с продетой в них короткой цепью, замкнутой такелажной скобой. Покрышки свисали с борта баржи ниже привального бруса, и борта при качке бились металлом о металл. Мне крикнули, чтобы я поправил кранцы, и я, когда борта расходились, вытаскивал кранец на палубу, укорачивал цепь и вешал их обратно на уровне привального бруса.
           Так я поднял все кранцы, и осталось поднять последний. Борта начали расходиться. Я, не дожидаясь, когда они разойдутся пошире, сунул руку в образовавшуюся щель и, ухватив покрышку, потянул её вверх. В этот момент борта начали сходиться обратно, и мою кисть зажало между бортами покрышкой. Я смотрел на сжимавшие покрышку в тиски борта. Разжав руку, я попытался выдернуть её, но она плотно сидела между бортом и покрышкой.
             Промелькнула мысль:
           «Ну что, без руки?»
             И в этот момент борта остановились и начали опять потихоньку расходиться. Я почувствовал облегчение, опять схватил покрышку и со всех сил выдернул её на палубу.
            Выгрузив уголь, мы обнаружили воду внизу третьего трюма. Для полной зачистки трюма нужно было выкачать воду, которая была смешана с мелкой крошкой угля. Мотористы установили эжектор и начали откачку воды. Эжектор постоянно забивался крошкой угля, и Виталика поставили у трюма наблюдать за его работой. Когда эжектор забивался, Виталик закрывал пожарный кран, спускался в трюм, прочищал эжектор, поднимался и открывал пожарный кран, запуская его снова.
            Когда он начал этим заниматься, я постоял с ним, покурил, потом пошёл в каюту отдыхать. И как только я прилег в своей каюте на койку, я услышал в коридоре крики боцмана и Виталика. Виталик был очень спокойным человеком, и чтобы он так кричал, надо было совершить что-то страшное. Когда я вышел в коридор, боцман и Виталик стояли, сцепившись за грудки руками. Виталик никогда ни с кем не дрался, все его считали пацифистом, поэтому эта картина удивила меня.
           Я спросил: «В чём дело?»
           Боцман резко кинул мне: «У дружка своего спроси», — и скрылся за дверью своей каюты.
           Я стал расспрашивать Виталика, который был крайне возмущён, что боцман ему порвал рубашку. Когда его возбуждение утихло, он рассказал мне, что он почистил эжектор, вылез из трюма, запустил его и пошёл сменить мокрые носки. В помещении его застал пришедший с палубы боцман, обвинил его в грубой форме в том, что пока он греется в тепле эжектор забитый стоит, схватил за рубашку и толкнул к выходу, что и оскорбило Виталика. Поведение боцмана выходило за рамки, Виталик был моим другом, и я пошел к боцману в каюту разбираться.
          Когда мы с Виталиком вошли к боцману, он сидел на кровати за столом.
          Я спросил: «Сережа, а ты зачем руки распускаешь?»
           Боцман начал агрессивно мне рассказывать его версию:
          «Он сидит греется, а в это время эжектор, засранный углем, не качает воду. Хорошо, я шел мимо».
           Я у него спросил: «И что, ты шел мимо, спустился в трюм и почистил его?»
         «Нет, это не мои обязанности», — резко крикнул мне Сережа.
  «Я тебя два месяца знаю, а с Виталькой мы три года знакомы. Не лезь не в свои обязанности и руки не распускай!», — выпалил я с повышенным тоном.
         Сережа поднялся с кровати и закричал на меня: «А то что?»
         В этот момент я зарядил ему прямой правой в подбородок, и Сережа отлетел на кровать в угол каюты. Он сел на кровать с опущенной головой и с угрозой крикнул мне: «Ну ты об этом пожалеешь».
         Об этом случае узнал капитан от матроски. Капитан решил выяснить, кто кого бил, но его выяснения закончились тем, что мы все втроём заявили, что никаких драк не было.
          После откачки воды из третьего трюма и его зачистки мотористы вскрыли лючки второго дна. Междудонное пространство было заполнено водой, и все балластные трубы были затоплены. Откачать воду из междудонного пространства насухо не получилось, остался слой воды глубиной сантиметров двадцать. Игорек одел ватные штаны и телогрейку и, ворча, полез осматривать балластные трубы. Междудонное пространство было высотой метр. Проход, по которому были проложены балластные трубы, был узким, и он, перебираясь из шпации в шпацию, пролезая через лазы во флорах, нашёл место течи. Это были свищи в трубе, которая была наполовину в воде.
         Электромеханик дотянул до трюма силовой кабель и подключил сварочный аппарат. Соединительный кабель держателя электрода был короткий и не дотягивался до места сварки. Тогда электромеханик из всех проводов, что были в запасах, собрал нужное сечение и удлинил кабель. Но этого было мало, чтобы заварить свищи, нужно было поднять трубу над водой, а для этого надо было разболтить фланцевое соединение.
           Мы начали по очереди спускаться в междудонное пространство откручивать заржавевшие гайки. Процесс выглядел так: ты спускаешься и ложишься на дно, чтобы ползти между трубами через флоры к аварийному участку. Ползёшь по воде, и к моменту начала работ ты уже в мокрых ватных штанах и в мокрой телогрейке. Вокруг холодный металл, ты дрожишь и пытаешься открутить или срубить зубилом неподдающиеся ржавые гайки. Так, меняя друг друга, мы разболтили фланец и подняли трубу над водой.
Андрей единственный, кто умел варить. Он предупредил Виталика, который стоял у лючка в междудонное пространство, что если громко заорет, то надо выключать сварочный аппарат.
           Виталик сказал: «Понял», — и Андрей полез с двумя кабелями варить свищ. Он заварил свищ и вылез мокрый и довольный, подшутил над Виталиком, что он кричал, а тот его не слышал. И мы полезли заболачивать фланец обратно. Окончив ремонт балластной системы, «Георгий Шавкунов» отправился в Зеленый мыс.
            В Зелёном мысу нас грузили плотовым лесом. Тогда выдался солнечный день, когда температура воздуха достигла двадцати семи градусов. Такой день на Колыме бывает один раз в году. Было приятно выйти на крыло мостика в рубашке с коротким рукавом и погреться в солнечных лучах, осознавая, что после этого рейса мы отправимся обратно в Жатай.
           Придя на бар Индигирки с плотовым лесом, мы встали под разгрузку. Сплоточная единица из параллельно сложенного кругляка, соединённого пучковыми обвязками, весила больше пяти тонн. Грузоподъемность наших судовых кранов была пять тонн.  На вопрос механика, как будем выгружать, капитан сказал, что будем рубить проволоку, разделять пучки пополам и грузить своими кранами. Так мы выгрузили первые два пучка.
Но потом электромеханик решил попробовать выгрузить пучок леса целиком. Он приподнял пучок над трюмом на высоту полуметра и подержал минут пять. Ничего не произошло. Тогда он выгрузил пучок из трюма и продолжил выгрузку целыми пучками. Я ушел отдыхать, и перед ужином увидел взволнованного Виталика.
             Он, встретив меня, сказал: «Все, деду хана».
             Я спросил: «Что случилось?», - и выслушал его рассказ о том, как дед упал в трюм.
            «Дед выгружал лес целыми пучками, резко стал поднимать груз, и тут гайки болтов фундамента крана стали по очереди разрываться по всей окружности фундамента и, как пули, отлетать. Кран накренился в трюм, а потом упал вместе с кабиной и дедом в ней вниз на стрелу».
            Я спросил: «И что с дедом?»
            Виталик ответил: «Да всё нормально. Вылез из крана, лицо всё бледное. И пошел к матроске за лекарством».
            Я удивленно спросил Виталика: «А чего сказал, что деду хана?»
           «Электромеханик говорит, что теперь его на партийных собраниях замучают, и ущерб компенсировать придется», — ответил Виталик.
           Я пошел на палубу смотреть на кран, лежащий в трюме. Кран упал так, что стрела и кабина лежали на боку. К борту буксир подводил плавкран, чтобы закончить выгрузку леса.
            Пока заканчивалась выгрузка леса, капитану сообщили, что день - два и река начнет замерзать, а на баре Индигирки стоят два «Сибирских», севших на мель. Один с грузом сливочного масла, другой с грузом капусты. Их нужно разгрузить, чтобы стащить с мели. Времени мало, в начале октября должен был встать лед, и если упустить момент, то «Сибирские» замерзнут во льдах. Обученные стропальщики на всём баре Индигирки были только у нас, и предложение приступить к погрузочным работам поступило нам.
Капитан смог выторговать у Колымторга повышенные тарифы за тонну при разгрузке. На нашем теплоходе собрали две бригады, которые за сутки должны были выгрузить двести тонн масла и столько же капусты.
            Капитан сказал:
           «Насильно вас никто не привлекает, это дело добровольное, поэтому кто хочет участвовать, подходите к старпому записываться в бригады».
            Весь младший состав команды был записан добровольцами. Одну бригаду возглавил Боцман, вторую - Андрей. Я был в бригаде Андрея, и со мною работали Игорек и Виталик. Работали мы по двое. Двое в трюме «Сибирского» грузили коробки с новозеландским маслом в такелажные сети, цепляли пауки к сетям, и кран переносил груз на СПНку, где двое других укладывали коробки в трюм и освобождали сетку. Работа шла не быстро, так как коробки с маслом были тяжелые, и грузили их в сеть вручную. Через восемь часов спина не разгибалась, и всё тело ощущало усталость.
            Нас приехала менять другая бригада. Мы сели на катер и отправились на свое судно. И только мы поели и легли спать, как капитан вызвал нашу бригаду в кают-компанию. Оказалось, что, поработав два часа, боцман устал и решил отказаться от работы. Капитан, как коммунист, упрашивал нас продолжить работу, обещая нам премии тех, кто отказался выгружать. Мы все были комсомольцами, и решили, что надо помочь «Сибирским» и продолжили работу. Из бригады боцмана нам добавили еще двух человек - радиооператора Эдика и моториста Сашу.
            Последующие сутки мы без сна и отдыха, а только с пятнадцатиминутными перерывами на перестановку судов и горячий чай, вели погрузочные работы. Тогда, в эти пятнадцать минут, чтобы не мерзнуть на холоде, мы заходили в надстройку «Сибирского», садились на корточки и, уперевшись спиной о стену, грелись. Глаза в тепле закрывались сами собой, и сознание погружалось в глубокий сон без сновидений. Тогда этот сон на корточках в теплом коридоре теплохода у берега Северного Ледовитого океана в мокрой от пота робе и с ватными от усталости руками и ногами был самым сладким сном в моей жизни.
             И даже когда сквозь сон я слышал команду:
             «Швартовой команде по местам стоять, подготовить швартовы с левого борта», — я не осознавал, кто я и где я нахожусь. Ребята расталкивали меня какое-то время, чтобы, открыв глаза, я пришел в себя. Тогда я удивлялся тому, как Виталик, которого всегда считали слабым и безвольным, своей работой доказал обратное. Он таскал коробки с маслом больше суток наравне с остальными, и после этого раза его уже никто не мог упрекнуть в том, что он слабохарактерный и не мужик.
             Пока мы выгружали «Сибирские», электромеханик побывал на другом судне у своего товарища, и когда приехал на мотоботе обратно и поднялся по штормтрапу на борт, на лице у него была веселость, изо рта шло алкогольное амбре, а в руках болталась подозрительная авоська. Следующие два дня электромеханик не выходил из каюты, и все попытки достучаться к нему в дверь ни к чему не приводили. В ответ на стуки в дверь он издавал непонятные звуки, но дверь не открывал. Утром третьего дня он помятый и оплывший зашел в ходовую рубку. В рубке на стояночной вахте были старпом и я.
            Электромеханик заговорщически подошел к старпому и шепотом спросил:
            «Сергеевич, дай одеколон, чтобы побриться, я два дня пил и зарос».
            Старпом сказал: «Иди возьми в каюте на полке у зеркала над раковиной».
            Электромеханик ушел, через некоторое время он вернулся и спросил у старпома:
           «Сергеевич, тебе пустой пузырёк нужен или выбросить?»
           Недоумению старпома не было предела, но дело было сделано, электромеханик похмелился. Потом я узнал, что таким же способом на опохмелку ушел одеколон у Игорька и Андрея. После чего электромеханика мы опять не видели больше суток.
            В двадцатых числах сентября с бара Индигирки мы пришли в Тикси. Город уже был заснеженный, и панельные четырёх- и пятиэтажные дома у подножия Лялькиного пупа, на котором огромными буквами была выложена надпись «СЛАВА ОКТЯБРЮ», выглядели уныло. Мороза не было, но ветер с моря пробивал холодом до костей. Ветер наносил снег на дорогу, по которой мы шли, как художник-постимпрессионист наносит краски густыми, бесстрастными мазками кисти.
            Мы сошли на берег только с тем, чтобы посмотреть город вблизи, но эта прогулка нам не принесла удовольствия, и мы поспешили вернуться на судно, предварительно зайдя в магазин. В магазине я увидел пакет с порошком, на котором было написано «Пломбир домашний», и спросил у продавца, как его готовить.
            Продавец ответила:
           «Для получения пломбира нужно только разбавить ингредиенты водой и поставить на холод».
            Когда мы с Игорем вернулись на теплоход, мы занялись приготовлением мороженого. Мы разбавили порошок водой в граненых стаканах и поставили их на палубу в снег. После этого мы пришли в каюту и стали ждать, но через два часа мы не вытерпели и пошли смотреть, готово ли наше мороженое. Верхний слой в стакане загустел и покрылся кристаллами льда. Наше желание почувствовать себя на Большой земле пересилило терпение, и мы забрали стаканы в каюту. Получившаяся смесь оказалась похожей на молочный коктейль. Мы с Игорем расположились в креслах, пили молочный коктейль и обсуждали последнюю новость.
           Новостью было то, что один из «Сибирских» перегоняли в Находку, и туда набирали команду. Там требовался моторист, так как их моторист-практикант списывался на берег по окончании практики. Наш боцман Сережа, узнав, что из Находки «Сибирский» будет ходить в Японию, начал ходить к капитану и надоедать ему просьбами перевести его на этот «Сибирский». В итоге капитан добился его перевода, и он, собрав свои пожитки, спустился на причал и отправился на другой теплоход, где его ждала должность моряка загранплавания.
            Мы с Игорем ему завидовали, но никто из нас не мог сделать как он, так как с окончанием практики нас ждала учеба. После окончания четвёртого курса я поступлю в институт и уже никогда не вернусь в эти края. Виталик вернётся в Жатай и будет работать электромехаником на теплоходе «Герой Наумов», а Игорь пойдет служить срочную службу в Военно-морском флоте в Мурманске.
            А тогда мы взяли из Тикси на Быковский груз – разобранные каркасные домики. Придя в Быковский, мы разгрузили домики на берег, уставленный пустыми бочками из-под ГСМ, и с удивлением наблюдали, как местные жители безжалостно кантовали эти материалы для домиков, повреждая доски.
Я спросил у местного: «Как же вы потом поломанные конструкции собирать будете?»
           Ответ был прост, как вся природа тундры:
           «Поломанные на дрова пойдут».
           Местные прикатили нам в подарок бочку соленых омулей и бочку копченой ряпушки. Мы разделили рыбу между членами экипажа. Я тогда думал, как везти рыбу в Москву, чтобы в чемодане не пропахли вещи. Повариха посоветовала мне обмотать рыбу фольгой, что я потом и сделал.
В Быковском на поверхности моря уже плавала шуга. Из Быковского мы в составе каравана под проводкой ледокола «Капитан Бородкин» пошли вверх по замерзающей Лене. Берега Лены были заснежены, уровень воды упал, и на перекатах стало мелко. Капитан проинструктировал меня, что нужно точно держаться створов, чтобы проходить посередине корыта переката. И хотя я на перекатах держался точно центра судового хода, два раза мы почувствовали просадку, когда судно цеплялось днищем за грунт, и все ощущали небольшой толчок вперед. В таких случаях капитан переводил рукоятки дистанционного управления главными двигателями на «полный передний ход», и машины, давая полный вперёд, проталкивали теплоход по корыту переката, сталкивая его на глубокую воду.
             Морпроводчик опять недоумевал от того, как мы, «рекаки», ходим по берегу.
            А капитан объяснил ему:
           «Настоящий моряк видит море с берега, а корабль на картинке. Это на Волге мели обширные, там только воткнулся в мель - дают полный назад. А здесь на Лене гребень переката узкий, даешь полный вперёд и перепрыгиваешь через него. Кто на перекате сядет на мель, того буксиры снимают».
           Так в темпе аllegro non troppo  музыки финальной части симфонии номер семь Дмитрия Шостаковича мы с караваном героически продвигались к Жатаю, восходя к торжеству и победе в своих ощущениях от конца навигации.
           Перед Жатаем дед распорядился прогреть баню, и мы с ребятами после вахты парились. Хорошо пропарившись, я обмотался простыней и вышел на палубу охладиться. Температура была минус двадцать градусов, но ветра не было и холод не ощущался. Я вышел из надстройки на палубу и сел на стоявший напротив двери пожарный ящик с песком. Подняв руками с палубы пушистый снег, я растер им свои плечи, грудь и живот.
          Когда я сидел и разговаривал с рядом стоящим Игорем, то снял тапок и наступил голой стопой на металл палубы. Стопа чуть прилипла к палубе, но я её сразу оторвал и вернул в тапок.
          На память пришло, как в детском саду я языком прислонился к металлической стойке качелей и прилип к ней. Тогда пришлось подышать на язык, чтобы отлипнуть. Но тогда прилипли губы, и отрывая их от металла, я сорвал кожу до крови. В голове промелькнула мысль, что я сижу на металлическом ящике. Я стал вставать и понял, что простынь задралась, когда я сидел, и моя ляжка и мошонка прилипли к металлу. Просить Игорька подышать, чтобы отлипло, я постеснялся, а лить кипяток на мошонку было страшно. Я встал рывком. После этой пытки сдирания кожи с обратной стороны ляжки и на мошонке образовались ссадины, которые долго заживали и болели.
            Когда мы пришли в Жатай и поставили теплоход «Георгий Шавкунов» на зимний отстой в затон, то быстро провели разоружение теплохода. Теплоход стоял в затоне вместе с другими судами, лёд был слабый, и на берег перебирались, переходя с теплохода на теплоход по сходням. Наш теплоход стоял далеко от соседнего, и мы, развернув кран и положив стрелу соседнему теплоходу на борт, перебирались на другие суда по стреле.
           Однажды дети Марины привезли ей внучку на день, чтобы она с ней посидела. Андрей взял её на спину и по стреле перенёс на борт. Дети матроски отправились на какое-то мероприятие, и когда вечером они вернулись за дочкой, стрела обледенела, и Андрей отказался её переносить по стреле обратно. Андрей был старше меня на девять лет, и в следующем году должен был встать на должность штурмана. У него было рациональное мышление, и он всегда избегал рискованных мероприятий. Маленькая девочка одна не могла идти по стреле, так как рост ей не позволял держаться за топенант.
            Матроска начала искать, кто перенесёт девочку на соседнее судно. Все отказывались, и она обратилась ко мне. Я завидовал Андрею в основном в том, что он может стать штурманом, а я из-за плохого зрения пошёл учиться на электромеханика и никогда уже не стану штурманом. Моя зависть пробудила во мне дух соперничества, и я, желая показать своё преимущество над ним, согласился перенести девочку и отдать её родителям. Я взял её в правую руку и наказал ей: «Держись крепче за шею». Она обхватила своими руками мою шею, и я левой рукой, держась за топенант и медленно и аккуратно переставляя ноги, прошёл по стреле. Наградой мне в моей конкуренции с Андреем была благодарность родителей девочки и матроски.
            Другой раз мы с Игорем пошли в гости к радиооператору Эдику домой. Зайдя в единственный подъезд двухэтажного деревянного дома, мы поднялись по скрипучей деревянной лестнице на второй этаж. В квартире было тепло и уютно. Эдик познакомил нас со своей сестрой и отцом, и мы пошли на кухню. Его отец усадил нас за стол, сестра достала из холодильника закуску и поставила на стол четыре рюмки из насыпного зеленого стекла. Его отец выдвинул из-под стола алюминиевую сорокалитровую флягу и открыл её. Под крышкой был прозрачный слой, напоминавший слой жира. Он взял алюминиевую кружку, пробил ею этот слой и зачерпнул прозрачную светлую жидкость, которую разлил по стопкам.
            Отец Эдика поднял стопку, говоря тост:
            «Ну, за знакомство», — и опрокинул стопку к себе в рот.
            Я до этого случая брагу не пил и вообще не имел понятия, что это такое. В начале навигации у нас с Игорем был опыт винокурения и самогоноварения, но он закончился тем, что банка с брагой улетела за борт. Я поднес стопку с брагой ко рту и посмотрел в неё. Брага в стопке была прозрачной, а по стенкам стопки осели немногочисленные пузырьки. Я выпил стопку и почувствовал во рту сладкий вкус, похожий на компот.
Мы посидели, поговорили, отец Эдика налил ещё по стопке. Мы выпили.
            Я шепнул Эдику: «Ну, что-то, компот какой-то».
            Эдик мне сказал: «Подожди, ещё не дошла».
            Нам надо было идти, отец Эдика налил нам «на посошок» по стопке. Я выпил третью стопку «этого компота», оделся и вышел на лестницу. Когда мы с Эдиком спустились вниз по лестнице, то я почувствовал, что хмелею, а когда мы добрались до теплохода, то меня уже качало и у меня заплетался язык.
           Получив у капитана расчет, мы обнаружили в своих карманах по две с половиной тысячи. Чтобы не везти с собою ворох бумажных денег, мы пошли в Сберегательную кассу в поселке Жатай и обменяли наличку на сертификаты Сберегательного банка СССР номиналом пятьсот рублей. Потом дома я обналичу эти сертификаты и положу все деньги на сберегательную книжку. Сумма, которую я заработал за навигацию, составляла четверть стоимости автомобиля Жигули, и я гордился тем, что меньше чем за половину года заработал такую сумму.
            Возвращаясь в Москву из Якутска, мы вылетали из заснеженного аэропорта с заиндевелыми стеклами, а Москва встретила нас пасмурной осенью с опавшей листвой. Вылетев из Якутска в восемь утра, в девять утра мы были в Москве. В аэропорту Домодедово меня встречал отец. Когда я вышел из здания аэропорта, я достал из кармана пачку сигарет «Ява» и закурил.
            Отец удивленно спросил: «Ты что, куришь?»
            Я ответил: «Да, курю».
            Отец сказал: «Пока не втянулся, надо бросать».
            Я ему: «Ну ты же куришь и не бросаешь. Давай бросать вместе».
           Он: «Как?»
           Я предложил положить мои сигареты и его папиросы под телефоном в шкафчик, так, чтобы каждому было видно, что никто оттуда ничего не берет. Так мы и сделали. Отец держался два дня и не курил. Я курил, но стрелял сигареты у знакомых на улице. Через два дня рано утром сквозь сон я почувствовал, что с кухни идет запах сигаретного дыма. Днем, когда отца не было, я заглянул в шкафчик, где лежало курево, и обнаружил, что моя открытая пачка «Явы», в которой отсутствовала только одна сигарета, наполовину пустая. Тогда я взял пачку «Беломорканала», слегка сжал её с одного края, так, чтобы появилось отверстие, и двумя ногтями зацепив бумажный мундштук, вытянул из пачки папиросу. После того как одна папироса была тайно мною выкурена, я так же достал вторую, третью и так далее, пока ...
          Рано утром проснувшись, я услышал, как отец на кухне возмущается безобразием, происходящим на табачной фабрике.
          Я вышел на кухню и спросил: «Ты что ругаешься?»
          Он мне ответил: «Что? На заводе в пачку «Беломора» вместо двадцати пяти положили только двадцать».
          Я его спрашиваю: «А как ты узнал? Ты что, пачку открыл?»
          Отец ответил утвердительно, и я спросил его в лоб: «А ты что куришь? Мы же решили бросить».
          Он мне ответил: «Я старый, и мне можно».
          «В таком случае я совершеннолетний, и мне тоже можно», — сказал я и сознался, что доставал папиросы из его пачек «Беломора». Так мы перестали досаждать друг другу, что кому можно и нельзя, и я начал курить открыто.

Глава 8

          В октябре 1990 года в Советском Союзе был принят Закон «О свободе совести и религиозных организациях», а 7 ноября люди смотрели по телевизору военный парад на Красной площади, ставший последним военным парадом страны развитого социализма.
         С моим приездом в Москву отец сообщил, что учится в ДОСААФ  за меня уже три месяца, и что в январе у меня должен быть экзамен на водительские права. Оказалось, он записал меня на курсы водителей категории «В» и ходит два раза в неделю по вечерам на занятия для того, чтобы на перекличке, когда меня вызывают, отозваться: «Я». Потом он выходит на первом перерыве на перекур и больше не возвращается на занятия.
Я продолжил ходить на занятия в ДОСААФ и делал так же, как и отец, уходил с первого перерыва. Для того чтобы получить водительские права, нужно было ответить в ГАИ  на тренажере «Вятка-5» на десять вопросов по Правилам дорожного движения, и сделать не более двух ошибок, а также нужно было сдать практическое вождение в городе.  Всего было двадцать билетов, ответы на которые я и выучил.
         Занятия по практическому вождению проходили на учебном автомобиле с инструктором. На первом же занятии инструктор понял, что я умею водить машину, и мы стали с ним ездить по маршруту сдачи практического экзамена в ГАИ. Он рассказывал и показывал мне уловки, которыми пользуются инспекторы, чтобы завалить на экзамене.
         Когда я сдавал экзамены в ГАИ, я ответил на все вопросы ПДД без ошибок на тренажере и долго ждал, когда подойдет моя очередь сдавать вождение по городу.
         Когда подошла моя очередь, нас – четверых экзаменуемых - посадили в машину, пятым был инспектор. Машина была припаркована за двадцать метров перед автобусной остановкой, и инспектор сказал мне садиться за руль и ехать. Я сел за руль, поправил сиденье, пристегнул ремень, поправил зеркало заднего вида, проверил нейтральную передачу, запустил двигатель, подал сигнал поворотником, снял ручник и тронулся с места, выполнив всё, чему меня учил инструктор. Когда машина стала приближаться к автобусной остановке, инспектор сказал:
        «Все достаточно, останавливайся, следующий», и показал на автобусную остановку.
         Об этой уловке мне рассказывал инструктор. Я проигнорировал просьбу инспектора остановиться на автобусной остановке и перед тем, как остановиться, заехал за нее, просигналил поворот и только после этого остановился.
            Практический экзамен я сдал, и потом до позднего вечера ждал, когда мне выдадут новенькие сложенные вдвое водительские права с вкладным талоном предупреждений. После этого я и еще трое сдавших вместе с инструктором вернулись в ДОССАФ, поставили учебный автомобиль в бокс и прямо в боксе отметили сдачу, устроив пьянку.
          После пьянки я еле стоял на ногах и понимал, что от меня пахнет алкоголем. Возникла идея отсидеться у Миши до вытрезвления, и я пошел к нему домой. Но Мишина мама решила, что меня нужно срочно вести домой спать, и Миша помог дойти мне до дома. Боясь нехорошей реакции моих родителей, он поставил меня, оперев о входную дверь в мою квартиру, и позвонил в звонок. После этого он убежал по лестнице вниз на один этаж, чтобы не попасться на глаза моим родителям.
          Когда мама открыла дверь, я ввалился к себе домой.
          Мама произнесла: «Мы думаем, он на права сдаёт, а он пьянствует».
          Отец добавил: «Что, завалил экзамен?»
          Я ничего не смог ответить, собрал все силы, и одним стремительным броском по коридору, качаясь в разные стороны, влетел в свою комнату и упал на диван. С утра отец уже нашел в моих карманах новенькие права, и когда я вышел курить на кухню, шутливо спросил:
          «Сколько нужно выпить, чтобы сдать на права?»
           То, что я напился, отмечая сдачу на права, было цветочками. Ягодками стал угон мною семейного автомобиля в тайне от родителей. Желая похвастаться перед друзьями своими водительскими правами, я тайком взял в шкафу документы на машину и ключи. Так как в Москве был дефицит бензина, то отец держал в запасе четыре двадцатилитровых канистры, заполненных бензином АИ-93. Рано утром я пошел в гараж, заправил машину бензином из канистры, и поехал на ней в техникум.
           После окончания занятий я, Серёжа, Толик и Андрей вышли вместе из техникума и подошли к припаркованной у якорей «семерке» Жигулей. Я открыл ключом дверь, ребята удивились:
           «Ты зачем чужую машину вскрыл?»
            Я гордо сказал:
           «Садитесь, это отцова».
            Ребята весело запрыгнули в салон «семерки», и мы, разбивая в брызги мартовские лужи, понеслись по Судостроительной улице к Кленовому бульвару. По дороге брызгами из лужи залило лобовое стекло, но дворники я не включил. Я смотрел через мутное стекло на размытые силуэты улицы, как на полотна Клода Моне в стиле импрессионизма, отыскивая дорогу.
            Андрей крикнул:
           «Чайник, включи дворники, ничего не видно».
           «Ему по фигу, он близорукий, без очков и так ничего не видит», — орал Толик.
           Толик был прав, я был без очков, и из-за своей близорукости видел мир вдалеке с нечеткими границами и силуэтами, напоминавшими яркие пятна неопределенной формы. Я одевал очки, когда смотрел телевизор и рулил судном. В остальное время я скрывал, что я близорукий, не желая слыть «очкариком» и боясь не нравиться девушкам. За годы утаивания от окружающих своей близорукости я научился издалека по повадкам и походке узнавать знакомых людей, узнавать в расплывчатых формах разные предметы по очертаниям. Поэтому управлять без очков автомобилем было мне не сложно.
            Когда мы доехали до Бирюлево, я дал машину поездить Сергею. Он умел водить, но прав у него не было. Мы выехали на МКАД, где можно было ехать быстро, обгоняя грузовые машины по двухполосному полотну дороги, идущей в одном направлении. Желая подшутить над ребятами, Сережа повернул в сторону газона, разделявшего встречные полосы. Под грязным мартовским снегом газон не было видно, и Толик, подумав, что мы мчимся на встречные автомобили, заорал:
           «Остановите, я выйду».
          Тогда это казалось веселыми безобидными забавами. Но эти забавы кончились плохо, когда Сергей на машине своей матери, дурачась, врезался в столб. Тогда с ним ехал Андрей со своей девушкой Машей. В той аварии пострадала только Маша, осколками стекла ей посекло лицо, а Сергей и Андрей остались невредимы. Машина Сережиной мамы была разбита в хлам.
          В тот год в Москве на кассетных магнитофонах звучала популярная Ламбада, и Юрий Шатунов пел про розовый вечер – «Пусть в твои окна смотрит беспечный розовый вечер...». Когда я вернулся с практики в Москву до начала занятий оставался месяц. В этот месяц меня пригласили к знакомой на день рождения. Там я познакомился с девушкой, которую помнил по школе. Её звали Лена, это была моя будущая жена.
         Она пыталась научить меня танцу Ламбада, а я навязался провожать её домой. В тот день мы погуляли по морозу, и она заболела. После этого её мама заявила, что нечего шататься по улице и простужаться, сидите дома. С тех пор все свое свободное время я стал проводить у неё дома.
         Лена после восьмого класса училась в Егорьевском музыкально-педагогическом училище. Она должна была стать учителем музыки. В её комнате стояло пианино, и она играла мне на нём «Прощание с Родиной» польского композитора Михаила Огинского. Она приобщала меня к высокому музыкальному искусству, а я ждал, когда наступит подходящий момент, чтобы заключить её в объятья и начать целовать. Так под грустные ноты тональности ля минор полонеза Огинского начинался мой первый сексуальный опыт.
          За два учебных месяца четвёртого курса мы толком и не учились, я даже не готовился к государственным экзаменам, так как очень хорошо знал ответы на все вопросы. Помимо меня, у Лены был ещё один ухажёр, и основное, что меня занимало, — это соперничество с Шуршевым. Он был на семь лет старше меня, уже отслужил срочную службу в армии и работал водителем, как и отец Лены.
            Как-то я зашёл к объекту своего влечения, а её не оказалось дома. Зинаида, мать Лены, сообщила, что она с молодым человеком поехала на концерт. Тогда я впервые понял, что значит ревновать женщину к мужчине. В разговоре с Зинаидой я по-детски обиженно возмутился:
            «Как так можно? Ведь мы с ней встречаемся».
            Тогда Зинаида - опытный педагог - объяснила мне всю природу женской практичности и принцип выбора партнёра в нескольких предложениях.
  «Ну, во-первых, надеюсь, у вас с Леной ничего не было? Ты понимаешь, о чём я. Во-вторых, ты для неё просто увлечение, ей с тобой интересно общаться.  А Шуршев что? Работяга с пахнущими соляркой руками? Но в плане создания семьи он более подходит Лене, так как уже отслужил и хорошо зарабатывает. Ты не обижайся. Но ты для семейной жизни пока не готов. Сейчас ты окончишь техникум и пойдёшь в армию. Вот и будет она тебя ждать, сидеть и просиживать свою молодость?», — говорила мне Зинаида.
           Я почувствовал себя неполноценной игрушкой и попробовал оправдаться в её глазах:
          «Я в армию не пойду, я в институт поступлю на дневное отделение. С дневного отделения в армию не забирают».
          Тогда Зинаида продолжила моё обучение уму-разуму:
          «Тем более ты ей не пара. Учиться же ты будешь на дневном отделении, значит работать не будешь, и значит содержать семью будет не на что. А если дети пойдут? Тогда что? Да и рост у вас с ней одинаковый. А если Лена каблуки оденет? Ты рядом с ней коротышкой будешь смотреться. А Шуршев выше её ростом».
          Я был растоптан этим разговором, понимая свою второстепенность в наших с Леной отношениях. Быть на вторых ролях я не хотел, и это меня оскорбляло. Понимая, что влечение у меня к ней только сексуальное, я решил спровоцировать расставание с ней, предоставив ей выбор: «или я, или он». Так я пришёл к ней домой и вызвал её поговорить на лестницу.
          На лестнице я поведал ей о разговоре с её мамой и сказал:
          «Я не хочу быть игрушкой или запасным, поэтому оставайся с Шуршевым».
          Я собрался уходить, и если бы ушёл тогда, то не было бы нашего с ней незрелого брака. Но Лена начала меня останавливать и говорить, что я ей нравлюсь больше. Она стала целовать меня в губы, я не стал сопротивляться, и этот поцелуй подавил во мне волю к сопротивлению.
           Но свои условия я ей всё-таки озвучил:
           «Ты должна выбрать. Если ты встречаешься со мной, то Шуршева должна забыть».
           В это время на лестницу вышел её отец и сказал:
           «Что вы здесь на лестнице шумите. Идите в квартиру».
           Через несколько дней я от знакомой узнал, что Лена опять встречалась с Шуршевым, я высказал Лене, что она пытается меня обманывать, на что получил логическое объяснение:
         «Ну, я же должна была объяснить ему, что между нами всё кончено? Он правда обещал тебя встретить и побить».
         «Так ты с ним больше не будешь встречаться?», — спросил я у Лены, и получив ответ, — «нет, не буду», успокоился.
           После этого Зинаида продолжила мой ликбез в области женской психологии:
          «Ты, Юлий, меня прости, что я тебе тут наговорила. Я женщина пожилая, голова болит, и не то могу наговорить. Шуршев он работяга, о чем ей с ним разговаривать, а ты образованный будешь. А то, что студент - не беда. Вот я вышла за своего мужа Витю, так он шофер, с ним поговорить не о чем, только о машинах. А у моей подруги муж студентом был, она долго ждала, пока он выучится, а сейчас он уважаемый юрист, образованный, и получает больше, чем мой Витя».
          Я напомнил ей:
         «А как же, если Лена каблуки оденет, то я рядом с ней коротышкой смотреться буду?»
          Зинаида сказала:
          «Смотри!», и подняла ладонью ко мне кисть своей левой руки на уровень моих глаз, и повторила:
         «Смотри! Пока пальцы стоят разогнутыми, они все разные ростом».
Потом она сжала кулак, и четыре кончика её пальцев уткнулись в ладонь все в одну линию.
         «А положи их в постель, все одинаковые», — заключила она.
Я ощущал двойную победу, и над соперником, и над здравым смыслом Зинаиды.
         Потом я решил отметить свой День рождения и пригласить на него всех своих друзей. На день рождения я позвал Игоря, Виталика, Серёжу, Андрея, Толика, а Лена пригласила от моего имени трех своих подруг. День рождения должен был проходить со спиртным, и моя мама наготовила закуски с пояснением:
            «Чтобы сильно не захмелели».
            В большой комнате я раздвинул раскладной стол и принес в комнату стол с кухни, чтобы все мои гости уместились. Когда стол был накрыт и пришли гости, мама и папа сказали:
            «Разбирайтесь тут без нас, мы в кино, придём в девять».
            День рождения прошёл весело. На моём дне рождения Толик познакомился со Светой, и у них завязались серьёзные отношения, которые потом переросли в брак.
            Весна в том году была ранняя и солнечная, и в душе было ощущение начала какой-то новой, ещё не ведомой мне жизни. Жизни с новыми ощущениями, новыми людьми, радостными событиями и обязательно счастьем. Мы ездили с Леной и друзьями гулять по Арбату, где художники рисовали на нас дружеские шаржи. Мы гуляли в Сухановском парке, когда на ветках только появляются листья, а первые теплые дни позволяют надеть модную летнюю одежду.
           Окончив техникум на отлично с красным дипломом, я поступил без экзаменов в институт. До сентября были каникулы, я ощущал свободу и беззаботность, какую можно ощущать только в молодости. Отношения с Леной развивались, и однажды мы сблизились и дошли до интима.
            Мои родители были на даче, которую отец купил, пока я был на Севере. А я в это время один хозяйничал в трехкомнатной квартире. Я решил сделать ужин при свечах и пригласить на него Лену. Приготовив самостоятельно мясо, картошку, салат и соус, я накрыл стол, посредине которого поставил толстую декоративную свечу, которую держали дома на случай пропажи электричества.
            Мы поужинали, и я исполнил на гитаре песню «Очарована, околдована» на слова Николая Заболоцкого, которую разучивал на Северах. Я сел на одно колено перед Леной, когда дошел до куплета:

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами, и стихотвореньями
Обожгу тебя, добрую, милую.

            Этот приём ухаживания, который до меня использовало не одно поколение испанских кабальеро, чтобы добиться расположения дамы, помог мне овладеть и самой дамой. И после последних слов песни:

«Вся ты, словно в оковы закована,
Драгоценная ты моя женщина», —

             женские оковы в виде блузки и юбки спали, и драгоценная женщина рассталась с единственной её тогда драгоценностью, то есть с невинностью.
            После этого Лена ощущала себя как-то напряжённо, и я, по принципу: «обесчестил – женись», предложил ей пойти в ЗАГС подать заявление. Мать Лены, догадываясь, что заявление в ЗАГС было подано не просто так, начала готовиться к свадьбе. Мои родители были в шоке и в ужасе одновременно. Мама сразу заявила, что меня специально полгода обрабатывали, чтобы потом «захомутать». Папа сказал, что с семьёй я не смогу учиться, и предложил нам пожить в гражданском браке. После этого его предложения пожить гражданским браком Зинаида обвинила меня в совращении её дочери и отказе жениться, и мне пришлось оправдываться. Я разругался с родителями, и они заявили, что на мою свадьбу не пойдут. Страсти кипели не хуже, чем в индийском кино, но результатом была последующая свадьба.
             Своим «Манифестом коммунистической партии» К. Маркс завещал своим последователям ввести высокий прогрессивный налог, что они и сделали в 1926 году. С годами этот налог менялся, но особо его никто не замечал. С 21 ноября 1941 года в СССР был налог на бездетность, но так как в СССР были полноценные семьи с детьми, то этот налог касался в основном молодых, которые его в силу своего воспитания тоже не замечали.
            Вся страна заметила налог, который Президент СССР Горбачёв ввёл в 1991 году указами: «О введении налога с продаж», и «О создании в 1991 году внебюджетных фондов стабилизации экономики». С 1 января 1991 года реализация продукции и услуг стала облагаться 5-процентным бюджетным налогом от объёма реализации, а фонд оплаты труда - дополнительным отчислением во внебюджетный фонд стабилизации в размере 11%.  Все граждане СССР заметили это. Кассиры прибавляли 5% к стоимости покупки, и если на ценнике стоял рубль, то на кассе пробивали чек на один рубль пять копеек.
             Большевики декретом «О национализации банков» в 1917 году упразднили частное управление банками. А Президент СССР Михаил Горбачёв, подписав в 1990 году Закон «О банках и банковской деятельности», включил в банковскую систему СССР коммерческие банки наравне с Госбанком, забыв, что Карл Маркс в своей программе перехода от капиталистической общественной формации к коммунистической говорил о централизации кредита в руках государства посредством национального банка с государственным капиталом и с исключительной монополией.
           Позже своим указом «О введении коммерческого курса рубля к иностранным валютам..» Горбачёв подорвал основы советского строя.
           22 января 1991 года в СССР прошла «Павловская» денежная реформа. Под предлогом борьбы с фальшивыми рублями государство избавлялось от избыточной денежной массы, находившейся в наличном обращении, и решало проблему дефицита на товарном рынке СССР.
           В ходе реформы богатые, первые советские коммерсанты, свои сбережения спасли через уже появившиеся коммерческие банки. Пострадал пролетариат, те, кто добросовестно скопил, честно работая. Народ СССР потерял деньги и доверие к Президенту СССР Горбачёву.
            21 марта вклады проиндексировали на сорок процентов в связи с грядущим повышением розничных цен, а 23 марта по телевизору объявили о новом указе президента, и все, кто имел вклад более 500 рублей средств, начисленных в порядке компенсации, не могли получить деньги до 1994 года.
           Так Павловская реформа лишила советских граждан возможности нормально участвовать в будущей приватизации.
           Мне срочно нужны были деньги на свадьбу, и снять их со сберегательной книжки мне помогла тётя Вера, мама моего друга. Она работала на почте и была знакома с начальницей сберегательной кассы, которая находилась в том же здании, что и почта. Начальница сберегательной кассы, узнав, что деньги нужны на свадьбу, пообещала выдать мне их, но предупредила, что компенсацию в этом случае я не получу.
Я получил свои заработанные на Крайнем Севере деньги, и после повышения в СССР розничных цен и тарифов в апреле 1991 года денег мне хватило на два обручальных кольца, свадебный костюм и свадебное платье невесты.
           Чтобы это всё купить со скидкой в ЗАГСе, нам дали приглашение в салон для новобрачных. Три трёхлитровых банки дефицитного майонеза мне доставала мама друга, которая работала в торговле. Она же достала и три банки вина. В ЗАГСе мне выдали талоны на десять бутылок водки на свадьбу. Оставалось заработать деньги на свадебный стол.
           Тогда я устроился работать рулевым-мотористом на буксир-толкач типа «Речной» в Московском речном пароходстве.  Работать предстояло сменами, неделю через неделю. В смене были капитан механик, старпом, третий штурман, выполнявший обязанности моториста, рулевой-моторист и матрос, который выполнял обязанности кока. Вахты на судне стояли шесть через шесть.
            Ходили от шлюза Труд коммуна вниз по Москве-реке до Оки, и по Оке до Дединовских перекатов, на которых работал многочерпаковый земснаряд, углубляя судовой ход. Земснаряд грузил песком сухогрузную баржу, и мы толкали её в Москву, где намытый речной песок, как более чистый, чем карьерный, применялся в широком спектре строительных работ.
           От шлюза Труд коммуна до устья Москвы-реки нужно пройти четыре шлюза: Андреевский, Софьинский, Фаустовский, Северский. От шлюза до шлюза я из ходовой рубки любовался равнинными пейзажами Московской области, а при подходе к бьефам шлюзов мы с матросом шли на швартовку и накидывали закреплённые серьгой швартовые концы на причальные палы. А когда начинался спуск или подъём судна в шлюзе, мы травили или подбирали швартовые концы.
           В отличие от северных рек, судовождение по Москве-реке не было сложным, за исключением Пьяной луки в районе Коломны. Лука делала два изгиба русла, которые извивались змеёй. А второй изгиб русла в районе футбольного поля делал крутой поворот почти на 180 градусов.
           Там, когда состав с баржей шёл вниз по течению, возникала опасность навала на вогнутый берег в конце поворота. Речники о таких случаях навала говорили «выбежать на футбольное поле», которое было на берегу в этом месте. Поэтому при заходе в луку судоводители убавляли ход и держали нос толкаемой баржи ближе к выпуклому берегу, а в конце луки одерживали поворачивающее судно рулями и, увеличивая ход, отводили корму от вогнутого берега.  При движении вверх по луке опасности навала на берег не было, поэтому курс судна выбирали ближе к выпуклому берегу.
           Речной толкал баржу по одному и тому же маршруту, каждый день был похож на предыдущий. Но случались и авралы. Так, когда сломался реверс-редуктор перед шлюзом Софьино, мы воткнулись носом баржи в берег, отдали кормовой якорь, и с девяти вечера до восьми утра всей командой ремонтировали его.
            Были и развлечения: так, в ожидании погрузки на Дединовских перекатах мы купались в Оке. И, разбегаясь по металлическому тенту над буксирными арками, прыгали за борт в прохладную речную воду, переливающуюся бликами в закатных лучах летнего солнца.
              Один раз, когда матрос отпрашивался на берег на два дня, команда оценила мои кулинарные способности. Почти из ничего я приготовил обед. Я сварил мясной бульон, достал мясо и в бульон добавил картошки и морковки. Мясо из бульона я нарезал и обжарил, залив подливкой, сделанной из горсти муки и воды. На третье был чай. Старпом сказал, что для колпита это экономно, и в шутку предложил мне быть коком.
             По окончании смены я сходил на берег и спешил домой, туда, где меня ждала невеста. А уезжая на смену, я прощался с невестой и в вечерних сумерках ехал на автобусе в Андреевский шлюз, где должен был шлюзоваться мой «Речной», чтобы сесть на него.
            Были и неприятные моменты, когда третий штурман, выполнявший такие же обязанности, как и я, на судне, пытался показать своё превосходство надо мной. Он уже отслужил срочную службу в армии. Когда он узнал, что я поступил в институт, то начал допекать меня тем, что я студент - кошу от армии, а такие, как он, меня защищают. Тогда я нашёл, что ему ответить. Я сказал:
  «Такие, как я, работали, чтобы ты там ел армейские харчи».
           После этого я стал его врагом номер один. Наш капитан Фрол Гордеевич, хоть и был коммунистом, но не очень соответствовал этому высокому званию. Так, однажды, не в свою вахту, он пьяный припёрся в рубку и начал давать команды старпому, мешая ему управлять судном. Так продолжалось часа два, в результате старпом при подходе к земснаряду навалился на него баржой, и на барже срезало стойки леерного ограждения.
           Я научился варить электросваркой на Крайнем Севере, и на следующий день вызвался приварить эти стойки, но нахватался «зайчиков» . На следующее утро я не мог раскрыть глаза, сказал о своей проблеме капитану и попросил отлежаться. Третий штурман сказал, что вахту за меня он стоять не будет, и капитан, желая меня унизить, сказал:
          «А собственно, почему ты не можешь стоять вахту? У тебя что, как у девочки, месячные?»
         «Нет», — ответил я и заступил на вахту.
          Всю вахту коммунист Фрол Гордеевич рассказывал мне, что если я не умею варить, то не надо и лезть. Тогда я не выдержал, ответил ему:
          «Если бы кто-то по-пьяному не мешал бы нам швартоваться своими указаниями, то и леерные стойки бы варить не надо было».
          Считая себя лучшим капитаном и услышав, что он мешал нам швартоваться своими указаниями, Гордеевич разошёлся и посыпал на меня град ругательств. В тот момент я понял, что дальше мы с ним не сработаемся.
Скоро должна была быть свадьба, и, хотя смена моя не закончилась, я решил сойти с теплохода. После вахты я собрал вещи, и в ближайшем шлюзе, на глазах у удивлённого третьего штурмана, сошёл на берег.
           Увидев меня с дорожной сумкой на берегу, капитан поинтересовался из рубки:
           «Ты далеко собрался?»
           «Я увольняюсь», — ответил ему я.
           Фрол Гордеевич выпучил глаза и заорал:
          «Ты не можешь так вот уйти без моего разрешения. Я тебя уволю по тридцать третьей статье».
            Я знал, что эта работа для меня не основное, а основное - учеба поэтому угрозы тридцать третьей статьёй на меня не подействовали, и я на прощание послал его, как говорят, «к такой-то матери». И идя от шлюза по полю с душистыми травами и цветами к автобусной остановке, я думал о том, какими же разными могут быть экипажи, и радовался тому, что свободен.
           Потом были звонки домой из отдела кадров с призывами выйти на работу или написать заявление об увольнении.  Но я отказался и выйти на работу, и писать заявление об увольнении, заявив, что трудовая книжка мне не нужна.
           С Фролом Гордеевичем мы встретились позже, когда я пришёл забирать свою недополученную зарплату. При встрече коммунист Фрол Гордеевич удивлённо спросил:
         «На что же ты так обиделся?»
          Я не стал отвечать человеку на вопрос, ответ на который он знает, просто забрал свою зарплату у третьего штурмана, расписался в журнале и ушел.
          Свадьбу отмечали на квартире у тещи. К тому времени я помирился с родителями, и они пришли на свадьбу. После росписи в ЗАГСе и катания на «Волгах» к памятнику Ленина для возложения цветов, мы отправились в церковь, где нас с Леной венчали. Столы в квартире Лены стояли буквой «П» в большой комнате, за ними ели и пили, а потом еще и пели. Правда, плясать под аккордеон ходили на улицу, к подъезду. Плясали под русские частушки, под еврейскую мелодию «Семь сорок», под песни «Миллион алых роз» из репертуара Аллы Пугачевой, «Мы желаем счастья вам» ВИА Цветы.
           Поздно вечером мы, молодые, отправились на квартиру Лениной бабушки спать, а свадьба продолжала гулять без нас. Утром мы пошли смотреть свадебные подарки, но к нашему разочарованию был всего один дешевенький подарок и деньги в конвертах - около ста рублей.
           В 1991 году президентом РСФСР стал Борис Ельцин, а 19 августа 1991 года в СССР состоялась попытка госпереворота, или августовского путча. На короткий период власть в стране фактически захватил Государственный комитет по чрезвычайному положению (ГКЧП) во главе с Геннадием Янаевым. Президент СССР Михаил Горбачев был смещен, в стране было введено чрезвычайное положение. Путчисты объявили о свертывании «Перестройки», сохранении Советского Союза в прежнем виде и противодействии развалу страны. Предполагаемое создание усеченного варианта Советского Союза — Союза Суверенных Государств было сорвано. В Москве начались протесты в защиту демократии под руководством президента РСФСР Бориса Ельцина. Путчисты ввели в город войска. В ходе беспорядков погибли три человека. Из-за нерешительности ГКЧП Ельцин объявил его вне закона. В итоге все путчисты оказались в «Матросской тишине» , за исключением Бориса Пуго, который застрелился.
           На этом история СССР, страны развитого социализма, закончилась.
           Фридрих Энгельс в своей работе «Развитие социализма от утопии к науке» определяет конечную цель социализма как уничтожение классов, ведущее к отмиранию государства, утверждение контроля людей над их собственными общественными отношениями, полное и свободное развитие каждого члена общества. Он был прав в одном. Наступление развитого социализма в Советском Союзе привело к отмиранию государства .
           В 1994 году все путчисты избежали наказания, попав под амнистию. На фоне этих новостей я потерял всю весеннюю эйфорию от предвкушения новой счастливой жизни с радостными событиями. Я был в депрессии и думал о том, что будет дальше после развала привычного мне с детства мира, как мы будем дальше выживать в условиях дефицита всех видов товаров и огромных цен на все.
          Помогло то, что отец на даче выращивал картошку, которой мы и питались в разных видах, добавляя к рациону дешевую рыбу, гуманитарные сосиски и ветчину в консервных банках, отвратительные на вид и вкус.
           После закрытия в стране табачных фабрик появился дефицит сигарет, и бабушки на крыльце магазинов продавали собранные ими окурки в стеклянных банках. Дома мы с отцом курили самокрутки и козьи ножки из выращенного им на даче табака. А сигареты, покупаемые по талонам, брали, выходя из дома.
          В передаче 600 минут Александр Невзоров рассказывал, как целые составы с продовольствием стоят закрытые на подъездах к городам и в них гниют продукты, которые потом тоннами выбрасывают на свалки или прямо в лесополосы. В это время вся страна билась в очередях, чтобы купить хоть что-то съестное.
         Подтверждение этому я увидел своими глазами, когда тесть по осени, решая продовольственную программу в отдельно взятой семье, взял меня за грибами в соседний с городом лес. Мы весь день бродили с корзинками в поисках грибов. У него получалось находить чернушки и даже белые, а от меня грибы всегда умели скрываться. Но не смогли скрыться от моего близорукого глаза кучи с синими тушками кур на опушке подмосковного леса.
К концу своего существования Советский Союз производил конкурентноспособную продукцию с Западом, но в магазины она не поступала.
         Первый семестр первого курса института я не учился, а прогуливая лекции, ходил пить пиво с новыми друзьями в пивную, где его разбавляли водой и подмешивали димедрол. Тем не менее, запас знаний, полученных в техникуме, позволил мне сдать сессию на удовлетворительные оценки.
           В ходу у нас тогда была такая поговорка:
           «От сессии до сессии живут студенты весело».
           Учиться в институте я начинал за неделю до экзаменов. В это время можно было под предлогом сдачи хвостов сделать и защитить лабораторные и практические работы, сходить на консультации перед экзаменами, чтобы понять темы, которые проходили по предмету в семестре. Потом оставалось за два-три дня перед экзаменами подготовить ответы на вопросы, вынесенные на экзамены.
           Та осень была плодотворна на свадьбы, и я погулял на свадьбах Сергея и Андрея. У Андрея была богатая свадьба, где я первый раз попробовал заграничные сигареты Winston. Мне очень понравился их вкус, и потом, после наступления тридцати лет, я буду курить только их.
            Так как днем мы пили пиво, то вечером от меня пахло перегаром. Это не нравилось моей молодой жене. Ну и так как двух хозяек на кухне не бывает, то у Лены не заладились отношения с моей мамой. Лена училась на последнем курсе в педагогическом училище, она начала жаловаться родителям на меня и плохие отношения с моей мамой. Тогда тесть устроил мне серьёзный разговор, в котором заявил, что я должен бросить институт и идти работать, чтобы содержать семью, и жить отдельно от моих родителей. Такие наставления мне не понравились, и я сказал, что сам решу, что мне делать. После этого Лена ушла жить к родителям. После ухода она под предлогом сохранения семьи уговорила меня переехать жить к её бабушке в двухкомнатную квартиру.
            8 декабря в Беловежской пуще главы РСФСР, Белорусской и Украинской ССР подписали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств (СНГ).  РСФСР была переименована в Российскую Федерацию, Михаил Горбачёв выступил в прямом эфире телевидения с заявлением о своей отставке. 26 декабря Совет республик ВС СССР принял декларацию, согласно которой Советский Союз прекратил существование как государство и субъект международного права.
           В январе 1992 года вышел указ о либерализации цен, цены на большинство товаров выросли в несколько сотен раз. Началась «шоковая терапия». Страна обязалась погасить долги в полном объёме и получила права на все финансовые и материальные активы СССР.  Был введен единый плавающий курс рубля по отношению к доллару.
          Поняв, что в институте можно прогуливать лекции по совету товарища, я начал второй семестр с устройства на работу в Московский пассажирский порт. Меня взяли работать на прогулочный теплоход «Москва» рулевым-мотористом. Пока была зима, шел ремонт теплохода.
          После событий 1991 года и перехода от плановой экономики к свободному рынку, речной флот бывшего Советского Союза без государственного заказа прекратил строительство новых судов, а пароходства перестали выделять средства на новые суда. Речное пассажирское сообщение в Москве начало сокращаться, а дальние загородные маршруты на теплоходах типа «Ракета» стали дотационными. В Москве речные прогулочные маршруты продолжили свою работу и остались относительно прибыльными.
             В то же время теплоходы типа «Москва» стали приобретать частные владельцы, которые модернизировали их и использовали для собственного отдыха и сдачи в аренду для развлекательных мероприятий. Теплоход «Москва», на котором я начал работать, был в аренде у совместного предприятия и готовился к переоборудованию в плавучий ресторан. В ходе подготовки к проведению банкетов на борту, для увеличения размера камбуза и обновления интерьеров закрытого салона на главной палубе, мы полностью снимали сиденья в пассажирском салоне, готовились менять напольное покрытие и отделку стен.
            С потеплением в апреле мы получили новую пентафталевую белую краску от владельцев. Зачистив местами старую шелушащуюся нитрокраску и обезжирив поверхность, мы покрасили этой краской надстройку. Теплоход стал белоснежным. Но когда мы пришли на следующее утро на работу, то обнаружили, что краска пошла пузырями, и, срывая эти пузыри, можно было снимать пленку новой краски лоскутами. Старпом озадачился и дал команду снять всю пленку новой краски. Весь затон «Новинки» ржал над нами, наблюдая, как быстро мы красим и зачищаем теплоход. Тем временем старпом добыл у кого-то бочку белой нитроэмали из старых запасов, и мы покрасили теплоход заново.
            Я узнал, что Виталик Клоков не поехал работать на Север и работает продавцом в «ЦУМе».
            Тогда я нашёл его и переманил к себе на теплоход матросом. Когда в Москве открылась навигация, мы стояли у причала, как неприкаянные, и несли стояночные вахты. Я носил с собой на теплоход учебники и готовился сдавать экзамены после второго семестра. Мне очень плохо давалась теория вероятности, я её совсем не понимал.
            Так прошёл май, и когда на других теплоходах команды уже зарабатывали на левых пассажирах, мы стояли у берега. Тогда возник план заработать на выпускниках. У Виталика брат заканчивал десятый класс, и мы предложили ему покатать их класс на теплоходе за умеренную плату. Брат Виталика согласился. Оставалось только подбить старпома выйти из затона «Новинки» без получения разрешения у диспетчера. Старпом колебался, но потом коммерческая жилка у него сыграла, и он согласился.
            В назначенный день и время мы отдали швартовы и тихо, не выходя в эфир, вышли из затона «Новинки». Спустившись немного вниз к причалу «Кленовый бульвар», мы взяли на борт пассажирами весь класс брата Виталика и пошли вверх к Крымскому мосту. На половине пути нас случайно встретил катер судоходной инспекции. Увидев детей на борту, они по рации поинтересовались:
           «Что, выпускные?»
           И, подтверди старпом тогда им их предположение, может быть всё прошло гладко, но старпом заранее начал оправдываться, говоря, что у нас ходовые испытания. Судоходчики приказали подойти к причалу для разбирательства, и пока мы шли до причала, брат Виталика инструктировал детей, что их катают бесплатно и денег с них не брали. Когда теплоход подошёл к причалу, на борт поднялись судоходчики, которые уже знали от диспетчера, что тот не давал нам разрешение на выход из затона «Новинки».
             Старпом выдал судоходчикам версию, что детей просто взяли покататься на ходовые испытания. Детей пришлось высадить на причал, а теплоход пошёл в затон для дальнейших выяснений обстоятельств угона судна.
            Когда брат Виталика спускался на берег, он сунул мне в руку деньги со словами:
            «Возьмите, мы вам тут собрали».
            Я сказал: «Не надо, ведь мы вас мало катали».
            «Возьмите, вам, наверное, теперь попадет», — настоял юноша.
            В общем бардаке, который происходил после развала Советского Союза, об угоне судна никто заявлять не стал, да и хозяином у судна уже был не порт, а арендатор.
             Все остались на своих местах.
             Я, чтобы не просиживать лето на берегу, сумел перевестись на теплоход «Ракета», который работал на Северном склоне. Маршруты «Ракет» были до Чёрной речки на Икшинском водохранилище, до Тишково на Пестовском водохранилище, до Аксаково на Пяловском водохранилище, до Бухты радости на Клязьминском водохранилище. Все эти водохранилища с Северным речным вокзалом связывал канал имени Москвы.
             Судовождение теплохода «Ракета» по каналу и на водохранилищах труда не представляло, так же и обслуживание главного дизеля М401 не было трудоёмким. С управлением судном справлялись два человека - капитан и рулевой-моторист, который совмещал обязанности матроса и кассира. Работали по сменам, сутки через сутки. Самое сложное в работе на теплоходе «Ракета» было каждый день смотреть на то, как люди отдыхают и наслаждаются летом, когда ты работаешь.
            На загородных маршрутах можно было увидеть жителей Подмосковья, добирающихся домой, дачников, едущих на дачу, отдыхающих пансионатов и санаториев, кришнаитов, представителей секты Свидетелей Иеговы, просто катающихся ради развлечения, и по выходным едущих на пляжи в больших количествах москвичей. Причём на пляжи народ ехал весь день, а уехать хотели все сразу одним последним рейсом. В таких случаях на борту набивалось битком народа, как в автобусе в час пик. Салон и палуба были забиты людьми, так что сквозь них нельзя было пробиться. Из-за перегруза иногда «Ракета» не могла выйти на крыло и шла весь маршрут до Москвы в водоизмещающем режиме.
           Но в таких случаях, когда пассажиров было больше, чем посадочных мест, билеты продавались только сидящим пассажирам, всем остальным билеты не отрывали, предлагая проехать за половину цены. Капитаны были в курсе этого способа левого заработка, но в условиях роста цен и задержек зарплат даже поощряли, потому что левак делился пополам. За один выходной день можно было заработать свою месячную зарплату. В курсе этого были и ревизоры порта, но поймать за руку не могли, потому что их знали в лицо, и как только на причале или на какой-то «Ракете» появлялась ревизор, то обнаружившая её команда сразу на запасном канале УКВ радиостанции оповещала все суда.
            Были и курьёзные случаи. Так однажды я обилечивал двух молодых парней с девушками. Как и всем стоящим, я предложил проехать за половину цены без билета. Тогда ребята достали красные корочки сотрудников милиции и сказали, что у них и так бесплатный проезд.
            Я сперва напугался, но потом спросил:
            «А девушки тоже сотрудники милиции?»
            Ребята подтвердили, нагло давая мне понять, чтобы я оставил их в покое. Тогда я попросил девушек показать их удостоверения. Девушки замялись, а ребята сказали:
            «У них с собой сейчас нет удостоверений».
            «Пусть оплачивают проезд по полной стоимости», — торжествуя, заявил я.
            Билет на «Ракету» был не дешёвым по тем временам. Ребята, сменив менторский тон на просительный, сказали:
            «Давай они вдвоём проедут за половину цены?»
            Я согласился с их предложением.
            Желающих проехать бесплатно тогда было много. Люди предъявляли старые билеты, поэтому приходилось проверять серию и номер.
            С началом гайдаровских реформ после указа «О мерах по либерализации цен» фиксируемые цены скакнули вверх на все товары, и инфляция составила 2600 процентов. В период «шоковой терапии» спрос на товары стал превышать предложение. В 1992 году за чертой бедности оказалось больше половины населения страны.
            Борис Ельцин, бывший член КПСС, на XXVIII Съезде КПСС объявивший о своём выходе из партии и избравшийся президентом РСФСР, принялся выполнять краткую программу перехода от капиталистической общественной формации к коммунистической  в обратном порядке. И если ближайшей целью коммунистов были: формирование пролетариата в класс, ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти, то Ельцин сделал всё с точностью наоборот.
            В ходе проведения земельной реформы в 1992 году своим указом Ельцин установил право частной собственности на землю для юридических лиц и на законодательном уровне снял мораторий на продажу земельных участков гражданами, получившими участки в частную собственность для ведения личного подсобного и дачного хозяйства, садоводства и индивидуального жилищного строительства. После Постановления Правительства РФ от 19.03.1992 года № 177 народ кинулся оформлять свидетельства о праве собственности на землю для своих дач и личных хозяйств. Так мой отец стал владельцем двадцати пяти соток земли для ведения личного подсобного хозяйства в деревне.
              Борис Ельцин подписал указ о введении приватизационных чеков, которые можно было обменять на акции предприятий.
              Летом 1992 г. я, заплатив 25 рублей, получил приватизационный чек (ваучер) номиналом в десять тысяч рублей.  Глава Госкомимущества Чубайс, руководивший приватизацией, сообщил, что один ваучер соответствует по стоимости двум автомобилям «Волга». Но так как обменять ваучер на автомобили было нельзя, то народ вынужденно обменивал их кто на продукты, кто на водку. Моя мама обменяла ваучер на акции «Гермес-союз», по которым не получила никаких дивидендов до конца жизни. Она, желая сохранить деньги от инфляции, будет покупать акции АОЗТ «Тандем», АОЗТ «АРТ-ФИНАНС», Транснациональной страховой компании, но и эти вложения не принесут ей никаких дивидендов.
             Я свой ваучер обменял на акцию паевого инвестиционного фонда «Олби-Дипломат» и наивно воображал, что скоро начну получать дивиденды. Но дивидендов не было, так же, как и обратной связи с теми, кто продал мне эти акции. И только в 2018 году я узнал, что стоимость акции АООТ «Олби-Дипломат» равна нулю, а компания ликвидирована еще в 2003 г.
После того, как Горбачев закрыл советский военный космос, и в НИИ, где работал отец, перестали платить зарплату, отец уволился и устроился слесарем на завод. После того, как в ходе приватизации предприятие перешло в собственность трудового коллектива, он стал владельцем акций завода. Директор завода с удовольствием по дешевке скупал у рабочих акции своего предприятия, наложив запрет под угрозой увольнения рабочим продавать акции завода кому-либо кроме него.
             В конечном итоге он стал «красным директором». На заводе задерживали зарплату. От сдачи в аренду помещений руководство завода обогащалось. В двухтысячных одна дама, дочь «красного директора», получившая в наследство от папы капитал и занимавшаяся сдачей в аренду помещений, будет мне рассказывать, что заработала все своим трудом. Я скажу ей, что все её деньги заработали те люди, кто на неё работал и приносил ей доход, чем приведу её в ярость.
             Днем все ракеты ходили по загородным маршрутам, вечером бункеровались, и на ночь вставали к дебаркадеру на стоянку. За ночь нужно было накачать пусковые баллоны сжатым воздухом, зарядить аккумуляторные батареи, помыть палубу и убраться в салоне, подготавливая теплоход к следующему дню. Капитаны ракет вечером разъезжались по домам, и мы, рулевые мотористы всех ракет, были предоставлены сами себе до утра.
            Не всегда, но частенько мы накупали спирт Рояль, и тогда до утра была общая пьянка. В июне 1992 года Ельцин отменил государственную монополию на производство и торговлю спиртным. Водка стала доступна везде и днем, и ночью. В страну хлынул импортный алкоголь и дешёвый спирт Рояль. Это положило начало всеобщей пьянке после Горбачёвского сухого закона.
             После указа Бориса Ельцина «О свободе торговли», разрешающего торговать всем, где угодно и чем угодно, весь парк Северного речного вокзала, как и вся страна, превратился в большой блошиный рынок с палатками и шашлычными. После введения понижающих коэффициентов к пенсиям прошлых лет повсюду стояли пенсионеры, продававшие свои вещи и книги.
              Получая лихие деньги, я смог одеться в импортные джинсы и кроссовки, о которых раньше и не мечтал, купил нам с женой шкаф, о котором она просила, в появившихся на Речном вокзале обменниках наменял доллары, так как они стали второй валютой в стране. С обеднением населения стали появляться бездомные бомжи и беспризорные дети. Вместе с преступными элементами они концентрировались вокруг вокзалов, где ночевали и побирались.
             Деньги начали меня портить. Я стал часто выпивать и возвращаться со смены пьяным, что, конечно же, не нравилось жене. Она говорила, что не видит меня, так как сутки я работаю, а в свой единственный выходной сплю и вечером выпиваю. Мне, конечно же, её упреки не нравились, что приводило к ссорам.
            Однажды случай посмеялся надо мной, показав, как я могу закончить. Я возвращался домой с деньгами и пьяный до того, что заблудился в метро. Там нашлись какие-то помощники, которые проводили меня до станции метро «Павелецкая». Выведя из метро, они отвели меня за угол, сильно ударили по голове и избили до потери сознания. Очнулся я уже без модных джинсов и кроссовок, в одних трусах с окровавленной головой и извалявшийся в грязи. Мои помощники сняли с меня часы и унесли сумку с деньгами и плеером.
            Я пошёл на вокзал в отделение милиции, но там, увидев меня пьяного и голого, прогнали, пригрозив посадить на сутки в обезьянник. Добирался до дома я в тамбуре электрички, и когда пришел домой и лег в постель, жена брезгливо посмотрела на меня и высказала, что от меня несёт говном. Голова и лицо потом долго заживали. Но до свадьбы её подруги успели зажить.
            Мы с супругой побывали на этой свадьбе, и я напился до беспамятства и подрался с родственником жениха или невесты, да и неизвестно из-за чего. После этого случая мы с ней расстались, она стала жить у себя дома, а я вернулся к родителям.
           После того как мы расстались, я перестал ездить домой и стал ночевать на «Ракете». В то время на меня положила глаз женщина бальзаковского возраста, которая отдыхала в пансионате Пестово. Я несколько раз встретился с ней и изменил жене.
           С окончанием навигации нас рассчитали в Московском пассажирском порту, и мы сидели в курилке с зарплатой за всю навигацию. В этот момент подошла ревизор, которая знала, что мы при деньгах, рассказала, что порт испытывает финансовые затруднения, и мы можем помочь ему, если купим выпущенные Пассажирским портом привилегированные акции типа А, и потом сможем получать с них дивиденды.
           Мы, разгоряченные спиртным, и как в таких случаях бывает, щедрые на помощь, оформили покупку акций. Я купил аж двести пятьдесят акций по десять рублей, которые принесут мне за всё время пятьсот рублей дивидендов в годы, когда столько стоила поездка на такси по Москве. Эти мои акции были без права голоса, и таких акционеров, как я, было большинство. А меньшинство акционеров из руководства порта с правом голоса всегда находило повод не выплачивать дивиденды под различными предлогами. Эти акции я продам двадцать пять лет спустя за копейки как мертвый груз.
           До начала зимы мы с женой жили по отдельности, каждый у своих родителей. В декабре нас пригласили на свадьбу общие друзья, и в свадебной атмосфере праздника и веселья мы с женой помирились и пошли жить опять к моим родителям.
           Я продолжал учиться в институте. Началась зимняя сессия. Эта сессия была тяжелой, так как по высшей математике изучали теорию поля и теорию функции комплексной переменной и по ним был экзамен. В добавок к этому сдавали экзамен по математической статистике. Все эти дисциплины были сложны для понимания студентами, так что преподаватель сказал, что тому, кто сдаст теорию поля и теорию функции комплексной переменной с первого раза, он поставит автоматом оценку по математической статистике. Этого экзамена боялся даже единственный у нас в группе отличник Дима Кочетков, хотя у него были все конспекты, и он был на всех занятиях.
           Мне преподаватель сказал сразу, что я, так как пропустил весь семестр, его предмет не сдам. Это заявление ввело меня в уныние, и я уже начал подумывать бросить институт. Получив вопросы для экзамена, я готовился дома. Открыв учебники, я сидел, тупо смотря в них и ничего не понимая. Так прошёл один день, и оставался ещё один день на подготовку к экзамену. Отец после обеда обнаружил меня унылым с учебником, и когда узнал, в чём дело, вызвался объяснить мне те вопросы, которые мне непонятны. Я, не имея надежды на успех его репетиторства, сидел и слушал, запоминал, и уже за полночь он начал решать со мною практические задачи.
Заниматься мы закончили в три часа утра.
           Отец сказал:
           «Всё, иди спать и ни о чём не думай, вставать в шесть утра. Экзамен иди сдавать первым, пока ничего не забыл».
           Следуя совету отца, я пошёл первым тянуть билет. Как оказалось, ответы на вопросы в нём я изучал десять часов назад, и на свежую память я ответил на вопросы и решил задачу правильно. Это поразило преподавателя, и он задал дополнительный вопрос, на который я ответил, но с натяжкой.
           С формулировкой:
           «За то, что не ходили на лекции, ставлю четыре, по математической статистике автоматом три», — преподаватель открыл мою зачётку и поставил туда оценки.
           Следом за мной шёл сдавать экзамен Дима Кочетков, который смог ответить только на тройку. Больше никто в группе экзамен с первого раза не сдал.
            До середины января мы с Леной жили у моих родителей, пока не появился её друг, с которым она встречалась, учась на первом курсе Егорьевского музыкально-педагогического училища. В пятницу, когда мы вечером с отцом смотрели телевизор, раздался звонок в дверь. Я пошёл открывать дверь и увидел здоровенного незнакомого мне мужчину лет тридцати.
            Он сказал мне:
            «Ты, наверное, Юлий? Позови Лену».
            И только я успел задать ему вопрос:
            «А ты, собственно, кто такой?», — как Лена, накинув на ночную рубашку халатик, выбежала на лестницу и сказала:
            «Это мой друг, Потёхин. Я тебе о нём рассказывала».
            На эту реплику Потёхин заявил, что он проездом, и я, несмотря на поздний час, думая, что мы втроём поговорим, немного вспомнив юность, и гость уйдёт, вышел за Леной на лестничную клетку. Лена, видя, что я вышел за ней, попросила меня зайти в квартиру и дать им поговорить вдвоём.
           Эта её просьба возмутила меня, но Лена сказала:
          «Я быстро», — и я, обидевшись на неё, зашёл в квартиру и сел смотреть телевизор с отцом.
           Отец попытался узнать, что случилось, но я отмахнулся от него, сказав:
  «Ничего».
            В половину первого, когда началась последняя телепередача на первом канале, я вышел на лестницу и спросил:
           «Ну что, наговорились?»
           В ответ на это Потёхин мне начал говорить, какой я плохой муж и какие у меня плохие родители, которые не дают Лене жизни. Я возмутился второй раз за этот вечер и спросил:
          «А ты что, нам родственник? Такие заявления делаешь?»
           Потёхин сообщил мне:
          «Лена от тебя уйдёт».
           Я повернулся лицом к Лене и спросил:
           «Что, он говорит правду?»
          Лена ответила: «Да».
           Я, оскорблённый таким поворотом дел, кинул Лене:
          «Может, тебе сейчас шубку вынести? Сейчас и пойдёшь?»
          Лена потупила взгляд и сказала, что сама соберёт вещи. Я зашёл в квартиру и закрыл дверь. Лена с Потёхиным остались на лестнице. Я сидел на кухне, и внутри меня всё бурлило. Меня возмущало поведение не столько незнакомого мне мужика, сколько поведение своей жены. До пяти утра я сидел на кухне и ждал, когда зайдет Лена, чтобы высказать ей всё, что наболело. В тот момент я для себя чётко решил, что такая жена мне не нужна. Я мысленно подбирал слова, которые буду говорить ей. В пять утра я услышал, что кто-то вызвал лифт, и следом - шум его дверей, открывавшихся на моём этаже. Через некоторое время лифт уехал, и Лена зашла в квартиру, села на кухне рядом со мной, и тихо сказала:
          «Пошли спать».
           Я так же тихо ответил ей:
             «Сейчас я завтракаю, еду в институт, а когда вернусь, здесь не должно быть ни тебя, ни твоих вещей».
            Лена попыталась исправить ситуацию:
            «Да ладно, Юлий. Пошли. Давай будет всё как было».
            Тогда я взял вазу, которая стояла на столе, разбил её о пол и сказал:
            «Видишь, её можно склеить, но следы трещин останутся».
            Я уехал в институт. По возвращении из института я зашёл в комнату и увидел, что вещей Лены нет. Я зашел в ванную комнату, и когда увидел, что её косметика тоже пропала, понял, что она ушла окончательно. Я не переживал её уход, но долго не подавал на развод, ожидая, что она первая позвонит.
Но в конце зимы мне позвонил незнакомый мужчина и в грубой форме спросил:
           «Ты собираешься на развод подавать?»
            Я в такой же грубой форме сказал ему:
            «А ты кто такой, что задаёшь такие вопросы?»
            В ответ на это я услышал:
           «Я её знакомый, она собирается замуж».
           Сразу после этого звонка я пошёл и подал заявление на развод, а через три месяца, в начале мая, мы с Леной пришли в ЗАГС, где наш брак расторгли.  Мы купили с ней бутылку шампанского и отметили это событие.
           Через год, когда у меня будут серьёзные намерения жениться на другой женщине, я соберусь развенчаться и, в поисках причины, позвоню Зинаиде, чтобы уточнить, вышла ли замуж Лена. Зинаида, будучи болтливой женщиной, поведает мне, что Лена вышла замуж за мужчину, который намного старше её и живёт у мужа в Москве. Но она зачем-то скажет мне, что я был лучше его в постели. Я удивлюсь этому, не понимая, зачем Лене нужно было обсуждать с матерью нашу интимную жизнь и зачем её матери теперь обсуждать с чужим человеком её интимную жизнь с новым мужем.

Глава 9

            После расставания с женой я начал искать новых знакомств с девушками. Через друзей я познакомился с другой Леной, но она оказалась настолько целомудренной, что быстро мне надоела.
            Случай свел меня с Катрин Сан-Хуан. Подружка Лены, Катрин, была матерью-одиночкой и жила с дочкой в коммунальной квартире. Когда мы зашли к ней, она пожаловалась, что у неё сломался телевизор, и я быстро починил ей его, заменив сгоревший предохранитель на запасной. Дочь Катрин, девочка лет трёх обрадовалась, что сможет смотреть телевизор, и от этого мама тоже была довольна. Когда мы с Леной собирались уходить, я, одеваясь, незаметно сунул Катрин в руку шариковую ручку и пачку «Беломорканала», шепнув: «Пиши свой телефон». Катрин, не задумываясь, написала на пачке номер телефона и отдала мне её.
              После этого Лена меня уже не интересовала, я перестал ей звонить и позвонил по телефону-автомату Катрин. Мы с ней договорились о встрече, и после этого я стал ходить к ней в гости.
             Катрин была дитём советской студентки и мексиканского студента Университета дружбы народов. Университет был кузницей кадров для «борьбы с империализмом», и подготовленные им специалисты должны были служить лицом Советского Союза в других странах. Как это часто бывало, по окончании университета папа уехал в Мексику, а мама осталась в Советском Союзе с дочкой.
            Внешне Катрин была смуглой и с длинными черными волосами. Цвет её кожи очень отличался от цвета кожи европейцев, так что однажды вахтер в студенческом общежитии, увидев её, спросила у моего приятеля Гены:
           «Ох! Где же он такую бронзовую нашел?»
            Катрин рано родила от парня, который бросил её с ребенком.
            Её мать жила отдельно с новым мужем, а она боролась с бедностью в коммуналке.
            Папа Катрин, живя в Мексике, был богатым человеком и, будучи судовладельцем, владел морскими торговыми судами. Об этом Катрин знала, потому что переписывалась со своей мексиканской бабушкой. Бабушка жалела внучку и звала её переехать жить в Мексику. Катрин всерьез думала о переезде в Мексику, и настольной её книгой был Русско-испанский словарь.
            Она даже однажды спросила:
            «Можно я напишу о тебе бабушке?»
            Я спросил её: «Зачем?», — получив в ответ:
            «А вдруг ты захочешь поехать с нами в Мексику?»
            Планов на переезд в другую страну у меня не было, и, не зная английского языка, изучать испанский язык я не хотел. В моих планах было окончить институт и работать на морском флоте. С наступлением весны мы с Катрин и её дочерью ходили гулять в Битцевский лес. Девочка начала привыкать ко мне, и однажды назвала меня папой. Я не на шутку напрягся. Серьёзных намерений к Катрин у меня не было, и травмировать психику девочки в случае расставания я не хотел. Я откровенно поговорил с Катрин, и мы расстались.
           В тот год у меня был самый весёлый день рождения. Я предложил отметить его в студенческой общаге, пригласив туда девушек. Надо было решить вопрос, чем накрывать стол, и где взять спиртное.
             Со спиртным вопрос решился покупкой спирта «Рояль». Я слил спирт «Рояль» в огромную кастрюлю, поджег его и накрыл кастрюлю мокрой тряпкой. Сделал я это по совету приятеля Антона, который, как гурман, учил меня готовить спиртное. Антон сказал, что сделать это нужно для того, чтобы смягчить вкус и убрать из будущих напитков сивушные тона. После этого мы делали три напитка: разбавленный водой спирт, коньяк и ликер для дам.
Коньяк получался добавлением в разбавленный спирт сиропа из жженого сахара и коньячной эссенции, которую мне привез Антон. Ликер делался тоже из разбавленного спирта, но он смешивался с яичными желтками, растертыми с сахарной пудрой, порошком какао, ванилином и водой.  Потом эта мешанина взбивалась в миксере и разливалась в бутылки.
            Когда вопросы со спиртным были решены, я взял из дома вареной картошки, квашеной капусты, соленых огурцов и помидоров, которыми снабжала нас дача, и приготовил салат из консервов сайры, которую размешал с вареным рисом, репчатым луком и майонезом.
            Когда стол был готов и накрыт, болгарский студент Петка добавил к столу болгарское вино, а ребята из общаги поставили на стол арахисовое масло и джем из американской гуманитарной помощи. За столом в комнате общежития разместились студенты и девушки. Девушкам налили самодельный ликер, а парням разлили разбавленный спирт.
Только Петка налил себе вина. Рядом с Петкой сидела Дина, которая имела планы на болгарина на вечер.
            Я сказал тост:
            «Двадцать один. Очко я выиграл!», — и мы выпили.
            После того как парни увидели пьющего вино Петку, ему начали объяснять, что в России вино пьют женщины, а парни пьют спирт. Кто-то налил Петке половину граненого стакана чистого спирта.  Гена объяснил, что спирт надо пить после вдоха и сразу запивать водой, и пока Петка не опомнился, ему в руку вложили стакан, подняли её и под счет: три, два, один, пошёл. Петку отправили как в космос в состояние полной отрешенности.
Петка отрубился, а Дина нам потом долго не могла простить, что ей испортили вечер.
             Когда все пришли в кондицию, мы устроили танцы, и под медляк кто-то выключил свет. Это привело к тому, что кто-то зацепил со стола рыбный салат и опрокинул его на пол. Потом в темноте кто-то срыгнул на пол, тут включили свет, и сердобольный студент собрал все с пола в тарелку, поставив её у двери.
            Потом тарелка незаметно перекочевала обратно на стол. Все, кто видел происходящее, знали о содержимом тарелки и не прикасались к ней. В конце вечера девушки ушли домой, а мы, пьяные студенты, завалились спать, не убирая со стола. Утром мы проснулись от чавканья. Открыв глаза, мы увидели, как голодный студент из соседней комнаты, не участвовавший в праздновании дня рождения, уплетает из тарелки «салат». Мы рассказали ему обо всём, что случилось с этим салатом. Его лицо побелело, начались позывы рвоты, и он ветром побежал в туалет.
          «Для содержания особой, стоящей над обществом, общественной власти нужны налоги и государственные долги» написал Владимир Ильич Ленин в своей книге «Государство и революция».
           Но если на заре страны Советов большевики в январе 1918 года декретом ЦИК безусловно и без всяких исключений аннулировали все иностранные займы царской России и, увеличивая внутренний долг, выпускали облигации государственного займа, то в конце 1980-х годов генсек Горбачев решил вернуть англичанам долги царской России и успел набрать кредитов.
              2 апреля 1993 года правительство России после развала Советского Союза взяло на себя все обязательства по внешнему долгу бывших союзных республик взамен на их отказ от доли в зарубежных активах СССР. Президент Ельцин продолжил брать и проедать кредиты, увеличивая внешний долг, что в августе 1998 года привело к дефолту, обрушившему рубль и обесценившему сбережения миллионов людей.
             Ближе к маю подходила сдача предмета метрология и стандартизация. Для получения зачета нужно было сделать курсовую работу. Сложной она не была, но было много расчетов и чертежей с допусками и посадками. Я закончил оформление курсовой работы раньше всех, так как хорошо и быстро чертил.
              Когда я показал свою работу преподавателю, она сказала:
«Работа тянет на отлично, но надо поправить один чертеж. Надо исправить и показать мне после майских праздников, тогда поставлю пять».
После этого мы с друзьями из института взяли в магазине ящик просроченного пива с осадком, потому что оно было дешевым. С этим ящиком мы пошли на причал Кленовый бульвар и там выпили его. После этого Гена пошел в общагу спать, а нас с Антоном потянуло гулять в парк Горького.
             В парке Горького мы с Антоном взяли шашлык и бутылку водки, и с выпивкой и закуской встали в уличном кафе у столика. За соседним столиком пили шампанское две дамы лет тридцати. Одна из них попросила прикурить. Антон зажег зажигалку, она прикурила и, обменявшись парой фраз, завела разговор с Антоном. Потом мы плавно перешли за их столик и завязали знакомство.
             За общим столом все стали смешивать водку и шампанское, и когда время перевалило за полночь, мы оказались сидящими в обнимку по парам на лавках в парке. А после нескольких страстных поцелуев мы с моей новой знакомой уже лежали в темноте на траве возле пруда, а за забором парка по садовому кольцу неслись автомобили, мелькая своими фарами.
            После соития мы поднялись, и я увидел, что мохеровая кофточка моей подруги на спине была вся облеплена липкими чешуйками тополиных почек. Они прилипли к кофте пока подруга лежала на спине. Разгулявшись, наши новые знакомые стали просить шампанского. Но у нас с Антоном от стипендии оставались копейки, и мы слукавили что у нас нет денег. Мы признались им, что мы простые студенты, а они, высмеяв нас, остановили такси.
            Подруга Антона спросила мою новую знакомую:
            «Куда ты сейчас?», — и, получив ответ: «Домой к мужу», — они стали садиться в машину такси.
            Я смотрел на мохеровую кофточку, облепленную чешуйками тополиных почек, и думал, как её сейчас встретит муж.
            Когда такси умчало дам по садовому кольцу, мы с Антоном обнаружили, что метро уже закрыто, и пешком по улицам ночной Москвы отправились к нему домой. До метро Авиамоторная мы шли около трех часов. Настроение у нас было весёлое, мы напевали какие-то песни, что-то обсуждали и строили планы поездки к нему на дачу. Тогда я уже один раз был на даче у Антона, когда мы отмечали его день рождения. Это был март, и тогда еще лежал снег. Мы в лесу жарили шашлыки и пили спирт, разбавляя его берёзовым соком, так как воду тогда мы забыли взять.
В этот раз Антон обещал весёлую компанию дачниц, и я уже предвкушал новые знакомства. Пока мы шли, начало светать, и в лучах рассветного майского солнца из-за поворота показался трамвай. Мы обрадовались, что можно закончить свой путь на трамвае, и помчались навстречу трамваю, крича и махая руками.
             Трамвай остановился, мы вошли в пустой салон, и Антон, смеясь, спросил у водителя:
           «Что, последний?»
            Женщина-водитель заулыбалась и ответила:
           «Нет. Первый».
            Мы ехали на трамвае с Антоном весёлые, счастливые, ощущавшие свою молодость и с чувством того, что у нас впереди обязательно будет длинная жизнь. К Антону домой мы пришли к утру. Нас встретила его мама и постелила мне постель. Когда я проснулся, Антон накормил меня яичницей, и мы пошли к метро покупать спиртное на дачу.
            При покупке у нас встал вопрос, что покупать: одну бутылку водки «Распутин» или две бутылки китайской водки. Китайская была дешевле. Я однажды на севере пил китайскую водку и знал, что она вонючая. Я сказал это Антону, но его аргумент был железным:
           «Две лучше, чем одна».
            Мы положили водку в мою спортивную сумку, где лежала готовая курсовая работа по метрологии и стандартизации, взяли гитару и, надев себе на шею пионерские галстуки, пошли на железнодорожную платформу. Когда мы, два здоровых «лося», зашли в электричку в пионерских галстуках, нас встретили веселые взгляды пассажиров. Мы сели на лавку в вагоне и начали петь песню из мультфильма «Бременские музыканты»:

Ничего на свете лучше нету
Чем бродить друзьям по белу свету
Тем, кто дружен, не страшны тревоги
Нам любые дороги дороги
Нам любые дороги дороги
                Ла-ла-ла, ла-ла-ла
                Ла-ла-ла-ла-ла, ла-ла-ла
                Е, е-е, е-е

             Но наша весёлая поездка омрачилась тем, что, выходя из электрички на станции 73-й километр, я случайно ударил сумкой о металлический поручень, и одна бутылка водки разбилась. Китайская водка залила всю мою курсовую работу. Чернила на листах курсовой расплылись синими пятнами, и курсовая пахла специфически, заставляя закрыть нос. На даче у Антона мы разобрали курсовую по отдельным листам и повесили на бельевой веревке сушиться. Я думал, что у меня в воскресенье вечером будет время переделать все испорченные листы, но я еще не знал, что этого не случится.
           Вечером после заката мы с Антоном взяли бутылку китайской водки и пошли в лес. На опушке березовой рощи горел костер, вокруг которого собрались молодые люди и девушки с окрестных дач. Играла гитара, и все хором напевали «Песенку кавалергарда» Булата Окуджавы из кинофильма «Звезда пленительного счастья».
           Мы с Антоном подсели в круг собравшихся у костра и стали подпевать. Я, как новый человек в их компании, вызвал интерес у девушек, и ближе к утру я уже лежал у костра среди берёзок в обнимку с Катей. Одной рукой я обнимал её и укутывал телогрейкой. В голове появлялись приятные мысли, дарившие мне ощущение влюбленности.
           К утру все ребята разошлись по дачам спать, а потом мы с Антоном отправились в Москву. Когда мы пришли на платформу, то я увидел там Катю. В Москву мы ехали уже втроем. Мы с Катей сошли раньше Антона и сели в метро на Выхино. Пока мы ехали в метро, я предложил ей прогуляться в парке, она согласилась, и мы поехали гулять в парк. После парка я пригласил её к себе домой. Мы приехали ко мне домой, моих родителей не было дома, и тогда наша с Катей влюбленность превратилась в любовь. Около девяти вечера я поехал её провожать домой и вернулся только в час ночи, сорвав свои планы переделать курсовую работу.
           Утром в институте мы с Антоном подошли к столу преподавателя.
           Антон, смягчая ситуацию, произнес:
           «Вы не ругайте его, это я виноват».
           Преподаватель, глядя на меня, спросила:
           «Что случилось?»
           Я, оправдываясь, сказал:
           «Я свою курсовую работу залил так, что все чернила расплылись и ничего не разберёшь».
           Она сказала:
           «Так поправь и сдавай залитую».
           Я сопротивлялся ей:
           «Это невозможно».
           Преподаватель спросила – почему, тогда я открыл свою спортивную сумку, из которой пахнуло стойким запахом вонючей китайской водки, а на дне сумки лежали высохшие погнутые листы курсовой работы. Преподаватель достала из сумки работу, положила на стол и сразу заткнула нос двумя пальцами.
           «Что, соленый огурец не принесли?», — спросила она,
     — «Убирай эту гадость и давай зачетку. Я тебе так оценку поставлю».
            Так закончился мой второй семестр после второго курса, и начались каникулы. Влюбленность в Катю тянула больше времени проводить с нею, и всё лето либо я торчал у неё на даче, либо мы ездили на дачу к моим родителям.
            В этот год страсть к женщине поборола страсть к теплоходам, и я не устраивался на работу. Так прошли полтора месяца лета, после чего Катя реже стала звать меня к себе на дачу. Я начал подозревать неладное и ревновать.
            Однажды я напросился в гости на дачу к Антону. Когда мы с Антоном приехали к нему на дачу, он сказал мне:
           «Ты не удивляйся, твоя Катя сейчас будет у костра с другим парнем. Я его знаю с детства, он хороший парень, так что ты сцен ревности не устраивай, а то мне перед ребятами стыдно будет».
           Я был ошарашен такой откровенностью. Вечером у костра всё так же собрались ребята, и пели песни. Катя не ожидала увидеть меня, и её поведение стало неестественным, как и у её нового возлюбленного. Я ощущал себя как не в своей тарелке, и от досады я напился водкой, и водка во мне заплакала. Я рыдал от досады на виду у Антона и всех ребят. После этого я уехал домой и больше на тех дачах не появлялся.
           У меня начался период затворничества и воспоминаний о своей влюбленности в Катю. На душе было очень тяжело, что она меня бросила без объяснений и явных причин. Я разглядывал наши с ней летние фотографии и лелеял надежду, что еще могу вернуть её. Когда я звонил ей по телефону, её мама говорила, что её нет дома. Несколько раз я ездил к ней домой. Дверь открывала её мама и говорила, что Кати нет, тогда мой мозг начинали разъедать подозрения, что она дома, а её мама специально так говорит. Мне хотелось совершить такое, чтобы она узнала и пожалела, что меня оставила.  Такой случай скоро подвернулся.
            21 сентября 1993 года президент Ельцин своим указом хотел распустить Съезд народных депутатов и сформированный им Верховный совет. Такими полномочиями он не обладал, так как, согласно действовавшей тогда Конституции, Съезд народных депутатов был высшим органом власти в стране, и президент был ему подотчетен. Достичь компромисса по разделению власти у Съезда народных депутатов и президента не получалось. Ельцин, объявив о роспуске законодательной власти, назначил выборы нового парламента - Государственной Думы - и приказал блокировать здание Белого дома, отключить коммуникации и ограничить подвоз пищи. Депутаты не собирались расходиться и объявили вице-президента Руцкого исполняющим обязанности президента РФ, собрав у Белого дома сторонников Съезда и раздав им автоматическое оружие.
             В вооруженных столкновениях с 21 сентября по 4 октября в Москве погибло 157 человек, было ранено 686 человек. 4 октября по приказу Ельцина к Белому дому подошли войска, танки Т-80 Таманской дивизии, открывшие огонь по окнам Белого дома с Новоарбатского моста. Это транслировали по телевизору.
            Я толком не понимал, кто прав в этих столкновениях, и чью сторону я поддерживаю, но там у Белого дома стреляли, и гибли люди. Подсознательно я понимал, что это очередной переломный момент в истории моей страны, и если я буду на острие этих событий, то это придаст моему образу героизма в глазах Кати.
              Я собрался и доехал до Киевского вокзала. Оттуда я по Бородинскому мосту перешел на Смоленскую набережную, по которой дошел до углового здания в конце улицы Новый Арбат напротив Калининского моста. Оттуда мне была видна черная сажа на белых стенах выгоревших этажей Белого дома. Из
 
небольшой башни над верхним техническим этажом Белого дома слышались одиночные выстрелы.
             Кто-то в толпе крикнул: «Снайпер стреляет».
             В эти моменты все отбегали за угол дома или прятались на набережной под мостом. Вместо организованного народа, вышедшего выразить свою волю, я увидел толпы зевак, заполнивших все пространство перед Белым домом. Кто-то пил пиво, кто-то просто смотрел на происходящее, но никто толком не знал, какая сторона правильная - президента или Съезда народных депутатов.
             Так же не знали, на чьей они стороне танкисты, стрелявшие по Белому дому. Об этом мне скажет двадцать пять лет спустя человек, сидевший в тот момент в танке на мосту, с которым нас сведет военная служба. Но тогда мне хотелось большего, чем быть простым наблюдателем. Я вошел в подъезд жилого дома, за углом которого все прятались от выстрелов, поднялся на последний этаж и вышел на крышу. На крыше было тоже много народу. Казалось, что никто в Москве не сидел по домам, а был на улице.
            Когда я был на крыше, с верхних этажей Белого дома раздалась автоматная очередь, которая повторилась через несколько секунд. Народ на площади перед Новоарбатским мостом начал разбегаться, на крыше началась толкотня, я ушел с крыши и спустился вниз.
           Покинув безопасное место за угловым зданием в конце улицы Новый Арбат, я пересек площадь перед Белым домом и оказался у его гранитного основания напротив парадной лестницы. Окна первых этажей были открыты, и из них какие-то люди тащили какие-то коробки. Напротив парадной лестницы у набережной строилось какое-то воинское подразделение в касках и с автоматами.
           Пройдя вдоль всего главного фасада здания, я пересек переулок и оказался во дворе дома на Краснопресненской набережной. Здесь не было людей и стоял подбитый БТР.
           Какой-то прохожий мне крикнул: "Уходи отсюда".
           Я развернулся и начал уходить тем же маршрутом, что и попал туда. Когда я оказался напротив главного фасада Белого дома, воинское подразделение уже было вверху парадной лестницы у главного входа в Белый дом. Перед парадной лестницей появилось другое воинское подразделение, которое выстроилось цепью и стало оттеснять от здания Белого дома всех зевак и прохожих на набережную под мост.
          Под мостом я попал в толпу таких же, как я. Пока мы стояли под мостом, раздавались выстрелы танковых орудий. Танки стреляли с моста над нашими головами. Оцепление не давало нам выйти из-под моста.  Вдруг нас оттеснили ближе к реке, и к неприметной двери у основания моста подъехал автозак на базе автомобиля ГАЗ-3307.
            Неприметная дверь открылась, и из нее вооруженные военные вывели трех милиционеров в шинелях. Одного милиционера демонстративно повернули к толпе и, распахнув борта его шинели, достали из внутренних карманов две бутылки водки и разбили их об асфальт. Затем всех троих обыскали, посадили в автозак и увезли.
           После этого я пробился сквозь толпу и вышел из-под моста. Потом в народе будут ходить разговоры о том, что 4 октября 1993 года подразделения «Альфа» и «Вымпел» отказались выполнять приказ Ельцина штурмовать Белый дом и провели переговоры с депутатами Верховного Совета, убедив их сдаться. Они вывели из Белого дома людей и остановили большое кровопролитие. За отказ штурмовать Белый дом Ельцин хотел разогнать подразделение «Альфа» и перевел подразделение «Вымпел» из Министерства безопасности в МВД.
           В итоге всех этих событий лидеры оппозиции Ельцина были арестованы, а в конце 1993 года был избран новый парламент. Россия стала президентской республикой. В начале 1994 года по амнистии лидеры оппозиции - Руцкой, Хасбулатов, Макашов и другие - оказались на свободе.
           А тогда, после всего увиденного, я поехал к Кате домой. Когда я ехал к Белому дому, я представлял, как буду рассказывать Кате о своем смелом поступке и обо всем, что увижу. Я мечтал, как отдам ей наши летние фотографии, она вспомнит свои чувства ко мне, и все станет как прежде. Но после всего увиденного у меня пропало желание кому-либо что-то рассказывать. Подойдя к двери Катиной квартиры, я позвонил в дверь. Как ни странно, мне открыла Катя.
             Я протянул ей наши фотографии и сказал:
             «Держи. В них смех и слезы», — развернулся и ушел навсегда.
             С того дня я не искал с ней встреч и больше не сожалел о нашем расставании. Я стал больше времени проводить у Андрея. Он был моим соседом и жил отдельно от родителей, и у него дома часто собирались компании местных ребят и девчат. Родители его жили в деревне, и мы с Андреем ездили к ним, помогали заготавливать на зиму дрова. Мне нравился их деревенский дом, одинокая осенняя улица в деревне и щелкающая горящими дровами печь. Там была обстановка, позволявшая отдыхать душой и размышлять о жизни.
             После кризиса были распущены Съезд народных депутатов и Верховный Совет РФ, упразднён пост вице-президента и приостановлена деятельность Конституционного суда РФ. До избрания Федерального Собрания и принятия новой Конституции в РФ устанавливалось прямое президентское правление. 12 декабря 1993 года была принята новая Конституция России, в которой такой орган государственной власти, как съезд народных депутатов, уже не упоминался.




Глава 10

              В 1994 году с января начала работу Государственная Дума первого созыва. Армения и Азербайджан заморозили конфликт в Нагорном Карабахе, а из Германии, Эстонии и Латвии завершился вывод российских войск.
Новый 1994 год я отмечал с другом Толиком. Посидев за столом, мы отправились гулять. Тогда на центральной площади города ставили ёлку, и после полуночи народ брал с собой выпивку и шел водить хороводы вокруг неё. Мы с Толиком были не исключением и так же отправились водить хороводы.
             В праздничной атмосфере общего хмельного угара мы познакомились с тремя подружками, и после того, как все взятое было выпито, а танцы надоели, народ начал расходиться по домам. Так мы оказались впятером под утро на кухне у Ирины, где продолжили отмечать Новый год. Когда стало светло и все засобирались по домам спать, Ирина предложила всем собраться у неё опять вечером. Вечером мы с Толиком пришли к Ирине и продолжили отмечать праздник. Толик заигрывал с девушкой, которую звали Татьяна, а я флиртовал с Ириной, хотя она мне и не нравилась. Мой флирт привёл к тому, что ночевать я остался с ней.
            После последней неудачной влюбленности заводить с кем-то серьёзные отношения я не хотел из-за своего последнего неудачного опыта. Каждый мужчина испытывает потребность обладать женщиной. По сути, это обладание и делает из него мужчину. Я не был исключением, и моя физиология требовала физической близости с женщиной, и ради этого я завёл отношения с Ириной.
            У Ирины были три подружки: Таня, с которой стал встречаться Толик, другая Таня, работавшая в вечернюю смену на обувной фабрике, и Наталья, жившая с каким-то азербайджанцем, торговавшим на рынке, который бывал у неё наездами. Мы часто собирались этим составом у Ирины, я играл на гитаре и часто исполнял модную тогда песню Амирамова «Молодая».
            Я видел неподдельный интерес к себе со стороны подруг Ирины, и меня тянуло проверить, смогу ли я соблазнить подруг Ирины. В большей степени это было вызвано желанием доказать себе, что я не тряпка, о которую женщины могут вытирать ноги, а любовник-сердцеед.
            Обладая способностями красиво ухаживать, я решил проверить доступность Татьяны. И хотя Татьяна знала о том, что у меня есть любовные отношения с Ириной, она позвала меня к себе домой, не сумев устоять от серенады под окном. Так я начал встречаться с двумя подругами. Днём я ходил к Татьяне, работавшей в ночную смену, а вечером к Ирине, работавшей днем.
На мой день рождения, который мы опять отмечали всё той же компанией, Ирина попросила проводить Наташу домой, потому что та сказала ей, что боится идти по темноте. Я довел Наташу до двери квартиры и попробовал поцеловать её. Она не сопротивлялась, и в поцелуе мы оказались у неё дома вместе в постели. После постели я вернулся туда, где еще отмечали мой день рождения.
              Ощущение того, что я соблазнил трех подружек, тешило моё самолюбие. Но вместе с тем я получил опыт, который говорил о том, что женщины могут предавать не только мужчин, но даже своих подруг. Я разуверился в существовании чистой любви без измен.
             Обладание женским телом приносило мне только плотское удовольствие. Мне не хватало других ощущений, которые называют чувствами. Тех длительных переживаний, которые вызывают симпатию к женщине, которая вызывает привязанность и стремление быть постоянно рядом с объектом твоей симпатии. Да мне не хватало любви, а это значило, что я, залечив свои любовные раны, начал задумываться о длительных и прочных отношениях с женщиной.
             Расстаться со всеми тремя подругами мне помог случай. Они устроили девичник, на котором все втроем что-то отмечали, и Татьяна созналась Ирине, что спала со мной. Ирину это задело, и она начала высказывать претензии Татьяне. Тогда Наташа сказала, что Татьяна тут не при чем, просто это я обычный кобель, ведь я спал и с ней тоже. После этого они убедили Ирину, что я ей не пара, на чем к счастью и закончилось наше общее знакомство.
Я был холост, свободен и в поисках новой возлюбленной. Толик отдыхал тогда в профилактории, и они с соседом постоянно устраивали какие-то вечеринки, на которых присутствовали девушки. Их номер располагался на третьем этаже, и я, чтобы покрасоваться перед девушками и, как мне тогда казалось показать своё превосходство перед другими парнями, прыгнул с балкона третьего этажа в глубокий сугроб. Сугроб смягчил удар, и я выбрался из сугроба без травм. Место под окнами было знакомое, и я был уверен, что снег не скрывает никаких опасностей.
              Реакция на такой трюк была ожидаемой. Девушки пугались, и когда я возвращался в номер, они встречали меня с возгласами: «Сумасшедший!», и всё внимание было ко мне. Но на следующей вечеринке мне не хватало внимания, и я опять повторял этот трюк. Так продолжалось, пока я не захотел повторить этот трюк в незнакомом месте. Я прыгнул с крыши козырька подъезда в рядом располагавшийся сугроб. Ноги пробили твердый наст снега и уперлись в землю. Ноги начали сгибаться в коленях, гася инерцию прыжка с высоты, и я почувствовал, как со всем ускорением свободного падения сажусь на какой-то острый предмет. После боли в левой ягодице кончик этого острого предмета я ощутил внутри живота. Под действием выброса адреналина я встал на ноги, коснулся рукой брюк на левой ягодице и нащупал в них дырку. Потом я поднес руку к своим глазам и увидел на ней кровь.
              «Вызывайте скорую», - сказал я тихо Толику, идя ему навстречу, когда он с девушками вышел из подъезда.
             Толик засмеялся и сказал:
             «Хорош прикалываться».
             Я показал ему окровавленную руку, и они испугались. Кто-то из девушек побежал к телефонной будке и вызвал скорую.
             В это время Толик спросил меня: «Слушай, но мы, наверное уже не нужны. Скорая сейчас приедет, зачем нам с девчонками светиться?»
              Я сказал: «Поступайте как хотите».
              Когда подъехала скорая помощь, я сидел на сугробе, ожидая её. Из машины вышел фельдшер и начал смотреть по сторонам. Я поднялся и пошел ему навстречу.
              Фельдшер, увидев меня, спросил: «Где пострадавший?»
              Я ответил ему: «Это я пострадавший».
              Он недоверчиво поглядел на меня и спросил: «Что с тобой?»
              Я дотронулся ладонью до окровавленного места на штанине и показал кровь фельдшеру со словами: «Всё, больше не девочка».
              Фельдшер крикнул мне: «Быстро в машину», и мы поехали в больницу.
             В больнице меня положили животом на кушетку и начали зашивать. Врач сделал обезболивающий укол и начал зашивать рану. У моего изголовья стояла молоденькая медсестра.
            Я посмотрел на её серьёзные глаза и, желая рассмешить, сказал:
           «Доктор, вы мне там лишнего не зашейте, а то как я нужду буду справлять».
           Доктор буркнул: «Лежи, не зашью», — медсестра заулыбалась.

           Вскоре моя рана зажила, и появилась новая возлюбленная. Это была Света, девушка, которую я знал со школы. Был солнечный майский день, и мы с моим знакомым Жориком сидели на лавочке на платформе. Она проходила мимо, мы узнали друг друга и поздоровались. Она остановилась напротив нас, и мы разговорились.
           Она поведала мне, что разводится со своим мужем, а я не преминул сообщить ей, что уже разведен и свободен.
           Света сказала: «Ну, если будет желание, заходи по старой памяти в гости, я сейчас вернулась жить к родителям».
           Я записал номер её телефона, так как за прошествием лет уже не помнил его. Мы начали встречаться, и я узнал, что они с мужем получили квартиру по протекции его мамы, главного бухгалтера автобусного парка, но что-то Свету в её муже не устраивало, и она решила с ним развестись. Тогда мама её мужа научила сына, как через суд признать брак недействительным, сделала так, чтобы Света уволилась из автопарка, и уехала из квартиры к своим родителям.
           После развода отсутствие одного прописанного супруга в квартире более полугода и невнесение им квартплаты давало право второму супругу выписать его по суду. Так Света могла лишиться прописки и права на свою жилплощадь. И пока у неё не прошло после развода полгода, она предложила мне поехать к ним с бывшим мужем на квартиру и там остаться на ночь. Так я мог стать свидетелем, что она там появляется.
           Мы приехали к ней домой, бывший муж был дома, и она сообщила ему, что останется на ночь, а я остаюсь у неё в гостях. Света предложила бывшему мужу ночевать на диванчике на кухне. Муж сначала возмущался, но вскоре перестал и согласился. В его глазах читалась обида на то, что устроила его бывшая супруга. В то же время у Светы на лице читалось удовольствие от мести за попытки лишить её своих законных квадратных метров московской жилплощади.
              Я могу только представить, что ощущал бывший супруг, понимая, что в соседней комнате в его квартире его бывшая жена спит с другим мужчиной. С утра он плохо старался скрывать своё неудовольствие и переживания, делая вид, что прекрасно спал всю ночь, и доволен наступившим утром. Хотя доволен он был, наверное, по-настоящему.
             Тот случай оставил во мне противоречивые чувства. Я видел, что Света мстительна и непостоянна, но решил игнорировать эти наблюдения. Наши отношения со Светой развивались стремительно, я был знаком с её родителями, а она была знакома с моими родителями. Моему отцу она была симпатична, а её отец стал намекать, что пора им с супругой познакомиться с моими родителями. Меня тоже всё устраивало в Свете. Она нравилась мне внешне, мне с ней было интересно, и, думая, что это взаимная любовь, я начал задумываться о свадьбе и тихой семейной жизни.
            Однажды поздно вечером мы со Светой возвращались домой с вечерней прогулки. У конечной остановки автобуса стояла автомашина, у которой стоял мужчина и смотрел на нас. Пахло сиренью, и в её зарослях пели соловьи. Мы проходили мимо этого мужчины, когда он остановил нас и сказал:
           «Красиво соловьи поют».
            Я, не желая задерживаться, ответил: «Ничего особенного».
            Тогда этот мужчина достал пистолет, направил в нашу сторону и произнёс:
            «Ничего особенного? Ну тогда это будет последним, что вы услышите в жизни».
            Я заволновался, и автоматически моя нога сделала полушаг в сторону. Глаза уже нащупали место в овраге, куда можно было прыгнуть в высокую траву, и скрыться от этого неадекватного человека. Но совесть говорила:
           «Может, у тебя и получится убежать, но Света точно не убежит, и он её застрелит. А если он её не застрелит, как ты будешь смотреть ей в глаза?».
           Тогда я подступил к Свете, чуть прикрывая её своим плечом, и произнёс:
            «Что мы тебе сделали? Отпусти девушку».
            Мужчина убрал пистолет, и как бы делая нам одолжение и одновременно поучая, сказал:
           «Наслаждайтесь пением соловьёв».
           Он сел в машину и уехал, мы вернулись домой и рассказали родителям Светы о случившемся. Тогда у меня начали появляться зачатки понимания, что любовь это желание всегда оставаться с любимым, даже если это желание ведёт тебя к смерти.  Заявлений в милицию мы не делали, а на следующий день узнали, что в соседних домах майор милиции застал дома жену и её любовника и застрелил их из табельного пистолета, после чего покончил жизнь самоубийством.
             Молодежь по-своему тянется к единению с природой, и мы со Светой и с большой компанией друзей поехали на природу. Расположившись на берегу реки, мы развели костёр, недалеко от которого положили бутылки с водой и бутылку с бензином, которым разжигали сырые дрова. У костра мы пели песни под гитару и выпивали.
              Так в запале гулянки я выпил водки, и нащупав в темноте рукой бутылку, сделал глоток, чтобы запить алкоголь. С первым же глотком по горлу побежала какая-то неописуемая прохлада с непонятным вкусом и запахом бензина. Я, поняв, что схватил не ту бутылку и пью бензин, резко сделал выдох, выплевывая бензин наружу. Распыленная мною струя бензина направилась в костер и превратилась в длинный факел. Ребята отскочили от костра, а я, закрыв рот, прекратил подачу горючей смеси.
             Потом все дружно смеялись надо мной, называя меня Змеем Горынычем. Ночь была дождливая, и мы, замерзая, спали в палатках, а с наступлением утра мы пошли купаться в реке. Я, куря папиросу «Беломор» перевернул её языком, направив папиросу куркой в рот, и закрыл рот, зажав мундштук губами. Дымящая папироса была спрятана во рту, и я нырнул под воду. Когда я вынырнул, я языком перевернул во рту папиросу обратно и продолжил курить, произнеся:
             «Все пропьём, но флот не опозорим».
             Потом я, бравируя перед Светой, произнес еще одну поговорку, популярную среди речников:
             «Говорят, Москва-река была когда-то глубока, но нас на практику прислали, мы дно бутылками устлали».
             С мыслями о женитьбе я после летней сессии устроился работать в Южный порт на теплоход типа «Окский». Но мой «Окский» был на ремонте в порту города Касимова.
            Когда-то Касимов был пожалован казанскому царевичу Касиму за верную службу. Касимовское ханство просуществовало более двух сотен лет. В Касимове правил Шах-Али хан, сражавшийся на стороне Московского княжества с казанцами и ливонцами и ставший мужем Сююмбике, последней правительницы Казанского ханства.
             В СССР через порт Касимов проходила четверть грузов Московского речного пароходства, а на стапелях Касимовского судоремонтного завода велось строительство барж и речных буксиров-толкачей.
            Временно меня определили на буксир «Портовый» мотористом из-за болезни штатного. Буксир работал в акватории Южного речного порта на перестановке стоящих под погрузкой или разгрузкой барж, поэтому большей частью времени мы стояли ошвартованные носом в причал в ожидании вызова по рации.
            Сложности работа не представляла, но настоящим испытанием на судне были многочисленные тараканы. Оказалось, что штатному мотористу таракан заполз в ухо, и его оттуда пришлось доставать врачам. Тогда я услышал от сменщика о том, что тараканы не могут ползти назад, поэтому застревают в ушах. Каких только тараканов я там не увидел. Черных, коричневых, полосатых, маленьких, больших. Они были везде, от рубки до машинного отделения.
            Если днем по полу ходовой рубки не стесняясь ходили малочисленные полчища тараканов, и мы устраивали соревнования «у кого тапок бьёт насекомых кучнее», то ночью тараканы заполняли всё свободное пространство полов и стен кают. Спать было невозможно и страшно, потому что история про застрявшего в ухе таракана не давала успокоиться. Как только я выключал свет и ложился спать, то начинал ощущать ползающих по себе тварей, которые еще и кусались. И как только включал свет, то приходил в ужас от их кишения вокруг себя.
             Комсостав оправдывал такое количество паразитов на судне тем, что судно три года не ставили на зимний отстой, а избавиться от тараканов можно только поставив судно на холодный отстой.
            Работал я сутки через сутки, и, придя домой после смены, до вечера отсыпался. Правда, один раз отоспаться мне не удалось, так как, подходя к своему дому, я увидел дым, валивший из окон подъезда, и пожарные машины возле дома. Горела квартира на шестом этаже. У подъезда работали пожарные, и с козырька подъезда стекала вода, которой они тушили пожар.
У дома стояла соседка из квартиры напротив, которая сообщила, что у неё дома осталась маленькая дочка, и просила о помощи. Когда она увидела меня, она сказала: «Мы же на одном этаже, помоги мне подняться наверх, в квартиру».
             Я спросил: «Как?»
             Соседка предложила бежать по лестнице. Я снял футболку и намочил её под струёй воды, стекавшей с крыши. Потом мы вошли с ней в подъезд и увидели, что лестничный тракт задымлен. Я приложил смоченную футболку к носу и бегом стал подниматься по лестнице. За мной бежала соседка. На пятом этаже нам встретился пожарный со снятой маской изолирующего противогаза, который жадно глотал воздух из открытого окна.
             Мы продолжили подниматься в едком дыму ещё этажа два и добрались до двери квартиры соседки. Когда мы зашли в дверь, то обнаружили, что там нет задымления. Пожар был под квартирой соседки, и я вышел на балкон посмотреть, есть ли опасность перекидывания пламени на верхние этажи. На балконе было жарко, и от высокой температуры шифер, которым был облицован балкон, взрывался, разбрасывая осколки.
Я попросил соседку наполнить тазы и вёдра водой и начал заливать пол и шиферное ограждение балкона водой, охлаждая поверхность. Когда пожар был потушен, я зашёл в свою квартиру, в которой не оказалось ни задымления, ни повреждений.
             Когда с ремонта вернулся Окский, я сел на него рулевым-мотористом. Окский работал на Южном склоне. В районе Бронниц работал землесос на расширении габаритов судового хода, и мы грузились там песком. По Москве-реке мы поднимались в Братеево и там выгружались. Каких-то особенных событий в ту навигацию не было, шла спокойная работа без авралов. Работали мы три дня через три. На смену и со смены нас развозила вахтовка из Южного порта.
              В один из своих выходных со мной произошёл нехороший случай, когда я поздним вечером от Светы шёл домой. Я вышел на лестничную клетку, дверь в подъезде была открыта настежь, а за ней был виден мужчина. Я вышел из подъезда, и он попросил меня закурить. Я достал пачку «Беломорканала» и протянул ему папиросу. В этот момент боковым зрением я увидел, как из кустов ко мне стремительно бросились два силуэта. Инстинкт самосохранения толкал меня бежать, но только я бросил папиросу и сделал рывок, мужчина, просивший у меня закурить, схватил меня за руку и остановил. Подбежавшие два незнакомых мне мужчины повалили меня на землю и начали бить ногами.
После избиения я лежал на асфальте лицом вниз. В темноте подъехала какая-то машина и осветила меня фарами. Один из нападавших схватил меня за волосы и поднял мою голову над асфальтом. В глаза ударил свет фар, но отвернуться от света я не мог. Меня прижимали ногой к асфальту и держали заломанные за спиной руки. От машины подошёл какой-то человек и сказал: «Это не он».
          Державший меня за волосы мужчина толкнул мою голову к асфальту, и я ударился в него лицом. Потом эти люди меня отпустили, сели в машину и уехали. На следующий день от отца Светы я узнал, что их сосед, бизнесмен, задолжал рэкетирам денег и скрывается от них, а они его выслеживают по месту жительства. Вероятно, это он узнал от того соседа, который был должен денег рэкетирам.
           С появлением кооперативов в СССР появились рэкетиры - многочисленные преступные группировки, состоявшие из спортсменов, не признававших авторитетов, которых называли отморозками и беспредельщиками. В погоне за большими деньгами в условиях накопления первичного капитала они обкладывали данью первых бизнесменов.
           Когда я рассказал о случившемся своему знакомому Жорику, он сказал, что сейчас времена такие, что надо состоять в бригаде, иначе не продержаться. Он предложил мне ходить с ними в спортзал, где они отрабатывали удары и качались. Я сходил пару раз на их тренировку и показал там хорошие боксерские навыки. После этого один из моих новых знакомых, Димыч, сказал, что они меня будут привлекать на разборки.
           Один раз мы толпой на трех машинах съездили на разборки с какими-то тремя мужиками. Эти разборки мне не понравились из-за того, что они выглядели неправильно, с моей точки зрения. Разборки возникли ни о чем, просто один из членов так называемой бригады был подрезан машиной этих мужиков, и забил им стрелку. Мужчины, увидев толпу, подъехавшую на разборки, испугались, извинились и после того, как обиженный обматерил своих обидчиков, все разошлись. Я понимал, что при численном превосходстве легко доказывать свою правоту, и не считал это каким-то геройством.
           Потом мой напарник попросил его подменить на две недели, так как ему нужно было ехать на свадьбу домой, а после - в свадебное путешествие в Коктебель. Я согласился. Моя Света устроилась на работу на мясокомбинат, и работа оказалась для нее тяжелой. Домой она приходила уставшая и ложилась спать рано. Я решил, что как раз она привыкнет к своей новой работе, и, будучи уверенным в ней, уехал на теплоход работать.
             По возвращении я обратил внимание на то, что Света ведет себя так, как будто что-то скрывает. От близости она не отказывалась, но я почувствовал, что что-то изменилось в её отношении ко мне. Я стал допытываться до неё, что стряслось, и в шутку сказал:
           «Ну если у тебя кто-то появился, ты мне скажи, мне будет легче».
           Тогда Света призналась, что в моё отсутствие ей было скучно, и её пригласила на день рождения новая подружка с мясокомбината. Там она познакомилась с парнем, и у них произошла близость. Легче мне не стало. Я и до этого её ревновал из-за того, что она заигрывала с моими друзьями.
Однажды из-за ревности я даже подрался с товарищем. А тут - чистосердечное признание в измене. Я сидел с ней на своей кухне и недоумевал, почему все отношения с девушками, которые мне нравятся, заканчиваются тем, что меня бросают.
             В голове возник план разорвать этот замкнутый круг.
             Я сказал Свете:
             «Я сейчас уеду на теплоход. Вернусь через три дня. Приводи своего нового парня, будем знакомиться и решать этот любовный треугольник».
             Света начала искать повода, чтобы эта встреча не состоялась, тогда я открыл узкую створку кухонного окна, вылез через неё наружу, встал ногами на уклон отлива окна, лицом к стеклу, поставив руку правой ладонью на стекло. Потом я отпустил левой рукой импост  окна и приложил её ладонью к стеклу со стороны улицы.
            Я замер за стеклом, а в это время из кухни на меня смотрела Света - мой зритель, составляя произведение в стиле «перформанс».
           Так, стоя за стеклом окна на отливе последнего этажа многоэтажки, я сказал Свете:
           «Или ты организуешь эту встречу, или в следующий раз я соскользну вниз».
           Это был шантаж, но он имел действие. В следующие мои выходные Света привела ко мне домой своего нового любовника. Он работал с ней на мясокомбинате. Мы сели на кухне за столом, я стал пить пиво и расспрашивать молодого человека, какие намерения у него к Свете.
Молодой человек оказался откровенным и разговорчивым. Он поведал мне, что жениться на Свете не хочет, а хочет с ней только встречаться для секса. Тогда я спросил его:
          «Она тебе рассказала перед тем, как начать встречаться что у неё есть парень?»
          Молодой человек сказал: «Да, я знал. Но она тебе не жена и может делать, что считает нужным».
          Тогда я спросил: «А ты понимаешь, что я её люблю и собираюсь на ней жениться?»
          Ответом было: «Это твое дело, но решать всё равно ей».
          Я спросил Свету: «А кого из нас ты любишь и с кем хочешь остаться?»
          Она ответила так: «Я люблю и его, и тебя, и хочу остаться и с тобою, и с ним».
          Этот её ответ вывел меня из себя. Испытывая собственнические чувства к ней, я не представлял таких отношений, о которых она говорила. Но этот её ответ я запомню на всю жизнь. Суть её ответа мне станет ясна спустя пятнадцать лет, когда я, будучи женатым во второй раз, встречу женщину, которая станет моей любовницей. Тогда я не смогу отдать предпочтение ни одной из них.
          Я спросил у Светы: «А ты хочешь за меня замуж?»
          Света ответила отрицательно, и я ощутил, что все мои любовные неудачи возвращаются. Мне захотелось показать своё превосходство над соперником.
          Я взял кухонный нож и положил его перед молодым человеком, сказав:
          «Либо оставь её, либо этим ножом убей меня».
          Молодой человек не ожидал такого развития событий и испугался.
          Он ответил: «Нет, не буду».
          Я схватил его за грудки, подвёл к двери и выпроводил за дверь со словами:
          «Ешё раз узнаю, что ты с ней крутишься, ноги переломаю».
          Молодой человек исчез и больше не появлялся. У меня началась депрессия, связанная с тем, что я перестал быть уверенным в своей любимой.
Шло время.  Жорика какие-то ребята обидели в деревне под Подольском. Он собрал из тех, кто ходил в зал, четверых человек, и мы отправились отлавливать по деревне его обидчиков. Глядя на происходящее, я понял, что Жорик мстил им за нанесённую обиду нашими руками. Через неделю к дому подъехала иномарка, из которой вышли два человека, кинувшие Жорику предъяву: «Ты не по понятиям поступил, когда на нашей территории разборки устроил. Приезжай в субботу к деревне и привози с собою тех, кто с тобой был».
          Жора стал собирать людей на стрелку. Набралось восемь человек, болевших блатной романтикой, среди которых был Димыч. Димыч перед стрелкой привёз пистолет ТТ, показал одному из нас, что у пистолета ТТ нет предохранителя, и чтобы поставить пистолет на предохранительный взвод, нужно взвести курок, нажать на спусковой крючок и пальцем сопровождать курок до предохранительного положения.
          Мне он дал гранату РГД-5, сказал, что она наступательная, и, вытащив чеку, её нужно отбросить от себя в толпу как можно дальше. Я положил гранату в карман широких брюк. Так на двух машинах мы отправились на стрелку. На стрелке нас встречала толпа человек сорок. Мы подъехали к ним и вышли из машин. Из толпы вышли два человека и поинтересовались:
           «Кто от вас базарить будет?»
           Разговаривать вызвался Димыч. Он предложил сесть для разговора к себе в машину. Его оппонентами были люди, у которых за плечами были сроки. Димыч шепнул нам с Жориком, чтобы мы садились на заднее сиденье, а сам сел за руль. На переднее сиденье к нему подсел молодой невысокий парень в кожаной куртке, который вел себя как психопат, в разговоре переходя на крик и обвинения. К нам на заднее сидение подсел мужчина лет сорока в
 
кожанке и кепке восьмиклинке, который вёл себя в разговоре очень уравновешенно.
           Я сидел рядом с Жориком на заднем сиденье, держа руку в кармане с гранатой, у которой разжал усики чеки. После того как наши оппоненты кинули нам предъяву, а Юра высказал свои обиды, севшие к нам в машину, сказали, что мы поступили не по понятиям и должны ответить.
Димыч попытался перевести стрелки на того, кто обидел Жорика, но психопат с переднего сидения достал пистолет Макарова, снял предохранитель и передернул затвор. Через окошко затвора я видел, как патрон дослался в патронник.
           Психопат направил пистолет на Жорика и закричал:
           «Что, не хочешь по понятиям?! Я тебя тогда пристрелю!»
           В этот момент я сидел и вытаскивал пальцами чеку из запала гранаты, думая: если выстрелят в меня, я взорву всех.
           Но Димыч сказал:
           «У нас тоже есть аргументы. Пусть они вдвоем сами разбираются, что парней подпрягать?»
          Оппоненты сказали: «Жорик лось, а наш терпила, пусть он с нашим быком бьется».
          В завершение разборок Жорик дрался с мощным парнем и получил от него по полной. После этого дня и у меня, и у Жоры пропало желание еще ездить на разборки. Жорик вскоре женится и остепенится, Димыч пошёл служить в милицию, а я начал спиваться после расставания со Светой, которое происходило так.
         Света приходила с работы вечером около семи. Я позвонил ей домой, а её мама ответила:
         «Светы нет, она еще не пришла с работы, но предупреждала, что задержится с её новой подружкой Таней».
         Таня была той девушкой, которая позвала её на день рождения, когда она мне изменила. Я знал, что дорога от железнодорожной станции к её дому одна, и по-другому она не будет добираться домой. Чтобы проверить, с кем она будет возвращаться, нужно было выйти в нужное время на ту дорогу. Понимая, что с двумя девушками могут гулять два парня, я позвал с собой Жорика, если сам не смогу справиться с ними. На дороге к дому Светы мы встретили Таню и двух незнакомых парней.
           Я, приближаясь к ним, крикнул: «Кто со Светой сейчас гулял?»
           Один из парней вышел мне навстречу и сказал: «Ну я, а что?»
           Я сходу ударил его правым боковым в челюсть, от которого он упал и скатился в кювет.
           Второй парень шагнул ко мне, но я повернулся к нему и крикнул:
«Тоже хочешь?»
          Татьяна стояла и возмущенно что-то говорила, а парень, которого я ударил, вылезал из кювета и угрожал мне, что приедет с толпой друзей, и они меня отметелят.
         Я крикнул ему: «Вали, и не вздумай больше сюда приезжать».
         Потом я узнал, что сломал этому парню нос, и он хотел заявлять на меня в милицию. После этой драки я пошел домой к Свете, она открыла мне дверь, а я с порога избил её, обиженный на очередное её вранье и измену. После этого наши отношения со Светой продолжались еще некоторое время. Света вела себя со мною как жертва, послушно делая то, что я скажу. Её веселость пропала, и я не знал, как исправить ситуацию.
          В то же время я понимал, что люди не меняются, и могут быть другие измены, а я, управляемый своей ревностью, в следующий раз могу её искалечить и сесть. Я решил расстаться с ней, перестал ей звонить и искать с ней встречи.
          11 октября, в «Чёрный вторник», произошло обвальное падение рубля по отношению к доллару, а в редакции газеты «Московский комсомолец» произошёл взрыв. А моя очередная любовная неудача ввела меня в запой.
Я стал часто оставаться в студенческой общаге у Гены, где мы и выпивали. Напиваясь до кондиции, мы устраивали драки с Геной.
           Выглядело это так. Мы, сидя за круглым столиком в его комнате, допивали всё пиво. Минуты две сидели, глядя на пустые стаканы и трехлитровую банку. Потом один из нас вскакивал, опрокидывая стол, и, копируя фразу одноглазого ковбоя Мартина из фильма «Человек с бульвара капуцинов», произносил:
          «Настоящему мужчине всегда есть что сказать. Если, конечно, он — настоящий мужчина».
          После этого сцеплялись в драке и, не сильно дубася друг друга, катались по полу в коридоре. Со стороны это выглядело как пьяная драка. Так однажды нас застала комендант общежития и в шоке закричала:
         «Прекратите, я сейчас милицию вызову».
          Мы с Геной замерли, сцепившиеся на полу, потом посмотрели друг на друга, встали на ноги, и отряхивая я его, а он меня, заявили комендантше:
          «А мы ничего. Мы занимаемся».
          После этого вахтерша погнала меня из общаги, а следом за мною бежал Гена и кричал:
         «Подожди. Я сейчас бабок займу, пива купим».
          После этого случая вахтеры перестали меня пускать в общагу, и приходилось проникать в общежитие, используя разные ухищрения. Так однажды я купил две бутылки водки и шёл к Гене в общагу выпивать. Вахтерша, увидев меня, категорически отказалась меня пускать. Мы с Геной вышли из общаги, и думали, что делать дальше.
           У здания общаги стояла автовышка, в люльке которой работали маляры, красившие фасад. Фасад был уже наполовину покрашен, когда я крикнул малярам: «Эй, ребята, есть дело!»
          Водитель спустил маляров на землю, и я предложил им литр водки «Стопка», если они поднимут меня к окну на третьем этаже. Маляры согласились, и я оказался в комнате у Гены. Автовышка сразу после этого уехала и больше никогда не возвращалась. Общежитие осталось не докрашенным. Гена растиражировал эту историю среди студентов, и меня подкалывали за то, что из-за меня общага осталась не докрашенной. А в тот вечер, когда мы с Геной выходили из общаги, мы вызвали у вахтерши округление глаз, в которых читалось: «Ты как смог пройти мимо меня, сукин сын?»
           Той же осенью, по пьяни, я познакомился с Наташей. Она не была красавицей, но обладала великолепной фигурой, и главное - любила выпить. Я шел вразнос, и мы с Натальей занимались тем, что почти каждый день ходили по многочисленным друзьям и знакомым и выпивали с ними за их счет. Мы даже шутливо называли себя профессиональными гостями. Учебу я забросил и уже готовился идти служить срочную службу в армию.
           В декабре 1994 года президент Ельцин, не прислушиваясь к Совету Федерации, ввел войска в Чеченскую республику, после чего начался вооруженный конфликт. Я уже представлял себя участником этого конфликта, но декан сумела отрезвить мои мозги и заставить сдать хвосты после четвертого курса, заявив:
          «Учиться осталось один семестр, берись за голову».
          Сессия тогда была не сложной, и я ее быстро сдал. После этого мне предложили пойти на практику в пароходство Волготанкер, на суда загранплавания как специалисту, уже имеющему морской диплом и свидетельство по борьбе за живучесть судна. Я согласился. После заполнения анкет на меня начали оформлять паспорт моряка. В это время я даже как-то остепенился, перестал пить, и даже Наташа начала мне нравиться.  Мы стали жить у неё.
           А 1995 год в России начался с Первой чеченской войны. Отряды боевиков отражали наступление российской армии на Грозный. В январе началось восстановление Храма Христа Спасителя в Москве, и по Москве пронеслась серия взрывов.

                Глава 11

            С началом мая я получил на руки паспорт моряка, купил билеты на поезд и отправился в Самару в надежде привезти из загранки иномарку. Мы с сокурсником приехали в Самару на улицу Максима Горького и понесли свои направления на практику в пароходство «Волготанкер». Там нас направили в Балтийск на танкер «Волгонефть», стоявший там на ремонте в Судоремонтной гавани.
            Так как добираться в Калининград мы должны были на поезде, то в пароходстве нам дали судовую роль, по которой мы должны были пересекать Белорусскую и Литовскую границы. Мы вернулись в Москву и, побыв дома два дня, отправились на поезде в Калининград. Из Калининграда до Балтийска мы добирались на автобусе. После проверки пограничниками наших документов мы попали в Балтийск. Там мы прошли на завод в Судоремонтную гавань и попали на наш танкер.
             Первое, что меня поразило в Балтийске, — это огромное количество комаров, которые не кусались. Когда я открыл дверь своей каюты, я увидел целый рой комаров. «Входи, не бойся, они не кусают », - сказал старпом. Я вошел, убедился в их безобидности, но все равно первое время испытывал дискомфорт.
            Я начал работать в должности матроса второго класса. Ремонт нашей «Волгонефти» уже был закончен, и мы ждали, когда соберётся из отпусков команда. Делать нам было нечего, и я в начале июня попробовал купаться в Балтийском море у мола аванпорта. Но вода оказалась такой холодной, что желание принимать морские ванны пропало. Чиф,  узнав, что я работал в море, назначил меня боцманом, отправив штатного боцмана в отпуск на три месяца.
            Я тесно познакомился со старшим механиком и вторым механиком, которые не прочь были выпить.
            Я радовался, когда мы уходили из Балтийска, а то скоро бы меня все в лицо узнавать начали. На заводе почти все здоровались и с ехидной улыбочкой говорили: «Ну и хороши же вы вчера были». А куда там было деваться? На судне в каюте сидеть? Так это через два часа на стену полезешь. Вот и шли на берег, а на берегу, около самого причала, умные власти чипок поставили, который работал круглосуточно. Вот и ходили мы на берег до чипка и обратно. Посидишь в чипке часиков до трех ночи, оставишь там все деньги, и кто по-пластунски, кто на четвереньках на судно добираемся. Зато в городе никаких беспорядков и никаких пьяных матросов.  Тишь и благодать. Этот чипок для них как Кронштадт для Питера.
            Бывало, добирались до города. И там та же ситуация, только кабаков больше и обратно добираться труднее. Я однажды, пока до судна добрался, на военно-морской базе побывал, и военный патруль меня до завода провожал. Молодцы, ребята, довели! А могли бы и милиции сдать. Но то, что они до завода довели, — это еще не конец приключений. Я три раза по причалу проходил мимо своего судна и не узнавал его. После таких похождений больно вспомнить, что бывало утром. А утром выходили на ремонт с трясущимися руками и больной головой, а с берега такие же сварщики приходят. Что получается? «Дружеская встреча на Эльбе», и кто-то побежал в чипок.
           Капитан, непьющий, хотел было прикрыть это дело. Нам чем плод запретнее, тем он слаще. Мы приспособились через иллюминатор в каюте уходить и так же возвращаться. И продолжался этот праздник души целых две с половиной недели. Капитан — это вообще отдельный случай, такого еще поискать надо. Маленький, плюгавенький, жадный, на всех злой, всем недовольный и постоянно орущий. Зато не пьёт, и это он нам в пример ставит. Да если бы он таким не был, то ребята, может быть, и не пили.
Когда мы покидали Балтийск, у меня с утра болела голова после прощания с городом и знакомыми. Я отработал на аврале и затем отстоял свою вахту. После вахты я едва заснул, как меня разбудили на швартовые работы. И всё равно у меня было хорошее настроение, потому что закончилась пьянка, и я опять, четыре года спустя, выходил в море.
             В это время президенты России Ельцин и президент Украины Кучма подписали соглашение о разделе Черноморского флота. В России ввели «валютный коридор», и государство взяло на себя обязательство удерживать курс рубля к доллару. Начались залоговые аукционы.
            Первым рейсом «Волгонефть» пошла в Ярославль за нефтью. Выйдя из Балтийска, «Волгонефть» прошла Балтийским морем мимо острова Готланд и, повернув на восток, вошла в Финский залив. Весь переход от Балтийска до Санкт-Петербурга стояла солнечная погода. У приёмного буя, находящегося в десяти милях от острова Котлин, к «Волгонефти» подошло лоцманское судно, и мы приняли на борт лоцмана. Под лоцманской проводкой мы прошли морским каналом до рейда Лесного мола, где встали на якорь в ожидании проводки в разводку Санкт-Петербургских мостов.
            Увольнявшиеся на берег сели на подошедший служебно-разъездной катер «Константин» и отправились на набережную Лейтенанта Шмидта: кто за колпитом, а кто-то просто погулять и попить пиво. В те годы, когда разъездной катер проходил по Большой Неве, то с него можно было увидеть ошвартованный к берегу новый тяжелый атомный ракетный крейсер «Пётр Великий». После увольнения все возвращались на суда тем же катером.
             С наступлением ночи диспетчер формировал караван судов, и когда в районе двух часов ночи в соответствии с графиком мосты начинали разводиться, суда занимали установленные для них места в караване и начинали свой путь вверх по Неве, следуя от рейда Лесного мола по морскому каналу в корабельный фарватер Большой Невы.
            Так, следуя строем кильватерной колонны и соблюдая дистанцию, караван судов, идущих вверх по Неве, проходил Благовещенский, Дворцовый, Троицкий, Литейный, Большеохтинский, Александра Невского и Володарский мосты. В районе Большеохтинского моста встречался с караваном судов, идущих вниз. Движение могло начинаться с включением разрешительных огней светофоров на полностью разведённых пролетах Литейного, Большеохтинского мостов и моста Александра Невского.
             Караван судов, идущих вниз по Неве, формировался в районе Усть-Ижорского рейда напротив посёлка имени Свердлова, куда речники на моторках добирались в почтовое отделение позвонить по межгороду. Дальше, суда, идущие вверх, у истока Невы в районе Шлиссельбурга, миновав крепость Орешек, выходили в Ладожское озеро. А суда, идущие вниз по Неве, проходили на рейд Лесного мола.
             Наша «Волгонефть» пересекла Ладожское озеро от мыса Морьин Нос бухты Петрокрепость до мыса Габанов Свирской губы вдоль низменного песчаного, покрытого лесом берега. Белая ночь позволяла наблюдать природные красоты круглосуточно. Тогда, белой ночью во время дождя, я единственный раз в жизни видел лунную радугу. Полная луна только взошла над горизонтом, и на противоположной ей стороне на небе появилась тусклая белая полоса, а в её вершине оказалась звезда.
             Из Ладожского озера мы вошли в реку Свирь. Идя вверх по Свири, мы прошли город Лодейное Поле, город, вытянувшийся на семь километров вдоль левого берега реки. Здесь, в Лодейном Поле, была колыбель Балтийского флота, где царь Петр I заложил Олонецкую верфь.
             По реке Свирь, миновав два шлюза, мы попали в Онежское озеро. Так как озеро опасно сильными штормами и коварными течениями, вдоль южного берега от реки Свири до реки Вытегры прорыт Онежский судоходный канал для безопасного судоходства, но мы шли по большой воде, издали рассматривая низкие болотистые берега. По берегам Онежского озера разбросаны валуны, которые оставил ледник, двигавшийся на территории Карелии. Здесь, в ледниковый период, ледяные щиты высотой в три километра медленно ползли по поверхности земли, вырезая её ландшафт и унося за собой обломки горных пород и выступающих скал.
            Из Свирской губы мы пересекли Онежское озеро и устьем реки Вытегра вошли в Волго-Балтийский канал. Говорят, Москва - порт пяти морей: Белого, Балтийского, Чёрного, Азовского и Каспийского. Так вот, Волго-Балтийский канал открывает морские ворота в Белое и Балтийское моря. На севере Онежского озера, на берегу Повенецкого залива, начинает свой путь от поселка Повенец к Белому морю Беломорско-Балтийский канал с девятнадцатью шлюзами, построенный каналоармейцами БелБалтЛага. А на берегу Кондопожской губы, на мысе, впадающем в Чупа-губу, тогда еще стояла деревянная шатровая Успенская церковь  с колоннами-берегинями.
             Миновав шесть шлюзов Волго-Балтийского канала, мы прошли в Белое озеро. Волго-Балтийский канал запомнился мне поросшими глухими лесами берегами и изредка попадавшимися полуразрушенными деревянными домами с серыми от старости бревенчатыми стенами. А Белое озеро запомнилось комарами, укус которых, как удар электрического тока, проходил по всему телу, и идущим от воды легким белым сиянием, мерцающим и переливающимся после заката.
             Там, на Белом озере, мы расходились с «Метеором», шедшим из Липиного Бора в Белозерск. Липин Бор стал районным центром при строительстве Волго-Балтийского канала, после затопления районного центра Вашки. Потом эти скоростные линии речного транспорта канут в лету, а причал Липин Бор обмелеет так, что даже пляж рядом с ним будет мелким лягушатником.
             У входа в Шексну из Белого озера с борта судна я видел город Белозерск с земляным валом Белозерского кремля и возвышающимся над ним куполами Спасо-Преображенского  собора. В этом городе, согласно преданию, правил Синеус, один из двух братьев Рюрика. Раскопки кургана Синеуса всегда заканчивались затоплением места раскопа и гибелью тех, кто копал, что породило слухи о проклятии кургана. Потом, много лет спустя, в две тысячи девятнадцатом году, слухам о затоплениях найдется подтверждение, когда пробуренная в городе Белозерске скважина будет целый год затапливать город.
             Из Белого озера мы вошли в Шексну. Отсюда по каналу можно попасть в Сиверское озеро, где над водой вырастают стены и купола Кирилово-Белозерского монастыря и отражаются, как в зеркале, в водах озера. В этом монастыре скончался боярин Иван Иванович Хабаров - Симский, попавший в опалу к царю Ивану Грозному, приняв схиму под именем Иосафата.
С начала девятнадцатого века отсюда шёл водный путь в Белое море. Суда проходили Сиверское озеро под парусом, а потом конной тягой попадали по Северодвинскому каналу на реку Сухону, а далее по Северной Двине в Архангельск – город с нулевой верстой .  В Советском Союзе по этому водному пути Сухонским речным пароходством снабжались восточные районы Вологодской области.  Сухонское речное пароходство ликвидировали в последний год двадцатого века, и единственное, что будет напоминать о флоте в Вологде, — это дом, где останавливался Петр Первый, основатель Российского флота.
            Со времен Ивана Грозного вся торговля России с Англией и Голландией шла по Северной Двине через Холмогоры. Когда в конце восемнадцатого века Россия нуждалась в шкиперах для флота, в Холмогорах была создана Мореходная школа. Холмогоры были местом ссылки «Брауншвейгского семейства ». Когда архиерейская кафедра была перенесена в Архангельск, Холмогоры стали приходить в упадок. Архангельск со своей Новодвинской крепостью расположился в устье Северной Двины. Эта равнинная река с медленным течением несёт свои воды по прямому руслу в Белое море с мая по сентябрь, а в остальное время покрыта льдом. В СССР Северное государственное речное пароходство перевозило грузы в Северодвинском бассейне.
            Пройдя по Шексне седьмой шлюз Волго-Балтийского канала, мы вышли к Череповцу. В Череповце матрос выкинул с кормы содержимое бачка с пищевыми отходами, и множество кружащихся за кормой чаек спикировало в кильватерную струю в жажде пищи. Потом эти же чайки, как пикирующие бомбардировщики, атаковали нашу рубку, загадив стекла и палубу следами своего гуано. Из Череповца через Рыбинское водохранилище и Рыбинский шлюз по Волге мы спустились к Ярославлю.
          Я не мог осмотреть город Ярославль. Красивейший город русской провинции, с его величием древнерусских храмов и монастырей, очарованием зелёных бульваров и уютных улочек был для меня недоступен, так как мы грузились и уходили в плавание.
           На Ярославской перевалочной нефтебазе мы взяли нефть в Германию. Вернувшись в Санкт-Петербург, мы вышли в Балтийское море и попали в  сильнейший шторм. Этот шторм был страшнее того, что я пережил на Крайнем Севере в Восточно-Сибирском море. Здесь я стоял вахту у руля, и меня от болтанки постоянно мутило.
           Наша «Волгонефть» была построена в Болгарии по проекту 550А в 1976 году. Однопалубный двухвинтовой танкер, предназначенный для перевозки в морских условиях нефтепродуктов в любую погоду, способный выдерживать волны высотой до 3 метров и длиной до 40 метров при скорости ветра до 24 м/с. Изначально наш танкер не был рассчитан на такие условия, но его конструкцию усилили, наварив на палубу от бака до рубки два Т-образных элемента в виде балок продольной формы. Они должны были обеспечивать жёсткость наружной обшивки и настила палубы при продольном изгибе.
            Посудина длиной сто тридцать два метра, шириной почти семнадцать метров, с высотой борта пять с половиной метра, водоизмещением шесть с половиной тысяч тонн болталась на волнах как щепка. Когда корпус танкера поднимался на гребнях двух надвигавшихся друг за другом волн, я видел из рубки, как корпус судна прогибается к подошве волны. А когда нос танкера падал с гребня волны вниз, то палуба содрогалась, и я видел её колебания. В том шторме мы шли сутки, в итоге я слег от морской болезни.
            Отошел я только когда мы стояли в открытом море на траверсе города Киль и ожидали радиограмму с указанием порта назначения для груза. Мастер тогда устроил купание экипажу в открытом море, отыграв шлюпочную тревогу. Но вопреки ожиданиям экипажа, вместо Кильского канала мы пошли в Данию выгружаться в город Обенро. Там судовой агент обменял нам по курсу наши рубли на датские кроны в виде монет с дырочками, и мы сошли на берег осмотреть местные магазины.
             Мы шли вдоль берега моря и глазели на местные пляжи, где загорали нудисты. На родине мы такого не видели. За все время нашего шатания по городу с красивыми малоэтажными домами и черепичными крышами я увидел лишь одного пьяного. Но больше меня удивило то, что на пешеходных переходах водители останавливали автомобили, чтобы пропустить меня.
             До наступления сиесты мы посетили один магазин, в котором моторист Сергей увидел носки с нулевой ценой. Он подошел к продавцу и поинтересовался: «How much?» Ответ был: «Free». Тогда он схватил несколько пар носков и пошел мимо продавца, которая смотрела на него изумленными глазами. Потом бывалые моряки нам объяснили, что это одноразовые носки, предназначенные для примерки обуви, и их берут, когда мерят обувь.
           На обратном пути мы зашли в придорожное кафе быстрого питания. На стене висел щит с изображением блюд. Я ткнул пальцем в самый большой гамбургер и спросил на ломаном английском: «How much?» Продавец, датчанка, как ни странно, поняла меня и неожиданно произнесла не на датском, а на английском языке: «Twenty». Я достал четыре датские монеты номиналом в пять крон и протянул продавцу. Она положила на поднос пластиковые вилку, нож и тарелку, на которой лежал гамбургер. Я стоял озадаченный, так как не собирался садиться за столик, а хотел идти пить пиво с товарищами. Тогда, собрав все познания английских слов, какие у меня были, я сформулировал: «No. To way» . Продавец все равно поняла меня и переложила гамбургер в бумажную упаковку в виде коробочки с закрывающейся крышкой. Так датчанка и русский нашли общий язык.
             Я, довольный, пошел к ребятам, сидевшим на берегу моря и пившим пиво Heineken из зеленых стеклянных бутылок. Было солнечно и радостно, необъяснимо от чего. Все, увидев гамбургер, стали просить попробовать, но попробовать я дал его только поварихе, отломив половину. За этот мой поступок я два дня ел двойную порцию котлет на обед.
Но - нашлись завистники в виде второго штурмана, который высказал поварихе возмущение: «Почему у боцмана две котлеты?» Ему ехидненько подпел его дружок, третий штурман: «Кто е..ет, того и мясо». Повариха их осадила, сказав: «Я ему свою порцию отдаю, худею». А так, на судне были три человека с завышенным самомнением. Это второй штурман, третий штурман и четвертый механик. Они заканчивали Самарский речной техникум и жили в поселке Сухая Самарка. На должности судна загранплавания они попали из-за знакомства с мастером , поэтому заглядывали ему в рот. Мастер устроил дочку и дальнюю родственницу на лето в «загранзаплыв» матросами.  Они в принципе ничего не делали, а работали на судне пассажирами. Соответственно, то, что они не делали, делала остальная часть команды. Вот эта коалиция противостояла другой части команды.
          После Обенро мы взяли трансформаторное масло в Ярославле и встали на линию Ярославль-Порвоо. Порвоо - небольшой город в Финляндии, в полста километрах от Хельсинки. Из Питера в Порвоо мы попадали, не выходя из Маркизовой лужи . В Порвоо мы выгружались на причале нефтеперерабатывающего завода. Окрестные пейзажи составляли камни и хвойный лес. У побережья было множество чаек, уток и лебедей. До города Порвоо от нефтяного причала было далеко, и мы прогуливались, наслаждаясь видами холодного северного горизонта, обрывистых скал и поросших мхом камней на побережье.
             Там третий штурман встретил финских рабочих и, решив составить конкуренцию государственной монополии на продажу алкогольных напитков в Финляндии, договорился с финном, что следующий рейс привезет водку по цене сто марок, при её стоимости в Финляндии сто восемьдесят марок. В Питере литровая бутылка Кремлёвской водки стоила четыре доллара за литр. При обмене марок на доллары за один доллар давали четыре марки. Чистой прибыли должно было получаться восемьдесят шесть марок. Сначала их компания хотела сделать это тайком, но четвертый механик проболтался, и вся команда захотела участвовать. В Санкт-Петербурге все, кроме мастера и чифа, купили по пять литровых бутылок водки на продажу.
            На танкер взяли двух блатных практикантов-близнецов, детей богатого папы. Их закрепили за мной, и они ходили везде со мной как шнурок и ботинок. Ребята они были неплохие, даже любознательные, и я смотрел сквозь пальцы, как они из моей каюты устроили комнату для посиделок. У меня была отдельная каюта, в которой стоял двухкассетный магнитофон, купленный в Питере. В ней практиканты собирали повариху, мотористов и матросов послушать музыку. Засиживались они допоздна, и так как я ночью стоял собачью вахту, то часто выгонял их из своей каюты, когда приходил в неё ложиться спать.
            Однажды я пришел в каюту и обнаружил там спящую на моей койке повариху. Я знал, что повариха была родом из Анапы и вроде у неё был парень. Я пошевелил её за плечо и сказал:
           «Ира, иди спать к себе».
            Ира сквозь сон невнятно буркнула: «Ложись рядом».
            За всю навигацию я с Натальей общался два раза по телефону. Один раз, когда заказывал междугородний телефонный звонок в поселке имени Свердлова под Питером. Второй раз второй штурман подсмотрел телефон Натальи в моей записной книжке и сделал мне гадость тем, что без моего ведома, но за мои деньги, заказал начальнику радиостанции телефонный звонок с судна. Тогда я отдал за звонок половину зарплаты, а он оправдался тем, что это был сюрприз. Особой привязанности к Наталье я не испытывал, да и не думал, что она, с постоянными пьянками, по мне очень страдает, пока меня нет дома.
           Я лёг рядом с поварихой и закинул на неё руку. Она слегка покрутилась и прижалась ко мне спиной. От такого развития событий началась лёгкая прелюдия, перешедшая в фугу, в которой заданная композитором музыкальная тема стонов поварихи последовательно повторялась в разных тональностях. После нашего совместного музицирования на моей койке Ирина пошла к себе в каюту, а я уснул.
           Растолкал меня третий штурман и спросил:
          «Где повариха, завтрак не готов?»
           Я сказал: «А я причём?»
          «Её каюта закрыта, стучим - она не открывает, практиканты говорят, она у тебя в каюте вечером осталась», - произнёс третий штурман.
           Я встал и пошёл к каюте поварихи. Она была закрыта, и на стук никто не реагировал. Я поднялся на палубу и посмотрел вниз на борт. Иллюминатор её каюты был открыт. Тогда я зашёл в прачечную и вылез через иллюминатор на привальный брус, по которому, прижимаясь к борту, аккуратно прошёл до её иллюминатора.
           Судно полным ходом шло по реке, на водной глади которой в бликах солнечных зайчиков отражалось небо. А на берегу проплывали картины городской жизни проснувшегося незнакомого мне города.
           Через иллюминатор я влез в каюту поварихи.  Она спала на своей кровати. Я растолкал её и спросил: «Ты чего завтрак не приготовила? Народ в панике». Она неохотно поднялась и стала одеваться на работу, а я вышел из её каюты и отправился спать. Больше вместе с поварихой мы спать не ложились, а потом она стала появляться в каюте у третьего штурмана и перестала со мной общаться.
            Вскоре «Волгонефть» отправили в Самару по официальной версии на ремонт, а в реальности мастеру надо было передать на берег жене вязаные коврики на продажу, которые он вёз на судне в большом количестве.
            В месте, где река Самара впадает в Волгу, в протоке Сухая Самарка находилась Ремонтно-эксплуатационная база нефтефлота. Мы зашли в протоку Сухая Самарка и встали на стоянку. Наступила осень, и я начал списываться с судна, чтобы вернуться домой в Москву и продолжить учёбу.
             На смену мне приехал боцман из Анапы, который не раз работал уже на судах пароходства Волготанкер и был завсегдатаем в Самаре.
Наше знакомство мы отметили распитием бутылки водки, а потом его потянуло в Самару на Хлебную площадь, где жила его знакомая. Мы зашли в двери на первом этаже двухэтажного деревянного дома. Деревянная лестница вела на второй этаж, где располагалась только одна квартира. Полы в квартире были деревянными и скрипучими, обстановка старая и обветшалая. Там, с его знакомыми женщинами, мы продолжили отмечать наше знакомство.
              Далее мы переехали в поселок Сухая Самарка, где пошли на квартиру к его товарищу. Товарищ оказался в плавании, но нас встретила его жена со своею сестрой. Совместное распитие спиртных напитков толкнуло женщину на измену мужу. После суточного загула мы вернулись на судно. Я быстро собрал свои вещи и отправился на вокзал, где купил билет и сел на поезд до Москвы, в котором отходил от беспробудного пьянства.

Глава 12

             Из Самары я вернулся с новым двухкассетным магнитофоном и ста долларами. Привычка пить так вошла в мою жизнь, что всю оставшуюся осень, зиму и половину весны была сплошная пьянка или с Наташей, или в общаге с друзьями. Жили мы с Наташей, а так как занятия в институте я пропускал, то помогал ей разносить почту и рекламную газету «Тема», за которую хорошо платили. Деньги на водку мы с друзьями зарабатывали тем, что ездили работать грузчиками на переезды и разгрузку различных грузов.
             1996 год в России начался с вооружённого нападения чеченских боевиков на Кизляр, а в апреле в ходе спецоперации российских спецслужб был убит Джохар Дудаев.
              Хотя я получил тему дипломного проекта зимой, до конца апреля я к нему даже не приступал, так же, как и мои друзья. К концу апреля, получив разнос от декана, я пошёл к своему руководителю узнать, какие чертежи я должен представить на защиту дипломного проекта.
             Профессор встретил меня недружественно и спросил:
             «А где вы были всё это время? Вы не успеете подготовить к сдаче дипломный проект».
             Но несмотря на его недружелюбность, он дал мне перечень вопросов, какие я должен был отразить в дипломной работе, список из десяти сложных чертежей и брошюру по «булевой алгебре», на основе которой я должен был создать схему диагностики системы автоматического управления дизель-генератором.
              Я взял ватманы и на майские праздники сел чертить десять чертежей. К десятому мая чертежи были готовы, и я показал их своему руководителю. Профессор посмотрел на меня и удивился моей работоспособности. Через две недели дипломная работа была уже готова и одобрена профессором, после чего он предложил мне поступить в аспирантуру и начать работать в институте на кафедре.
            Понимая, что аспирантура даёт отсрочку от службы в армии, я согласился. Дипломный проект я защитил через месяц на отлично.  А тогда, когда до защиты дипломного проекта оставался месяц, оказалось, что у Гены и Сергея дипломные работы не готовы. Сергей связался с религиозной сектой, поэтому даже слушать не хотел об учебе. В итоге он не защитил диплом и пересдавал его уже через год, когда его мозги встали на место после Свидетелей Иеговы.
             А Гену мы с Антоном вытащили на сдачу диплома.
            За месяц до сдачи он взял у своего руководителя вопросы, которые надо было отразить в дипломе, а я чертил ему чертежи, Антон делал расчёты, Гена писал пояснительную записку, а также бегал за пивом, чтобы нам было не скучно ему помогать. Гена сетовал на то, что сама пояснительная записка может уместиться на десяти листах, а написать нужно сорок листов, поэтому он в её тексте лил воду, как только мог. Встал вопрос о том, будет ли кто читать эту пояснительную записку, стали спорить. Тогда в середине двадцатой страницы Гена написал: «Тому, кто дочитает до этого места, я поставлю бутылку коньяка». Эту запись никто не нашёл, и после сдачи он сдал свою дипломную работу в архив вместе с этой записью.
             Если у читателя сложилось мнение, что учеба в институте всем легко давалась, то это не так. Учеба в институте не была в те времена лёгкой, но она была бесплатной. Учились по советской программе, которая предусматривала строгие экзамены, большой объём знаний, требовательных преподавателей.  Недаром появились разные поговорки. Сдал сопромат - можешь жениться. Про предмет «Теория машин и механизмов и детали машин» (ТММ и ДМ) студенты говорили: «Тут моя могила и друга моего». «Чем больше студент знает, тем меньше понимает, зачем он это знает». «Лучше окончить институт с красным лицом и синим дипломом, чем наоборот». Стипендию тогда студенты не получали, поэтому приходилось подрабатывать, и многие бросали институт, начав работать. Так из двух групп нашего потока судомехаников, которые на первом курсе были численностью по сорок человек, выпустились шесть человек в нашей группе и двенадцать человек в другой.
           В июле прошёл второй тур выборов президента России, в ходе которого Борис Ельцин выиграл у Геннадия Зюганова и был переизбран на второй срок.  31 августа в Хасавюрте были подписаны соглашения, итогом которых стало прекращение военных действий и вывод федеральных войск из Чечни, а вопрос о статусе территории был отложен до 31 декабря 2001 года.
           Поступив в аспирантуру, я стал работать на кафедре: заведующим лабораторией (по штату) и преподавателем (на половину ставки). Я стал получать аспирантскую стипендию, зарплату заведующего лабораторией и половину ставки преподавателя. Всех этих денег мне хватало только на проезд до работы и обратно, и на папиросы на месяц. Кормился я тогда за счёт родителей, потому что отец, мечтая, что сын защитит кандидатскую диссертацию, обещал меня прокормить и велел учиться.
           В те годы очень помогал огород на даче, который приносил картошку, капусту, морковь, свёклу, огурцы, помидоры и кабачки. Отец даже приобрел мотоблок «Нева», которым я вспахивал все двадцать пять соток. Когда я поступил в аспирантуру, у меня появилось желание начать новую жизнь без пьянок. Но этому не суждено было сбыться.
          Хотя с Натальей мы были не были расписаны, она хотела детей, но забеременеть не могла. Что бы она ни делала, как бы ни лечилась, у неё это не получалось. Кто-то ей подсказал, что проблемы, возможно, во мне, поэтому она не может забеременеть. Я даже ездил сдавать спермограмму. Спермограмма показала, что у меня олигоспермия , и я стал объектом её нападок. Она хотела, чтобы я начал лечиться, а я, честно говоря, сам не хотел заводить с ней детей, потому что понимал, что с нашими пьянками дети не будут счастливыми.
           В то время я предложил ей расстаться, но она отвергла моё предложение. Я всячески провоцировал её на окончательное расставание. Так однажды мы с Натальей были у Сергея в гостях и выпивали с ним на улице за столиком во дворе. К нам присоединились две его знакомые девушки, которые были моложе нас. Время было вечернее, Наталье надо было утром на работу, и она звала меня ехать домой, а у меня был отпуск, и я, желая спровоцировать ссору, сказал ей: «Тебе надо - ты и поезжай». Она психанула и поехала домой. Я, Сергей и его знакомые остались за столом.
           Вскоре Сергей и одна его знакомая ушли, а я остался с девушкой, имя которой даже не знал. Она не хотела идти домой, потому что поссорилась с мужем. Вскоре хмель толкнул нас на поцелуи, и мы ощутили страсть друг к другу. Она была на всё согласна, оставался вопрос, где. Этот вопрос мы решили, зайдя в подъезд и поднявшись на последний этаж. В доме переходы между этажами имели выход на открытую лоджию с глухим простенком. Это место и стало нашим приютом.
              Мы вышли на лоджию в предрассветные часы, когда темнота рассеивалась мягким светом солнечных лучей, отражённых от атмосферы Земли. И в этом минимальном контрасте между светом и тенью на лоджии над ещё спящим городом мы страстно обнимали и ласкали друг друга. Моя  джинсовка, брошенная на полу лоджии, стала нашим любовным ложем. Но чем ближе был момент восхода, и чем ярче лучи освещали пространство, тем сильнее были конвульсии её живота. После того как мы испытали высшее наслаждение и начали одеваться, мы непрестанно касались друг друга поцелуями и легкими прикосновениями рук.
            Пережитые яркие эмоции порождали в нас нежность, и мы, обнявшись, шли по утреннему городу, пока она не сказала:
            «Я пришла».
            «Куда ты сейчас?», спросил я.
             Она сказала: «Домой, от мужа люлей получать», и отдав мне мою джинсовку, накинутую на её плечи, вошла в подъезд.
            Странно, но после этого у меня больше не возникло желания с ней встретиться. Когда я дошёл до станции, электрички еще не ходили, и я пешком пошёл по железной дороге из Бирюлёво в Подмосковье. До города я добрался через часа два и пошел к Наталье домой. Когда я зашел к ней в комнату, она спала, но шум моих шагов разбудил её, и она открыла глаза.
            Посмотрев на часы, она спросила из-под одеяла:
            «Где ты был так долго?»
            Я, ожидая истерики и скандала, после которого мы расстанемся, сказал:
            «На балконе всю ночь трахался».
            Наталья сказала: «Ладно придумывать, ложись спать».
            Я представить себе не мог, что весь мой хитроумный план разрыва отношений рухнет из-за того, что она не поверит мне, когда я скажу ей правду. Любви к ней у меня не было. Она это знала, и поскольку ни совместных детей, ни других предлогов удерживать меня у неё не было, она начала спаивать меня, чтобы удержать, что ей впоследствии удалось.
             В то время погиб отец Натальи. Он был запойным пьяницей, любившим поскандалить дома с женой. В последний день его жизни он, щекоча супруге нервы, вылез на балконе за ограждение и стал пугать её, что бросится вниз. Она позвала нас в комнату, и когда мы вошли, он свесился вниз, держась за перила балкона. Но видно, сил у него не хватило, и он отпустил руки. Когда я выбежал следом на балкон, то увидел, что он, падая с восьмого этажа, ударился о верхушку рябины и, изменив направление, упал на асфальт.
            Я побежал вниз. Его тело лежало неподвижно на асфальте, он не дышал. Я повернул его на спину и хотел сделать искусственное дыхание, надавив на грудную клетку, но она оказалась такой мягкой, как мешок с костями. Тогда я открыл ему рот и попытался вдохнуть воздух через рот, но мой рот наполнился кровью, которая вышла из его глотки. Я встал, еще раз пощупал его пульс, и мне даже показалось, что он есть.
               Я толкнул его и беспомощно произнес:
               «Живи, сука».
               Но его тело лежало в неестественной позе, не подавая признаков жизни. Потом судмедэкспертиза покажет, что смерть у него наступила быстро, от разрыва аорты - вся кровь вытекла моментально в полость тела.
              Вслед за этим моя работа на кафедре пошла не тем руслом. В лаборатории готовился новый учебный стенд, демонстрировавший работу дизель-генератора под нагрузкой. Для его создания нужен был судовой главный распределительный щит. Профессор предложил мне съездить в РЭБ флота Московского района гидросооружений и судоходства к линейному электромеханику, у которого, по его сведениям, был списанный ГРЩ. Он хотел, чтобы я узнал, на каких условиях он готов передать этот щит Институту. Я приехал к десятому шлюзу канала им. Москвы, где меня встретил линейный электромеханик, который оказался старичком. Он показал мне ГРЩ, а я спросил его:
             «За что отдашь?»
             Линейный электромеханик щелкнул себя по горлу пальцами правой руки. Я его понял и спросил:
            «А как забрать?»
             Линейный электромеханик сказал:
            «Завтра Путейский теплоход на Меловой причал пойдет, они его там выкинут, ну а как ты его дальше повезёшь - твое дело».
            Я нашел в кабинетах Гидростроя телефон и позвонил профессору. Я объяснил, что для того, чтобы нам передали ГРЩ, нужна бутылка коньяка. Профессор закряхтел в трубку и сказал: «Ну ты порешай с ним, если что, коньяк у меня есть». Я сходил в магазин, купил коньяк и принес линейному электромеханику. Старик поставил на стол два губастых стакана,  мы сели за стол и распили с ним бутылку коньяка. На следующий день утром я подошел к профессору и сказал, что ГРЩ привезут на Меловой причал, и мне нужно выделить от института машину, чтобы я его привез в лабораторный корпус.
             Профессор замычал что-то непонятное, потом сделал мне замечание, что от меня пахнет перегаром, и сказал, что машину мне не выделит. Я вышел от профессора, наконец поняв всю разницу теории и практики. Теоретический гений профессора был уверен в том, что для получения результата не требуется никаких действий, и ГРЩ переместится под действием волшебной силы второго закона Ньютона. А практика говорила, что необходимо совершить определенные действия для получения результата.
            Я должен был вести урок первой пары у студентов, уже побывавших на плавательной практике. С некоторыми из них я пересекался, работая в Московском речном пароходстве. Я объяснил им, что от Мелового причала на руках нужно дотащить ГРЩ, и кто поможет, получит зачет автоматом. Вызвались все двадцать человек, и тяжелый громоздкий ГРЩ, словно пушинка, был поднят толпою студентов и «мухой» доставлен на место установки. Потом студенты часто спрашивали у меня, не нужно ли мне перенести еще что-нибудь.
           Одна беда: когда студенты несли щит по коридору в машинный зал, нас увидел профессор. Он не преминул сделать мне выговор по поводу того, что вместо занятий мои студенты таскают всякую ерунду. Я испытал обиду от того, что всю доставку организовал сам, да еще и купил коньяк за свои деньги. И с обиды я высказал это профессору. Профессор позвал меня в кабинет и дал мне бутылку коньяка.
           «Возьмите, отдадите тому, кому нужно», — сказал он, и я, взяв бутылку, отправился к линейному электромеханику похмеляться.
            Когда я работал на кафедре, то аспиранты часто оставались после окончания занятий и выпивали, сидя до позднего вечера. Все аспиранты проводили занятия и принимали зачеты у студентов. Студенты часто одаривали их спиртным за снисходительность при сдаче зачетов. Понимая, что большинство студентов прогуливает и не учится, а вместо этого работает, чтобы не голодать, мы были к ним снисходительны. А потом, поступив в аспирантуру и став преподавателями, мы еще не оторвались от всей студенческой массы. Вчера мы вместе работали на одном теплоходе или выпивали в общаге, а сегодня они приходили сдавать тебе зачеты.
           Нередко такие зачеты заканчивались тем, что студенты приносили в аудиторию сумку со спиртным, дверь закрывалась изнутри и начинался зачет в форме застолья. Иногда застолья были с песнями, тогда это доходило до профессора, и он вызывал меня разбираться, что там происходит. Все это способствовало тому, что я продолжал спиваться, а потом начал прогуливать работу после бурных пьянок накануне.
            В ноябре произошел взрыв дома в Каспийске, а в декабре - взрыв в вагоне Санкт-петербургского метрополитена.
            Отношения с Натальей становились более неприязненными, и я все больше задумывался о расставании с ней, желая найти другую женщину. В то время на кафедре появилась новая секретарша, с которой я пытался заигрывать, но мое постоянное пьяное состояние останавливало меня. Я начал терять уверенность в себе.
           Мой внутренний голос говорил:
           «От тебя несет алкоголем, какая культурная девушка захочет с тобой отношений».
           Но тяга к алкоголю была сильнее, и я продолжал пить.
           Пропивая всю зарплату до копейки, я ездил в электричке без билета. Самый нежелательный момент для зайца — это встреча с контролерами. Но когда ты пьян, море по колено. И чтобы не пересекаться с контролерами, я убегал от них, перебегая из вагона в вагон, а когда они шли с разных концов, я научился вылезать на крышу электрички.
           Выглядело это так. Я выходил на переходную площадку между вагонами, рукой раздвигал резиновые суфле  между вагонов электрички, потом протискивался между баллонами межвагонной резины и выбирался на улицу между вагонами. Важно было не быть зажатым между баллонами, а для этого нужно было выбирать момент, когда поезд трогался, набирал скорость или ехал равномерно. Потом, цепляясь пальцами рук за водосточный карниз крыши вагона, я вылезал на крышу и ехал, держась за гофры на крыше электропоезда, стараясь не приподниматься высоко, чтобы не коснуться проводов контактной сети.
           Я делал это еще задолго до того, как появились зацеперы. Меня захватывал этот процесс тем, что ты боишься, но, преодолевая свой страх, лезешь на крышу на полном ходу поезда. Ты лезешь пьяный и без страховки, которой пользуются каскадеры в кино. Твой трюк и твою смелость никто не увидит и не оценит. Для меня это было некоторым самоутверждением.
Я пил после работы допоздна в лаборатории, потому что не хотелось идти к Наталье домой. К тому моменту мне уже не хотелось с ней общаться. Домой возвращаться я тоже не хотел, потому что родители будут промывать мозги по поводу моего беспробудного пьянства. Когда была возможность, я ночевал в лаборатории или в общежитии у друзей.
           Зимой, когда такой возможности не было, я шел на учебный теплоход, стоявший на холодном отстое, заходил в каюту, включал бытовой электрообогреватель и, укутываясь во что только можно, спал в заснеженном царстве, скованном льдом зимней реки. За окном шумел ветер, в каюте был холод такой, что изо рта шел пар. Но мне было комфортно из-за ощущения свободы и покоя, когда никого нет вокруг и никто не учит тебя, как правильно жить.
            Когда мне запретили спать на учебном теплоходе, чтобы не идти домой и не замерзнуть на морозе, я шел навстречу милицейской машине, и меня принимали в вытрезвитель. В городском вытрезвителе меня даже знали. Там работал мой студент-заочник, поэтому с его легкой руки меня там называли профессором. У меня была любимая койка у стены. Порой доходило до комичных случаев.
           Так однажды меня привезли в вытрезвитель, раздели и завели в спальню. Там в два ряда стояли пустые койки, и только у стены на моей любимой койке спал такой же, как и я, алкаш. Зашедший со мной милиционер сказал:
          «Выбирай койку».
           Я повернулся к двери и сделал шаг на выход. Милиционер, останавливая, схватил меня за плечо:
          «Куда?!»
          Я повернулся к нему и обиженно сказал: «Моя койка сегодня занята».
             Милиционер, толкая меня в спину, подвел к единственной занятой во всей спальне койке, ткнул рукой в бок лежавшего на ней алкаша, и когда тот недовольный повернул голову к милиционеру, сказал:
           «Слезай! Это койка профессора, он здесь спать будет».
            Курьезные моменты случались и на пьянках в институте.
            Так на празднование юбилея института напились все - и преподаватели, и приехавшие на праздник выпускники. Разогреваться начали еще во время официальной части в актовом зале, потом все разошлись по своим отделениям и там уже началась пьяная вакханалия с танцами. В этой стихийной пьянке любимчик профессора так напился, что, танцуя с какой-то выпускницей прошлых лет, отрубился и упал на неё сверху. Он был здоровой комплекции, и женщина лежала под ним и кричала:
             «Снимите его».
              Мы с еще одним аспирантом его подняли и отнесли в пустой кабинет профессора, положив его любимчика ему на стол. Задумка была в том, чтобы профессор нашел утром на столе своего пьяного в хлам любимчика-аспиранта.
Отношения с профессором у меня были напряженные не только потому, что я нарушал трудовую дисциплину. Основное было то, что я не понимал, что он от меня хочет, а объяснять профессор не умел. В модном тогда стремлении к информатизации образовательного процесса он хотел, чтобы я подготовил практические работы на ПЭВМ, при этом на кафедре было только два компьютера с минимальными характеристиками аппаратного и программного обеспечения, необходимыми для оптимальной работы системы при проведении таких практических работ. Один из них был у аспиранта, которому нужно было вот-вот защищаться, второй стоял у профессора на столе в качестве мебели, так как последний не разбирался ни в компьютерах, ни в программировании.
              При проведении практических работ требовалось математически обрабатывать большое количество данных, а компьютеры, которые были в соседнем с моей лабораторией компьютерном классе, не тянули программу, написанную мною для выполнения вычислений, из-за нехватки оперативной памяти. В моей же лаборатории, вдоль всей стены, стояла аналоговая вычислительная машина (АВМ) МН-18, которая морально устарела и не выдерживала конкуренции с ЭВМ. Еще в мою лабораторию, с формулировкой «чтобы не мешалась», перенесли две машины «Электроника МС 0511». Вот на этом металлоломе из прошлого я, по его мнению, должен был работать. Но каков поп, таков и приход. Объяснять, почему это было невозможно сделать, я ему не стал, поэтому просто махнул рукой на эту работу.
              С 1992 года Россия переходила от советской системы к рыночной экономике и демократии, и адаптируя образование к новым условиям. Все образовательные учреждения меняли программы обучения. Институт готовился к государственной аккредитации, и менял программы обучения по специальностям. В результате изменения программ обучения часы по предметам сократились, так что вместо 300 часов по автоматике у меня стало 100 часов, из которых 10 часов - лабораторные и практические работы. Мы тогда шутили, что за это время студент может запомнить только цвет обложки учебника.
              В марте 1997 года в России состоялась Всероссийская акция протеста, организованная профсоюзами при поддержке КПРФ с требованиями выплаты заработной платы и решения других социальных проблем.  А в мае Борис Ельцин и Аслан Масхадов в Москве подписали «Договор о мире и принципах взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой Ичкерия».  В июне произошел взрыв в скором поезде «Юность» Москва — Петербург.  В октябре в Буйнакске взорвано офицерское общежитие.  В декабре в Баренцевом море началось уничтожение баллистических ракет морского базирования.
             Я изначально понимал, что профессору я нужен как преподаватель и заведующий лабораторией на мизерной зарплате, на которую никто не шел. Моё обучение в аспирантуре он считал приманкой, играющей на моих амбициях. Мне аспирантура была нужна для получения отсрочки от армии, и я первое время подыгрывал ему. Тема моей диссертации «Газодизельное оборудование для судов типа Москва» уже не представляла научной проблемы и не отличалась актуальностью, так как серийный выпуск газодизельных машин, работавших на смеси жидкого топлива и газа, начался на КАМАЗе еще в 1986 году.
             Но профессор хотел представить это как прикладную научно-исследовательскую работу и получить от Правительства Москвы деньги на её проведение. Правда, когда небольшую сумму Москва выделила на проведение НИР, он категорически отказывался давать деньги на приобретение и монтаж газового оборудования, сетуя на высокую стоимость работ. Даже пытался добиться от меня, чтобы я нашел ему тех, кто сделает работу «как с ГРЩ», за бутылку. Понимая, что диссертацию мне по этой теме не защитить, я просто уже посылал его матом.
             Это привело к смене научного руководителя, темы диссертации и переводу на заочное обучение в аспирантуре. Это дало мне возможность устроиться на работу и дождаться окончания моего призывного возраста. Но это не привело к тому, что я окончил аспирантуру и защитил диссертацию.

Глава 13

           Сразу с получением военного билета в двадцать семь лет я бросил аспирантуру. А пока я числился на заочном отделении аспирантуры, я устроился работать на стройку электриком. По сравнению с зарплатой в аспирантуре, на стройке я стал получать огромные деньги. Зарплата на новой работе у меня была два с половиной миллиона рублей, по сравнению с пятьюстами тысячами рублей, которые я получал в институте.
            До деноминации 1998 года средняя зарплата равнялась примерно 900  тысяч рублей. Но на эти деньги мало что можно было купить. В ходе денежной реформы в Российской Федерации производился обмен денежных знаков. Один новый рубль менялся на тысячу старых рублей.  Но по прошествии полугода работы на стройке я накопил порядочную сумму, которая лежала в шкафчике дома у Натальи, так как жил тогда я у неё.  Однажды я лишился всей этой суммы.
            Наталья без моего ведома купила подержанную машину и оформила её на себя. Это было новым поводом начать выпивать после работы, потом в обед на работе, потом во время работы. Потом мы поехали с Натальей на Покровский рынок за новой резиной на машину, а возвращаясь, мы с ней сильно поругались. Наталья была за рулем, и я попросил её остановить машину, чтобы выйти. Она начала оскорблять меня и решила, что я должен ехать с ней до дома.
           Подавление ею моей воли глубоко задело меня, я приоткрыл дверь и настоял:
          «Останавливай».
           Она закричала: «А если не остановлю, что? Прыгнешь?», —
           и продолжала ехать на скорости примерно шестьдесят километров. Я открыл дверь шире, повернулся ногами к дверце, поставил их на порожек и, выставив правую ногу вперед, сильно толкнулся левой ногой. В прыжке за мою левую ногу зацепился ремень безопасности, и потянул меня вслед за двигавшейся машиной. Приземляясь на землю, я ощутил удар телом о землю, меня затащило под машину, и заднее колесо наехало на мою голову.
            От острого камня на асфальте я почувствовал нестерпимую тупую боль слева на затылке и потерял сознание. Пока я был без сознания, я видел видение. Я, как будто взлетая вверх, поднимаюсь над дорогой, на обочине которой стоит машина, рядом с которой лежит моё тело. К машине подъезжает скорая, и сознание опять проваливается в темноту. В этой полной темноте я слышу лишь отдаленный шум работы мотора автомобиля, такой же звук, как и в детстве в Морозовской больнице, когда мне проводили пункцию и в полость абсцесса заводили дренажную трубку. Я очнулся и открыл глаза от ощущения сильного озноба. Я лежал на каталке голый на оранжевой клеёнчатой пеленке. Рядом стояла медсестра, которой я сказал, что мне холодно, и попросил накрыть меня.
            Медсестра отказала мне:
            «Лежи так, сейчас в операционную поедешь».
             Голова сильно гудела. Я приподнялся и попытался вытащить из-под себя клеенчатую пеленку, на которой лежал, чтобы ею укрыться. Но медицинская сестра заорала на меня и не дала мне этого сделать. В операционной мне обрили часть затылка, и доктор поинтересовался, выпивал ли я последние сутки. Я ответил, что выпивал.
             Доктор сказал: «Тогда буду шить на живую».
            Он оттянул острой иглой кожу на затылке, и я застонал от боли. Доктор сказал:
           «Терпи, еще три шва надо наложить».
           Я спросил у доктора: «Доктор, как голова пробита? До мозгов?».
           Доктор дал исчерпывающий ответ: «Мозгов я не вижу».
           Меня положили в больницу, и уже к вечеру я из больницы ушел, зная, что дома у меня была в заначке бутылка водки. В этот же вечер я её выпил и вернулся в больницу только на следующий день, где мне сообщили, что меня выписали за нарушение режима. Возвращаться к Наталье было исключено после случившегося, я вернулся домой к родителям.
            За время, что я жил с Натальей, у меня не осталось ни денег, ни хороших вещей, всё было пропито. Да и паспорт с трудовой книжкой она мне не отдала. Домой к родителям я вернулся в старых трениках, в тельняшке и старой телогрейке. Через неделю я сходил в поликлинику, где мне вытащили из головы дренаж, и я отправился на работу, на стройку.
            На работе, уже зная о случившемся, меня попросили уволиться. Я потерял всё: детскую мечту стать капитаном, любовь к морю, да и любовь к женщине в тот момент меня не грела. Пропив всё, я остался в обносках, а с потерей работы я потерял и средства к существованию. Это было моё социальное дно, после которого начиналась только полная деградация. Единственная надежда на спасение была только в моих родителях. И они мне помогли, приняв обратно блудного сына.
             В августе 1998 года Правительство России и Центральный банк объявили о техническом дефолте по основным видам государственных ценных бумаг. Курс рубля упал по отношению к доллару сразу в полтора раза. Банки перестали выдавать вклады, на улицах выстроились очереди обеспокоенных вкладчиков. Резко повысились цены на все виды товаров. Увеличилась численность малоимущего населения, росла безработица.
1999 год начался со взрыва у здания посольства США в Москве. В марте произошёл взрыв на Центральном рынке Владикавказа.
            Когда последствия травмы головы перестали меня мучить, швы затянулись, а шрамы на затылке заросли волосами, отец помог мне устроиться к нему на коксогазовый завод электромонтёром.  СССР, форсированно наращивая свой промышленный потенциал и следуя принципам, изложенным в Манифесте коммунистической партии Карла Маркса, увеличивая число государственных фабрик и орудий производства, начал строить этот завод в ходе индустриализации в 1938 году и ввёл его в строй в 1951 году. С тех пор на заводе ничто не менялось.
            Чёрная металлургия встретила меня ещё до того, как я зашёл на завод, запахом сероводорода у пруда, расположенного рядом с заводом. Заводские постройки из старого кирпича, голые тополя и измельчённая угольная шихта, которая была везде, не создавали радостного настроения, а чёрные от угольной пыли лица встречавшихся рабочих в грязных чёрных телогрейках завершали композицию картины тяжёлого труда металлургов. Длинная стена коксовой батареи была одета в белую шапку пара, валившего из тушильной башни. Стоял специфический запах мокрого кокса с примесью аммиака.
             Коксовая батарея стояла горой на моём пути, когда я шёл с отцом знакомиться с начальником цеха. Из этой стены через направляющую двересъёмной машины в движущийся тушильный вагон лавой падал раскалённый докрасна кокс. Снег вокруг приемной рампы был чёрного цвета от мелкой шихты, покрывавшей его тонким слоем. Мы вошли в тоннель коксовой батареи, стены которого были увешаны газопроводами, кантовочными устройствами и газовоздушными клапанами. Меня обдало жаром, так был нагрет воздух в тоннеле, несмотря на то, что на улице стоял мороз.
              Пройдя до середины тоннеля, мы поднялись наверх по лестнице и вышли на верхнюю площадку коксовой батареи. Отец предупредил меня, что, если будет ехать вагон углезагрузочной машины, надо не свалиться в открытый загрузочный лючок и чтобы тебя не задавило, стараться попасть в свободный проход между ней и колоннами угольной башни. На обслуживающей площадке между рельсами углезагрузочных машин виднелись открытые круглые жерла загрузочных лючков, через которые вырывался на поверхность светящийся красным пламенем ореол прокаливавшегося при температуре тысяча градусов кокса.
             За спиной раздался звонок. Я обернулся и увидел надвигавшийся стеной углезагрузочный вагон. Так же, как пехотинец на показных учениях ложится в колею между гусеницами танка, я быстро устремился в проход между кабиной машиниста и ходовыми колёсами вагона. Я посмотрел вниз на батарею с машинной стороны, где на широченных рельсах стояли огромные коксовыталкиватели, которые при выдаче кокса выталкивают тринадцатитонный раскалённый коксовый пирог.
             В этот момент открылся стояк коксовой печи и из него с газом вырвался столб пламени. Недалеко виднелось здание коксосортировки, из открытых окон которой валил белый пар. Потом я узнал, что этот пар от испарения аммиачной воды заволакивает все помещения коксосортировки, когда идет выдача кокса. Это происходило из-за отсутствия защитных кожухов над транспортёрами и неработающей вентиляции. В это время из-за бьющего в нос запаха нашатыря перемещаться по коксосортировке можно было только бегом от одного открытого окна к другому.
            Все это напоминало пещеру Гееном с ямами, полными пламени, где души грешников пытают и мучают и днем, и ночью. И как в «Божественной комедии» Данте Алигьери я оказался в седьмом круге чистилища и должен был пройти очищение огнем за свое сладострастие. Но техника безопасности нарушалась здесь на каждом шагу, и многие мои товарищи либо погибли от удара электрическим током, либо обгорели, упав в загрузочный лючок, либо были раздавлены на железнодорожных путях вагонотолкателем при подаче вагонов под погрузку.
            Позднее я увижу и потухший вулкан Гирвас в Карелии и даже пройдусь по фумарольному полю среди парогазовых вулканических выбросов вулкана Мутновский на Камчатке и посижу на краю кальдеры, смотря на желтые выбросы серы из центра котловины. Но все эти вулканы даже отдаленно не будут напоминать той обстановки на печах, ни открытых загрузочных лючков с оранжевым пламенем коксовых печей, обдающих жаром, ни высыпающийся из печи в вагон раскаленный докрасна кокс, напоминающий поток лавы.
           Мы дошли до мастерской, в которой было также, как на улице, много угольной пыли, отчего когда-то давно белые потолки и стены казались черными, и пройдя через мастерскую, оказались в кабинете начальника, который выглядел не лучше мастерской.
            Начальник смотрел на меня с лукавым прищуром хитроватого человека. Он задал несколько вопросов, проверяя мои познания в электрике, дал расписаться в журнале инструктажей и направил на стажировку с опытным пожилым электромонтером.
           Специфика ремонта электрооборудования на коксосортировке заключалась в том, чтобы не остановить работающие транспортеры, поэтому неисправности устраняли, работая под напряжением. Это мне мой наставник внушал с первого дня и один раз демонстрировал мне, как это делать. Найдя обрыв провода, идущего на катушку реле, он пытался зачистить задубевшую изоляцию на проводе тонкого сечения, который был под напряжением двести двадцать вольт. Каждая из двух попыток сделать это кусачками или ножом приводила к отрыву кончика провода. Но пытаясь выглядеть мудрее и опытнее меня, он снова взялся резать жесткую изоляцию ножом.
           Понимая, что так мы долго будем зачищать кончик провода, я достал папиросу, закурил от зажигалки и, не гася зажигалку, поднес пламя к кончику провода. Изоляция начала плавиться, вскипела, оголив кончик провода, и сгорела на расстоянии сантиметра от края, легко повеяв черным дымком. Мой электромонтер-наставник посмотрел на меня снизу удивленно выпученными глазами.
             На что я ему сказал:
            «Вова, чего смотришь? Прикручивай провод. Огонь не проводит электрический ток».
            Вова потом мне долго рассказывал, что огонь — это плазма, а плазма должна проводить электрический ток. Не желая влезать в ненужный мне спор, я сказал ему:
          «Вова, по секрету, я маг», — чем ввел Вову в еще большее замешательство.
           Вместе со мной в цех пришли еще два молодых парня. Оба они отслужили срочную службу и устроились на работу. Это были Кирилл Сухачев и Лёха Пруцков.
          Соседом Лёхи Пруцкова был Леший. Когда я его увидел, я узнал в нём того моего друга Алешу, с которым мы в моём дошкольном детстве дружили на Ильичевке. Теперь он был взрослый парень, бритый наголо, и успевший отсидеть восемь лет за убийство. Леший окончил школу, а на выпускном вечере подрался, и в драке, не рассчитав силы, убил одноклассника. Так из школы он сразу попал в колонию. Таким составом мы и начали проводить время вне работы, в основном посещая бары. Иногда эти посиделки в барах заканчивались для меня вытрезвителем.
            Но каждый раз стремление к трудовым подвигам безудержно тянуло меня на завод, тем более что там всегда можно было похмелиться. Об этой безудержности может рассказать один случай. Однажды ранним летним утром меня выпустили из вытрезвителя без обуви, в одних джинсах. Был будний день, и я успевал попасть на работу, потому что завод был от вытрезвителя через дорогу. Я, пока не подъехал автобус с пролетариатом, и меня никто в таком виде не увидел, пересек дорогу и под пение птиц, радовавшихся новому дню, поспешил к проходной.
          У проходной завода я, пощупав карманы, понял, что в вытрезвителе вытащили не только деньги, но и пропуск на завод. Я обошёл здание заводской проходной, к которому примыкал кирпичный забор высотой два метра, увенчанный сверху спиралью Бруно . Понимая, что босиком и с голым торсом через колючую проволоку не пролезу, я попробовал пошевелить кирпичи верхнего слоя кладки забора. Кирпичи зашатались, и я вытащил два верхних кирпича, потом ещё два, а потом под спиралью Бруно образовался лаз, в который я проник на территорию завода, избавив себя от прогула и больной головы с похмелья.
           На заводе все, кто ходил в смену, пили. Пили по разным причинам, не только от тяжелых условий труда. Кто-то получил большую зарплату и пил от больших денег, кого-то лишили премии, и он пил от обиды на начальника, то поминки, то ножки обмывали. Спирт продавала или давала в долг рамповщица прямо на заводе. Ну и по пьяной лавочке мы нарушали технику безопасности.
          Так с моим другом Лёхой мы однажды сдуру сняли дугогасительные камеры на главном контакторе электропривода транспортера. Делали это мы в момент работы транспортера. В итоге, когда дугогасительные камеры были сняты, и мы смотрели на силовые контакты контактора, автоматика остановила транспортер, контактор начал разрывать свои силовые контакты, которые потянули электрическую дугу. От мощной ионизации и разогрева дуги всех трёх контактов перехлестнулись и синий шар вспышки электрической дуги мгновенно вырос и с хлопком исчез.
         Токи высокого напряжения проявили своё действие, и из-за мощного сокращения мышц нас с Лёхой откинуло назад на стену. Нас спасло то, что от токов короткого замыкания сработала защита, отключившая напряжение. Мы с Лёхой, сидя на задницах у стены, в считанные секунды протрезвевшие, приходили в себя от шока.
           Но получить электротравму можно было и трезвым.
           На коксосортировке было так влажно, что однажды я, меняя лампу в плафоне освещения, взялся рукой за трубу, в которой был проложен электрический кабель. Из-за пробоя провода труба оказалась под напряжением, и хватательный рефлекс моей ладони намертво пригвоздил меня к трубе. Через мою руку в ногу и в металлическую табуретку, стоявшую на мокром полу, пошёл электрический ток. Меня начало бить в судорогах, я уже не мог отцепиться и начал терять сознание. Меня спасло то, что пока я трясся в конвульсиях, табуретка, стоявшая подо мной, упала от тряски, и я под тяжестью своего веса упал на пол. Приходил в себя после этого я минут пять. Это было самое тяжёлое поражение электрическим током, которое я испытывал в жизни. Падая, я порезал кисть руки и перебил сухожилие на пальце. Сухожилие на пальце зашьют, но он останется кривым на всю жизнь.
           Пока я работал и пил, мама не могла спокойно смотреть, как я калечу свою жизнь. Она покупала какие-то таблетки и давала их мне. Но лёгкие средства не действовали, я мог пить её таблетки и потом выпивать с друзьями. В итоге мама купила таблетки «Эспераль» и начала давать их мне по одной таблетке утром во время еды. Я, не желая обидеть маму, принял её лечение с покорностью и лечился целую неделю, пока не появился Лёха Пруцков со своим заманчивым предложением.
           Лёха пришёл ко мне и сказал:
             «Я нахалтурил двести долларов, пойдем отметим?»
           Радость от того, что он вспомнил обо мне, и желание повеселиться с товарищем вызвали у меня желание выпить. Но я вспомнил, что говорила мама о действии таблеток «Эспераль»:
          «Нет, Лёха, я сижу на «эсперали», пока медики её не нейтрализуют, пить нельзя, последствия могут быть серьёзными, вплоть до того, что «кони двинешь»».
           Лицо Лёхи сделалось грустным: «Ну раз тебе нельзя, я пошёл».
           Я понял, что он уйдет, и вся суббота будет проходить в томном ожидании воскресенья, а воскресенье - в ожидании рабочего понедельника.
           «Подожди!», - сказал я ему, — «Я с тобой».
            Он повернулся ко мне и спросил: «А если кони двинешь ?»
            «Тогда тебе меня хоронить придётся», — ответил я ему.
            Лёха посмотрел на меня с взглядом, полным сожаления, и произнёс:
            «Пошли покупать гроб».
            Мы отправились с ним в городское бюро ритуальных услуг, где были выставлены на продажу гробы на любой вкус и цвет.
           «Выбирай, какой тебе нравится», — сказал Лёха и стал смотреть на меня.
            Я ходил вдоль рядов, выбирая гроб, пока ко мне не подошла продавец и не предложила свою помощь.
          «Какой гроб вы хотели бы приобрести?», — спросила она.
          Я ответил ей:
          «Нужен гроб под мой рост, но учтите, что завтра, когда я умру, я вытянусь».
          Продавец посмотрела на меня как на сумасшедшего и сказала:
          «Вы что, прикалываетесь?»
           Её прервал Лёха:
          «Нет. Нам нужен гроб под его рост. Он готовится умереть. И скажите, если он не умрёт, у вас возврат есть?»
           Продавец показала нам на гроб: «Вот хороший гроб, цена приемлемая.
           Если не понравится, деньги вернём».
           Лёха, желая показать мне свою дружбу, сказал: «Для друга денег не жалко. Оформляйте товарный чек».
          Лёха заплатил деньги за гроб, продавец оформила товарный чек и отдала его нам.
          «Вы гроб заберёте сами, или куда вам его доставить?», — спросила продавец.
          «Пусть будет у вас до утра, если умру, то морг тут рядом. Ему нести недалеко», — сказал я и указал рукой на Лёху.
         После бюро ритуальных услуг мы направились в магазин и купили две бутылки водки, сырок «Дружба» и четвертинку чёрного хлеба. С нашими покупками мы вышли на полянку у полуразрушенного заброшенного бревенчатого дома на окраине города.
         На этом месте когда-то была большая деревня со множеством деревянных домов. Маленьким, засыпая в квартире бабушки, я слышал лай собак, доносившийся из дворов этой деревни. Но разрастающийся город постепенно уничтожил все деревенские дома, и мы с Лёхой сидели на полянке между девятиэтажными домами и этим последним полуразрушенным деревенским домом, пережившим «Великую Октябрьскую социалистическую революцию», Великую Отечественную войну и эпоху «развитого социализма» в СССР. Теперь на пороге капитализма он стоял как памятник былой эпохи, воспоминания о которой переносили меня в моё радостное и беззаботное детство.
           Мы выпили с Лёхой одну бутылку водки, после чего мне стало плохо. Я почувствовал прилив крови к лицу, появилась одышка и участилось сердцебиение, в ногах появилась слабость и заболела голова, глотку драло от першения, но откашляться я не мог.
          «Всё Лёха, кажись, началось», — сказал я, — «Я домой в постель».
          Я пошел в направлении к дому, а Лёха шёл рядом, придерживая меня.
          Меня тошнило, но попытки вызвать у себя рвоту были безуспешны. Когда я попал домой, я завалился спать. Утром сквозь сон я услышал звонок телефонного аппарата, стоявшего в коридоре.
         Промелькнула мысль:
         «Я не умер, это уже хорошо».
         Мама открыла дверь в мою комнату и прокричала: «Иди к телефону, там твой собутыльник про какие-то деньги спрашивает».
         От сушняка слипался рот. Я зашел в ванну и подставил открытый рот под струю воды. Вода быстрыми глотками заполнила желудок, и я чуть захмелел на старых дрожжах. Качаясь, я проковылял к телефону по коридору и, взяв трубку, ответил: «Да».
         «Юлий, куда мы с тобой вчера все деньги спустили?» - спрашивал в трубку Лёха.
         Я стоял, не понимая его вопроса: «Мы с тобой только бутылку водки выпили, ты забрал вторую, а куда ты с ней дальше пошел, я не знаю».
         «Я домой пошел, вторую бутылку мы раздавили с соседом, с Лешим, и я лег спать», - шумел в трубку Лёха, — «С утра встаю, а в карманах только мелочь. Где все деньги?»
             Я ему ответил: «Откуда мне знать. Мне плохо стало, мы разошлись».
            На этом мы завершили телефонный разговор, и я пошел в свою комнату, думая про себя, что может он мне их отдал. В комнате я проверил все места, куда мог сунуть деньги, но денег не было никаких, ни своих, ни Лехиных. На кухне возмущенная моей вчерашней пьянкой ворчала мама. Я понял, что надо уходить из дома на улицу, иначе весь день буду слушать нравоучения. Я оделся, натянул джинсы и пошел по коридору к выходу из квартиры. Когда я шел по коридору, расправляя карманы джинсов, я сунул руки в передние карманы. На дне правого кармана рука обнаружила какую-то бумажку.
            «Хрень какая-то, надо выкинуть», - подумал я и достал бумажку.
Какой-то неведомый рефлекс заставил меня развернуть эту смятую и скомканную в комочек бумагу. Передо мной был товарный чек от покупки гроба. В момент в памяти возникли все события вчерашнего дня, и я, схватив телефонную трубку, начал крутить номеронабиратель, втыкая по очереди палец в семь цифр Лёхиного домашнего телефона. На другом конце провода Лёха ответил:
            «Ало».
           «Лёха, а ты помнишь, как мы вчера гроб покупали?» — крикнул я я ему в трубку, — «Товарный чек у меня, айда за деньгами».
           Какая-то неземная сила перебросила нас к бюро ритуальных услуг одновременно. Радостные мы ворвались внутрь. Продавец, выписывавшая вчера нам товарный чек, впервые видела такую неописуемую радость в своем заведении. Мы подлетели к ней на середину зала с гробами, и я громко радостно сказал:
          «Девушка, я не умер. Можно деньги за гроб обратно вернуть?»
          Оробевшая от нашего поведения девушка сказала: «Да, конечно».
          И после того, как она вернула нам деньги, мы уже шли в магазин за водкой, чтобы отметить моё возвращение к жизни и его возвращение потерянных денег.
           В то время возраст у меня уже близился к тридцати, я был холост. Родители хотели внуков, и тогда сестра решила познакомить меня со своей молоденькой подругой Машей, так я познакомился со своею второй женой. Моя сестра взяла меня с собой к ней в гости. Потом Маша будет рассказывать о её первых впечатлениях, когда увидела меня. Её рассказ выглядел так.
         «Я открываю дверь, стоят Оля и незнакомый мне парень с ужасной внешностью. Волосы всклокочены, на глазах очки с толстыми линзами в роговой бабушкиной оправе, дужка которых перемотана изолентой, сам небритый, рубашка мятая, брюки с пузырями на коленях, да еще заштопаны, ботинки стоптанные. Стою и думаю, что за клад привели со мною знакомиться».
           Но несмотря на отталкивающее первое впечатление, наши отношения начали развиваться стремительно, и мы стали копить деньги на свадьбу. Я старался не пить, премию мне платили сто процентов, и я спокойно работал. Однажды, когда я с утра пришёл на работу, то обнаружил в помещении дежурного электрика спящего пьяного строителя. Мой сменщик пояснил, что они ночью с ним бухали, и он лёг здесь проспаться.
           Я принял смену у сменщика и, понимая, что скоро начальник смены должен прийти на обход, растолкал строителя и попросил его уйти из дежурки. Строитель промямлил что-то невнятное и продолжил спать. Я знал, что, если начальник смены найдёт постороннего в дежурке, да ещё и пьяного, он неминуемо лишит меня премии, и я буду работать месяц за копейки. Тогда я принялся расталкивать строителя, а когда растолкал его, то услышал:
          «Оставь меня», — после чего строитель послал меня матом.
           Я, не желая лишаться премии, взял строителя за одежду на груди и стал выталкивать его из дежурки. Дежурка находилась на втором этаже. Вход в неё был с площадки маршевой уличной металлической лестницы, расположенной на стене здания снаружи. Вытолкнув строителя на площадку наружной лестницы, я пытался отправить его вниз по ступеням, но он постоянно вырывался и пытался войти обратно в дежурку. Тогда я схватил его одной рукой за одежду на груди, второй рукой за штаны у ремня на животе и, приподняв его, перевалил через ограждение площадки.
           Строитель полетел вниз. В это время из-за угла здания появился начальник смены. Я был напуган вдвойне: тем, что сбросил вниз строителя с высоты второго этажа, и тем, что он может упасть на начальника смены. Строитель падал ногами вниз, приземлился на корточки и, свалившись на бок, распластался перед начальником смены. Это была последняя картина, которую я видел перед тем, как забежать в дежурную комнату. Я хоть и понимал, что начальник смены меня уже увидел, но какой-то детский рефлекс заставил меня это сделать.
          Начальник смены зашёл в дежурку со словами:
         «Так-так. Иду к тебе, а у тебя тут строители с неба мне под ноги падают».
          Я, как будто ничего не понимая, сказал: «Какие строители?»
         «Да вон сейчас внизу из-под ног моих в кусты на четвереньках отползал», - произнес начальник смены.
          У меня отпустило дух. Если отползал на четвереньках, значит не покалечился, подумал я. После того как нас с Лёхой шандарахнуло дугой на заводе, нас прозвали громовержцами. После этого случая по заводу пополз слух, что Юлий со второго этажа людей скидывает, но только тех, кто ему не понравится. Конечно же, начальник смены лишил меня всей премии, и я получил не зарплату, а слёзы. Но зато после этого он перестал в мою смену ходить меня проверять, наверное, опасаясь повторить судьбу строителя.
          В сентябре произошла серия взрывов многоэтажных жилых домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске, после чего танковые подразделения российской армии со стороны Ставропольского края и Дагестана вошли на территорию Наурского и Шелковского районов Чечни, началась Вторая чеченская война.
           Тем временем подошло время свадьбы. Выкупать невесту меня забирали на своих жигулях Лёха и Кирилл. Для храбрости я с утра опрокинул шкалик коньяка. Когда нам дорогу в подъезд невесты преградили её подружки и соседи, требуя выкуп, я, будучи уже под градусом, смело спросил:
            «Без денег не пустите?»
             Толпа с натянутой у подъезда верёвкой завопила: «Нееет!»
             Тогда я повернулся к Лёхе и Кириллу и громко сказал: «Здесь нам не рады, заводите машины, уезжаем».
            Эта фраза поставила в тупик невесту, и она заставила подружек убрать верёвку и впустить нас в её квартиру. В квартире во время придуманных девушками конкурсов я открыл бутылку шампанского так, что пробка, толкаемая струёй шампанского, ударила в потолок и оставила на потолке пятно, которое уже больше не отмылось. Свадьбу отмечали в заводской столовой. Девушки пытались организовывать какие-то конкурсы, а мы с друзьями, уже хорошо разгорячённые, торчали у подъезда, дымя сигаретами.
             Какая свадьба без драки. Среди друзей мы устроили конкурс – кто разобьет бутылку, лежащую на асфальте, рукой, или кто разобьёт бутылку себе о голову. Так мы, побив с десяток бутылок, остановились только тогда, когда я порезал себе в кровь руку. Невеста, испуганная моей окровавленной рукой, подбежала ко мне, подняв подол платья, и спросила, что случилось. Я зацепил её юбку окровавленной рукой, и на белой юбке свадебного платья появились ярко-алые размазанные кровавые следы. Из ладони фонтанировало смешанное кровотечение. Кто-то перетянул мне руку в районе запястья тонкой бичевой, но кровь текла. Потом на руку надели целлофановый пакет и перевязали его бичевой. Пакет начал наполняться кровью, тогда жена скомандовала поднять руку вверх.
           Потом приехала скорая помощь, и мы отправились в больницу. У больницы скорая нас всех высадила, и мы кинулись в приёмный покой. В приёмном покое взору медсестры предстала следующая картина. Первыми к ней влетели жених с задранной вверх рукой с наполненным кровью целлофановым пакетом, рядом с ним невеста с окровавленным белым свадебным платьем, а за ними свидетели с ленточками и нарядные молодые люди. Медсестра смотрела на всех удивлённо, и спросила:
          «Кто больной?»
           Я протянул к её лицу руку с наполненным кровью пакетом и сказал:
          «Я больной. Разве не видно?»
           От вида крови медсестре стало плохо, и она села на кушетку. Пришедшие в приёмный покой врачи в процедурной зашили мне руку и положили меня под капельницу делать плазмотрансфузию . Но как только фельдшера оставили меня одного в процедурной, я перекрыл капилляр, вытащил из руки иглу и отправился домой отмечать свадьбу. Этот порез руки будет напоминать о себе мне всю оставшуюся жизнь онемением мизинца и безымянного пальца.
          На второй день мы планировали ехать на шашлыки, но после событий первого дня мои родители проводили всех гостей, и мы с молодой женой сидели дома. Я посылал её за водкой в магазин и пил водку один. Потом супруга вызвала кодировщика-гипнотизера, который за сто долларов, подаренные на свадьбу, провёл мне гипносуггестивную терапию, леча мою алкогольную зависимость гипнозом и словесным внушением. Какое-то время я не пил, и мы с женой обустраивали свой быт.
          31 декабря 1999 года после того, как Ельцин объявил по телевизору: «Я ухожу. Ухожу раньше положенного срока», — закончилась эпоха Ельцина, которая оставила для меня только нехорошие воспоминания. Но это его заявление давало надежду на то, что что-то изменится в стране к лучшему.
          Весной у меня родился сын. Видимо, я оказался не поддающимся гипнозу, а тем более внушению, и я, обмывая ножки сына, ушёл в запой так, что даже не смог забрать Машу из роддома. В итоге меня уволили с работы. И мы сидели втроём: я, жена и сын, - на одних овощах и на детской молочной кухне долгое время. Хорошо, Лёха занимал денег на еду.
          Лёха вскоре тоже уволится с завода, а Кирилл останется работать на заводе электромонтёром и погибнет от поражения электрическим током в двадцать шесть лет. Весна тогда была холодная, и сынишка постоянно плакал. Этот детский плач разрывал мне сердце. Я показывал ему красного пищащего мишку и говорил:
         «Смотри, Мика, Мика!»
          Но сын продолжал кричать и плакать. Я понимал, что он орет не от холода, а от того, что голодный. И к этому его привёл я, отец, больной алкоголизмом. Тогда я пообещал себе, что мой сын никогда не будет голодать, и даже когда я брошу окончательно пить, этот красный мишка будет стоять на моём рабочем столе, напоминая мне о том, что из-за пороков отцов дети не должны страдать. Тогда я был зол на себя, за свою безвольность и неспособность победить пагубное пристрастие к алкоголю, за причинённые жене и родителям обиды и переживания.
          Теперь я видел, как от меня начинает страдать это беззащитное маленькое существо, которому наша с Машей любовь дала жизнь. И то единственное чудо, которое я мог сотворить за свою непутевую жизнь из-за своего отца, может быть несчастным. Мне хотелось уничтожить себя за всё это, и я подумал, если я не могу жить, принося пользу, пусть тогда я сдохну с пользой.
           Я собрал все фотографии женщин, с которыми расстался, и фотографии друзей, которые напоминали мне о пьянках, вышел в овраг к протекавшей рядом с городом реке и сжёг их. Вместе с ними тогда сгорали воспоминания о моей непутевой жизни. Эти воспоминания я вычеркнул из памяти на долгие годы. Я мысленно отрезал тогда свою разгульную молодость и оставлял её в забвении.
           Я отправился в военкомат и изъявил желание заключить контракт о прохождении военной службы. Получив направление на ВВК, я начал проходить медкомиссию. При прохождении медкомиссии мне нужно было скрыть свою черепно-мозговую травму и плохое зрение. Скрыть черепно-мозговую травму оказалось не сложно. Когда я вез свою медицинскую карту из районной поликлиники на ВВК, я просто выдрал из неё листы, где были записи о травме головы и «ходе лечения».
           Со зрением было сложнее. Я купил силиконовые пористые линзы, которые пропускают кислород. Но этого мне показалось мало, и я выучил наизусть оптиметрическую таблицу, которую жена принесла с работы.
Оптиметрическую таблицу я учил тщательно. Сначала я выучил все буквы в каждом ряду в таблице Сивцева, потом расположение всех разрывов колец Ландольта на таблице Головина. С женой мы без линз тренировались называть правильно буквы и кольца, оттачивая навык в различных последовательностях и в ускоренном темпе. В кабинет окулиста я входил подготовленный с одетыми линзами.
          При входе в кабинет я ненароком взглянул на стену, где висела таблица, и медсестра шепнула мне:
         «Что, зрение плохое?»
          Я честно ответил: «Да».
          Затем я сел в кресло и врач стала показывать мне буквы на таблице Сивцева. Я все буквы назвал уверенно. Тогда она проверила моё глазное дно и, не заметив в глазу линзы, сделала запись в карте медосмотра: единица на оба глаза, глазное дно спокойное.
          Я забрал карту и вышел в коридор.
           Когда я шёл по коридору, меня окрикнула медицинская сестра, и сказала: «Молодой человек, вернитесь».
           Я вернулся в кабинет окулиста. Окулист спросила:
           «Вы сказали медсестре, что у Вас плохое зрение. Почему?»
           Я, не желая обманывать врача, сказал: «Да, у меня линзы».
          «Идите в туалет, снимайте и возвращайтесь сюда. Да не потеряйте, а то у меня тут летчик был, так он одну линзу в раковину спустил».
          Я снял линзы, вернулся и сел на стул проверять зрение заново. Окулист начала показывать мелкие кольца Ландольта на таблице Головина, а я стал безошибочно отвечать, где на них расположены разрывы. Окулист опустила указку и посмотрела на меня с укоризной. Потом немного помолчав, сказала:
          «Ну пусть будет единица, тебе же хуже».
          Так я оказался идеально здоровым для прохождения военной службы.
           Но сложности поджидали меня в другом. Мне позвонил участковый и попросил прийти в отделение милиции. Когда я вошёл к нему в кабинет, то увидел, что за сдвинутыми письменными столами напротив друг друга сидят пожилой старшина и молодой лейтенант.
           «Запрос из воинской части к нам поступил. Просят Вас охарактеризовать», — сказал старшина и посмотрел на меня снизу вверх.
             От старшины пахло перегаром.
            «Как вы сами считаете, вы законопослушный гражданин?», — спросил он.
             Я с опаской произнес: «Конечно».
             Молодой лейтенант с обличительным тоном выпалил тираду: «А как же Ваши многократные приводы в милицию?»
               Я аккуратно поинтересовался: «Какие приводы?»
             «Вы неоднократно доставлялись в вытрезвитель!», громко сказал он.
             «Это было давно, когда я был молодым студентом», пытался оправдаться я.
             Но тут неожиданно вмешался старшина: «Ладно, не лезь. Это мне на запрос отвечать».
          
  Потом старшина посмотрел на меня: «Служить хочешь?», - спросил он.
             «Хочу», - ответил я.
             «Смотри не ошибись, парень. Я тебе хорошую характеристику напишу», - сказал старшина и, повернувшись к лейтенанту, добавил:
            «Я раньше в Солнцево участковым был. Знаешь, сколько таких парней перестреляли в разборках? Если он сейчас не окажется на нашей стороне баррикад, он окажется на другой стороне».
            Потом он обратился ко мне и сказал: «Иди. Будет тебе характеристика».
           26 марта 2000 года Президентом России избран Владимир Путин.  В апреле завершились активные боевые действия Второй чеченской войны, Россия установила контроль над территорией Чечни. Россия изменила свой государственный гимн обратно на старый гимн Советского Союза с новым текстом.
           Не имея воинского звания офицера, но имея высшее образование, после подписания контракта я был назначен на воинскую должность с присвоением звания лейтенант.
          В августе в Баренцевом море потерпела катастрофу атомная подводная лодка «Курск», и случился пожар на Останкинской башне в Москве.
         Военная служба началась с того, что мы с капитаном Угловым за день выпили весь спирт, который был выделен нам на год на обслуживание техники, когда тесный воинский коллектив отмечал увольнение на пенсию одного из прапорщиков.
          Тогда прапорщик Рябов, находясь в алкогольном опьянении, заметил мне, что я здесь ненадолго и через год сбегу. Я попытался разубедить его, но он грубо оскорбил меня, за что сразу получил ногой в промежность. Нас, конечно, разняли, но на следующий день я отправился на беседу к заместителю командира по работе с личным составом.
           Он посмотрел мое личное дело и сказал:
          «Слушай, у тебя все данные есть. Служи и служи. А ты ерундой занимаешься. Что ты пить начал?»
           Я ответил ему с мальчишеской бравадой: «А Вы прикажите, и я не буду пить совсем».
          Он посмотрел на меня изучающим взглядом и сказал:
         «Я не могу приказать тебе не пить. Но ты можешь дать мне слово офицера».
         Тогда мне на ум пришел главный герой рассказа «Честное слово» советского писателя Леонида Пантелеева. Я понимал, что в этой ситуации слово, которое ты дашь, надо будет держать, или потерять свое лицо перед товарищами. На этой воспитательной беседе я дал своему старшему товарищу слово офицера, что не буду больше пить, которое держал всю свою жизнь.
           Из-за того, что в истории человечества не было нулевого года, и летоисчисление начиналось с первого года, с Рождества Христова, новый двадцать первый век и новое третье тысячелетие начнется с 1 января 2001 года. С этой даты начнется новый этап в моей жизни, который не будет проходить в пьяном запое, а будет вполне осмысленным, и за него мне не будет стыдно.

                В заключение

             Было начало октября. В Севастополе стояла тёплая погода с солнечными днями. Несмотря на октябрь, днём столбик термометра поднимался до двадцати одного градуса тепла. Растительность была ещё зеленой, цвели цветы. Но деревья потихоньку начинали желтеть и сбрасывать листву. Осень не влияла на каштаны и акации, и они цвели.
            За два года Юлий успел полюбить этот город. Он жил здесь на улице Декабристов и на улице Лизы Чайкиной. Ему нравились прогулки по Приморскому бульвару и в Парке Победы. Он загорал и купался в парке имени Анны Ахматовой на пляже Солнечном. Сколько раз он ходил на занятия по улице Павла Дыбенко, где его встречал памятник воспитанникам ЧВВМУ .
            Юлий припарковал машину на большой стоянке по Брестской улице. Он дошёл до памятника подводникам-черноморцам и у стелы, посвященной бесстрашным витязям морских глубин, повернул к подземному переходу. Две фигурные скульптуры рулевого-сигнальщика и командира подводной лодки провожали его своими мужественными лицами.
             Юлий спустился в подземный переход и прошёл мимо копировального центра, где знакомый маланец  делал ему копии документов. Пройдя по подземному переходу, он вышел наверх. Его встретил возвышавшийся над якорями и ядрами памятник участнику Синопского сражения и герою Крымской войны матросу Петру Кошке.
              Юлий пошёл по улице Героев Севастополя в направлении Южной бухты.  Проезжая часть улицы была заполнена автомобилями, медленно двигавшимися в пробке.
             Спустившись вниз по лестнице, Юлий свернул с улицы Героев Севастополя на Корабельную сторону к портику из инкерманского камня, в эдикуле  которого помещался горельеф, изображающий вооруженных моряков и солдата под знаменем. С решимостью идущих в бой участников севастопольского вооруженного восстания в ноябре 1905 года Юлий стал подниматься по дороге в горку к воротам контрольно-пропускного пункта мимо припаркованных автомашин.
            Войдя на территорию филиала МГУ  имени М. В. Ломоносова в Севастополе, он оказался у белого трехэтажного здания.
             За рядами прутков металлического забора внизу под горой раскинулась Южная бухта с множеством военных и гражданских судов, стоящих у её причалов. Юлий шёл, ощущая свою причастность к этому большому морскому миру кораблей и судов.
            Дойдя до угла здания, он оказался у лесенки, ведущей на крыльцо здания. Рядом с лесенкой лежал якорь, а за ним стоял бюст адмирала Ушакова, встречая мореходов у дверей Морского института .
            Юлий поднялся на крыльцо, зашёл в дверь и, пройдя мимо вахтёра оказался на первом этаже здания института. Здесь он бывал не один раз. Сюда, в дипломный отдел капитана морского порта Севастополь, он подавал документы в квалификационную комиссию. Здесь он проходил проверку знаний, отвечая на вопросы теста «Дельта-Парус». Здесь он отвечал на устные вопросы, проходя квалификационные испытания и сдавая экзамен на яхтенного капитана.
             И вот окошечко секретариата открылось, и Юлий получил диплом капитана, отпечатанный на бланке Российской Федерации с гербом и печатью с его именем и фотографией.

                В качестве эпилога

             Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов. Сторонники реформы и улучшений всегда будут одурачиваемы защитниками старого, пока не поймут, что всякое старое учреждение, как бы дико и гнило оно ни казалось, держится силами тех или иных господствующих классов. Из статьи В.И. Ленина «Три источника и три составные части марксизма».