Дмитрий Юрьевич Щепоткин стоял на перроне, глядя, как хвост поезда исчезает в тумане. Он уходил, увозя с собой его карьеру, его квартиру на Петроградке, его амбиции и женщину, которая вчера сказала, что не поедет в «эту дыру» даже под дулом пистолета.
Дмитрий поправил воротник пальто. Пальто было хорошим, дорогим, еще оттуда, из прошлой жизни, и на фоне обшарпанного вокзала с выбитыми окнами смотрелось нелепо. Как и сам Щепоткин. Тридцать два года. Хирург с «золотыми руками». Убийца по неосторожности.
— Такси н-нада? — хриплый голос вывел его из оцепенения.
Мужик в кепке-аэродроме, прислонившийся к ржавой «Волге», сплюнул шелуху от семечек прямо под ноги Дмитрию.
— До больницы, — коротко бросил Щепоткин, подхватывая чемодан.
— До городской или до дурки? — хохотнул водитель, открывая багажник, который держался на честном слове и проволоке.
— До городской. К моргу.
Водитель присвистнул, захлопнул багажник и посмотрел на пассажира с интересом.
— К моргу, значит. Ну, садись, доктор. Если доедем. Подвеска стучит, зараза, а запчастей днем с огнем...
Всю дорогу водитель трещал о том, что цены взлетели, сахар по талонам, а демократы страну продали. Щепоткин не слушал. Он смотрел в окно на проплывающие мимо серые пятиэтажки, грязные сугробы, почерневшие от копоти, и думал о том, как быстро ломается жизнь.
Всего один разрез. Дрогнувшая рука. Или не дрогнувшая? Аневризма, которую не увидел диагност. Пациент — сын кого-то очень важного из обкома. Крики, угрозы, звонки. Ему дали выбор: суд и зона за халатность (показательный процесс, чтобы другим неповадно было) или исчезновение. Тихое, быстрое. Сюда.
— Приехали, — таксист затормозил у ворот, выкрашенных в облупившуюся зеленую краску. — Дальше пешком, там грязища по колено, я не поплыву. С тебя полтинник.
Щепоткин расплатился и вышел. Больничный городок напоминал декорации к фильму о войне. Корпуса из красного кирпича выглядели так, будто их бомбили, а потом наспех латали силикатным. Между деревьями, черными и голыми, каркали вороны.
Морг стоял на отшибе. Низкое, приземистое здание, вросшее в землю почти по самые окна. Труба котельной коптила небо черным дымом. Щепоткин глубоко вдохнул, пытаясь успокоить сердцебиение, и толкнул тяжелую железную дверь. В нос сразу ударил этот запах разлагающейся органики.
В коридоре было темно, лишь в конце мигала одинокая лампа дневного света, издавая противный, зудящий звук.
— Есть кто живой? — спросил он громко.
Щепоткин прошел вперед, стуча каблуками по битой плитке. Справа была дверь с табличкой «Заведующий отделением», слева — «Секционная». Дверь заведующего была приоткрыта. Внутри, за заваленным бумагами столом, сидел грузный мужчина с лицом цвета несвежего теста.
— Вы кто? — спросил он, не вынимая папиросы изо рта.
— Щепоткин. Дмитрий Юрьевич. Я звонил.
Мужчина прищурился, потом его лицо расплылось в широкой, но совершенно неискренней улыбке. Он тяжело поднялся, протягивая потную ладонь.
— А, ленинградец! Ссыльный наш. Слышал, слышал. Я Бородин, главврач этого... богоугодного заведения. Ну, проходи, располагайся. Хоромы не обещаю, но жить можно.
Бородин плюхнулся обратно в кресло.
— Значит так, Дмитрий Юрьевич. Лишних вопросов у нас задавать не принято. Кто умер, от чего умер — пишем как надо. Статистику не портим, с милицией не ссоримся. Понял?
— Понял, — сухо ответил Щепоткин. — Где мое рабочее место?
— Да вот оно всё, — Бородин обвел рукой пространство. — Ты тут теперь царь и бог. Предыдущий патанатом... гхм... спился. Сердце не выдержало. Работа нервная. Санитар у тебя есть, Гриша. Он тут где-то шарахается. Ты на него не серчай, он немой. И контуженный немного. Афган. Но дело знает, режет чисто, шьет крепко.
Бородин порылся в столе, достал связку ключей и швырнул их на стол.
— Держи. Это от входной, это от холодильника, это от кабинета. Жилье тебе выделили в пристройке, вход с торца. Там диван есть, плитка. Жить можно. Ну, с прибытием.
Щепоткин взял холодные ключи.
— Да я сниму себе жилье-то… Спасибо.
Бородин хмыкнул:
— Ну, это вряд ли. С жильем у нас тут напряженка. Чего-то приличного не найдешь, а там, где предложат, жить не сможешь. У нас тут в основном семейные да пенсионеры — городок-то крошечный. Бабки и дедки к себе посторонних не пускают, за жизнь свою боятся. Но ты счастья-то попытай, может, повезет. И это… Ты, главное, не пей запойно. А то тут... атмосфера располагает.
***
Секционная встретила Дмитрия холодом. Не просто прохладой, необходимой для сохранности тел, а каким-то могильной, пронизывающей до костей стужей.
Посреди комнаты, облицованной грязно-белым кафелем, стояли два секционных стола из нержавейки. Желоба для стока крови были ржавыми. В углу гудел огромный промышленный холодильник.
У окна, спиной к двери, стоял человек. Он был одет в клеенчатый фартук поверх застиранной больничной пижамы. Человек что-то тер шваброй.
— Вы Гриша? — спросил Щепоткин.
Человек медленно обернулся. Это был крепкий мужик лет сорока, с лицом, будто высеченным из камня, и совершенно пустыми, водянистыми глазами. Он посмотрел на Щепоткина, кивнул и снова принялся возить грязной тряпкой по полу.
— Я новый врач. Будем работать вместе.
Гриша снова кивнул, не прекращая своего занятия. Потом он поднял руку, ткнул пальцем в сторону холодильника и издал горловой звук: «У-у-у».
— Что?
Санитар постучал себя по запястью, где должны быть часы, и сделал жест, имитирующий питье из бутылки.
— Перерыв? — догадался Щепоткин. — Ну иди.
Гриша бросил швабру в ведро и исчез в подсобке. Через секунду оттуда потянуло сивушным запахом самогона. Щепоткин остался один. Он подошел к столу, провел пальцем по металлу. Пыли нет. Хоть что-то. Он начал раскладывать свои инструменты, которые привез с собой. Немецкая сталь, подарок профессора на окончание института. Здесь они смотрелись как инопланетные артефакты.
Снаружи послышался шум мотора, потом хлопанье дверей и громкие голоса.
— Эй, коновалы! Принимай товар!
Дверь в морг распахнулась, впуская клуб морозного пара и двух милиционеров, тащивших носилки.
— Куда валить? — спросил один, молодой, с красным от холода носом.
— На стол, — скомандовал Щепоткин, натягивая перчатки.
Менты с грохотом опустили носилки на стальной стол.
— Новенький, что ли? — спросил второй, постарше, с майорскими погонами. — Семенов я, опер.
— Щепоткин Дмитрий Юрьевич. Что у вас?
— Утопленница. В речке нашли, за старой плотиной. Рыбаки зацепили. Лежала, судя по всему, дня два. Документов нет, никто не заявлял. Короче, «глухарь» очередной. Пиши «утопление», не мудри. Нам висяки не нужны.
Они сдернули брезент. Щепоткин почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он видел много трупов, но к этому привыкнуть было нельзя. На столе лежала молодая девушка, лет двадцати. Кожа бледная, с синюшным оттенком, кое-где тронутая мацерацией от воды. Длинные светлые волосы спутались с тиной и гнилыми листьями. Глаза были закрыты. Рот слегка приоткрыт, обнажая ровные зубы.
— Ладно, бывай, доктор. Акт завтра заберем, — Семенов махнул рукой, и менты ушли, оставив за собой грязные следы на полу.
Щепоткин остался один на один с мертвой девушкой. Гриша не выходил из подсобки.
Дмитрий включил лампу над столом. Свет мигнул и, зажужжав, залил тело мертвенно-бледным сиянием.
— Ну что, милая, — прошептал он, привычно заговаривая с трупом. — Давай посмотрим, что с тобой случилось.
Он взял скальпель. Холод стали привычно успокоил руку. Первый разрез — от яремной ямки вниз. Кожа расходилась с легким треском, крови почти не было. Щепоткин работал механически. Вскрыть грудину. Извлечь органокомплекс. Легкие тяжелые, полные воды и ила. Пятна Тардье под плеврой. Классическое утопление. Никаких следов борьбы, синяков или переломов. Самоубийство? Или просто поскользнулась?
В морге было тихо. Только жужжала лампа и гудел холодильник в углу. Вдруг Щепоткин замер. Сквозь гул холодильника пробился другой звук.
Скр-р-р... Будто кто-то провел ногтем по металлу. Изнутри.
Дмитрий поднял голову, глядя на массивные дверцы холодильных камер. Их было шесть. Четыре пустовали, две были заняты какими-то бомжами, поступившими до его приезда.
— Крысы, — сказал он вслух. Голос прозвучал жалко. — Просто крысы в вентиляции.
Он вернулся к работе. Нужно взвесить сердце. Он потянулся к весам, стоящим на соседнем столике, спиной к трупу.
Скр-р-р...
Звук повторился. Громче. Настойчивее. И сразу за ним — глухой удар. Как будто кто-то ударил ладонью по железной двери изнутри камеры.
У Щепоткина по спине пробежал холодок. Он знал физику. Знал, как остывают трубы, как трещит старое здание. Но… Он отложил сердце в лоток и подошел к холодильнику.
— Гриша? — позвал он. — Это ты там шутишь?
Тишина. Дверь подсобки была закрыта. Щепоткин приложил ухо к дверце камеры номер три.
— Нервы, — заговорил он сам с собой. — Чертовы нервы. Пить надо меньше, Дима. Ты же не заливал никогда за воротник раньше, всегда трезвенником был! Хирург, человек уважаемый! Ну конечно, ты же человека убил, из-за тебя молодой мальчишка умер… Если бы не водка, ты бы давно уже с ума сошел от этих мыслей…Так! Нужно взять себя в руки! Больше никаких пьянок!
Он усмехнулся и повернулся обратно к секционному столу. И застыл. Скальпель выпал из его руки и со звоном ударился о кафель.
Девушка лежала так же, как он ее оставил. Грудная клетка вскрыта, ребра разведены. Но ее голова... Он точно помнил, что голова лежала прямо, лицом вверх. Он сам поправлял специальный деревянный брусок под ее шеей.
Теперь голова была повернута в сторону. Влево. Прямо на дверной проем, где только что стоял он сам. И веки. Они больше не были сомкнуты. Из-под белесых ресниц на него смотрела мутная, подернутая пеленой смерти роговица. Один глаз смотрел чуть вверх, другой — прямо в душу.
— Твою мать... — выдохнул Щепоткин, отшатываясь. Он врезался поясницей в шкаф с инструментами, звякнуло стекло.
Сердце забилось где-то в горле, гулко и больно. Трупное окоченение. Неравномерное сокращение мышц шеи. Грудино-ключично-сосцевидная мышца... спазм. Это бывает. Редко, но бывает. Он ведь читал об этом в учебниках. Газы. Газы скапливаются, давят, двигают ткани. Он зажмурился, досчитал до трех и открыл глаза.
Девушка лежала неподвижно. Голова по-прежнему была повернута влево. Взгляд остекленевших глаз казался насмешливым.
— Это просто физика, — громко сказал Дмитрий. Его голос отразился от кафеля неприятным эхо. — Просто. Гребаная. Физика.
Он заставил себя подойти к столу. Ноги были ватными, но руки помнили, что нужно делать. Он не мог оставить тело в таком виде. Нельзя. Это непрофессионально. Он протянул руку в резиновой перчатке к лицу покойницы. Кожа была ледяной и липкой. Он коснулся щеки, пытаясь повернуть голову обратно, прямо, но она не поддавалась.
Мышцы затвердели, будто камень.
— Давай же, — прошипел Щепоткин, нажимая сильнее. — Повернись.
Под его пальцами что-то хрустнуло, но голова осталась в том же положении. Казалось, мертвая девушка упирается. Сопротивляется ему.
— Гриша! — заорал он, срывая голос. — Гриша, твою мать!
Дверь подсобки скрипнула. Санитар появился на пороге, вытирая рот рукавом. В воздухе поплыл еще более густой дух самогона. Гриша посмотрел на врача, на труп, снова на врача. В его пустых глазах не было ни удивления, ни страха. Он подошел к столу, встал напротив Щепоткина.
— Помоги, — бросил Дмитрий, стараясь, чтобы дрожь в голосе не была так заметна. — Надо зашить. И... голову поправить. Окоченение сильное.
Гриша хмыкнул. Он протянул свои огромные ладони, больше похожие на лопаты, к голове девушки. Грубо, без всякого пиетета, он схватил ее за подбородок и макушку и резко дернул. Раздался влажный щелчок суставов. Голова девушки послушно вернулась в исходное положение, лицом вверх. Гриша нажал большими пальцами на веки, закрывая их. Они остались закрытыми. Санитар посмотрел на Щепоткина, поднял бровь, будто спрашивая:
— Ну и чего ты истерил?
Щепоткин почувствовал себя идиотом. Конечно. Санитар просто применил больше силы. Он тут работает годами, знает, как обращаться с «материалом». А он, рафинированный хирург, испугался сокращения мышц.
— Шьем, — коротко бросил Щепоткин.
Следующий час прошел в вязком тумане. Щепоткин возвращал органы на место — легкие, сердце, печень. Он шил быстро, размашистыми стежками. Игла входила в кожу с тугим звуком, напоминающим хруст снега.
Гриша ассистировал молча, подавал нитки, обмывал тело из шланга. Вода, смешиваясь с сукровицей, розовыми ручьями стекала в сток. Когда последний узел был завязан, Щепоткин стянул перчатки. Руки тряслись. Внутри него все еще сидел тот липкий страх, который он испытал, увидев открытые глаза.
— Убирай ее, — сказал он, отворачиваясь к раковине. — В холодильник. И закрывай все к черту. На сегодня хватит.
Он долго мыл руки ледяной водой, натирая их куском хозяйственного мыла, пока кожа не покраснела. Но запах формалина никуда не делся. За спиной слышался лязг каталки, стук дверцы холодильника, щелчок замка.
— У-у! — окликнул его Гриша.
Щепоткин обернулся. Санитар уже стоял в дверях, переодевшись в ватник. Он потряс в воздухе ключами, положил их на стол дежурного и показал жестом, что уходит.
— Иди, Гриша. Иди.
Когда тяжелая входная дверь захлопнулась за санитаром, тишина в морге стала осязаемой.
Дмитрий остался один. Один в здании, с мертвецами... Сдержать обещание, данное самому себе, не получилось — со страху он опять напился. Выпил просто для того, чтобы ночь пережить, уснуть сразу и ничего не слышать.
***
Жилище Щепоткина, гордо именовавшееся «служебной квартирой», представляло собой пристройку к основному зданию морга. Раньше здесь, видимо, была кладовая или комната отдыха для персонала. Десять квадратных метров, окрашенные в тоскливый синий цвет стены, узкое окно с решеткой, выходящее на глухую кирпичную стену котельной. Из мебели — продавленный диван, стол, покрытый клеенкой в цветочек, и старый шкаф, дверца которого не закрывалась до конца, открывая вид на пустоту внутри.
Дмитрий сидел за столом, глядя на бутылку водки «Хлебная». Единственная валюта, которая в 1991 году имела реальный вес. Регулярно топить свою боль в стакане он начал несколько месяцев назад, когда и случилась, наверное, самая большая трагедия в его жизни.
Рядом с бутылкой лежал кусок черствого хлеба и стояла открытая банка кильки в томате. Он налил полстакана. Выпил залпом, не закусывая. Жидкость обожгла горло, упала в желудок горячим комом. Стало чуть легче.
Он закрыл глаза и тут же увидел лицо того парня на операционном столе в Ленинграде. Сережа. Его звали Сережа. Двадцать пять лет. Сын секретаря обкома. Дмитрий помнил тот момент покадрово. Вот он делает надрез, вот ассистент отсасывает кровь. Вот он видит пульсирующую артерию. Все идет по плану. И вдруг — фонтан. Алый, высокий, бьющий в лампу. Зажим. Еще зажим. Кровь везде. На халате, на маске, на очках. Писк монитора, переходящий в сплошную линию.
«Время смерти: 14:32».
Дмитрий открыл глаза и снова налил. Он не был виноват. Аневризма была аномальной, расположенной так, что на снимках ее не было видно. Любой хирург мог ошибиться. Но у «любых» хирургов на столах не умирают сыновья секретарей обкома. Отец парня не кричал. Он просто посмотрел на Щепоткина так, будто тот был тараканом, которого нужно раздавить.
— Ты больше не врач, — сказал он тихо. — Ты труп. Ходячий труп.
Спас старый друг отца, работавший в министерстве.
— Уезжай, Дима, — сказал он. — Прямо сейчас. В глушь, туда, где тебя искать побрезгуют. Пересидишь, пока власть не поменяется, или пока старик не сдохнет».
И вот он здесь. Патологоанатом в крошечном городке. Ходячий труп среди настоящих трупов.
За стеной что-то стукнуло. Щепоткин замер, держа стакан у рта. Звук донесся из самого морга. Глухой, металлический стук. Будто что-то упало на пол.
— Крысы, — привычно прошептал он, но уверенности в голосе не было. — Или Гриша вернулся за добавкой.
Он встал, чувствуя, как алкоголь ударил в ноги. Взял со стола фонарик — тяжелый, металлический, которым можно и голову проломить при случае.
— Эй! — крикнул он в дверь, соединяющую жилую комнату с коридором морга. — Кто там?
Тишина. Он толкнул дверь и шагнул в темный коридор. Лампа дневного света уже не мигала — она сдохла окончательно. Коридор освещал только тусклый свет уличного фонаря, пробивавшийся сквозь грязные стекла входной двери в дальнем конце.
Воздух здесь был холоднее, чем в комнате. Намного холоднее. Щепоткин включил фонарик. Луч выхватил из темноты облупленные стены, каталку у стены, дверь в секционную.
Дверь в секционную была закрыта. Он точно помнил, что Гриша ее закрыл. Но теперь она была приоткрыта.
Щепоткин почувствовал, как волосы на затылке начинают шевелиться. Третью неделю он тут работал, а к странностям, которые происходили в здании практически каждую его ночную смену, привыкнуть так и не смог. Щепоткин сделал шаг вперед. Пол скрипнул под его ботинком.
— Гриша? Это ты? Хватит шутить, урод, уволю к чертям!
Он подошел к двери и толкнул ее ногой. Щепоткин поводил лучом фонаря по комнате.
Столы пустые, ведра на месте, инструменты в шкафу. Холодильник тоже никуда не делся. Луч света уперся в массивные серые двери морозильной камеры.
Ячейка номер один. Пусто.
Ячейка номер два. Бомж. Замок висит.
Ячейка номер три. Второй бомж. Замок висит.
Ячейка номер четыре. Пусто.
Ячейка номер пять. Девушка.
Щепоткин направил свет на замок пятой ячейки. Замок висел на дужке, но... он был открыт. Дужка не была защелкнута.
— Гриша, раздолбай, — выдохнул Щепоткин с облегчением. — Забыл защелкнуть. Пьянь.
Он подошел к холодильнику, чтобы исправить оплошность санитара, протянул руку к замку. И в этот момент изнутри ячейки раздался звук.
Шлеп.
Будто мокрая босая нога ступила на железо. Рука Щепоткина замерла в сантиметре от ручки. Внутри камеры кто-то двигался. Не крыса. Кто-то большой. Тяжелый. Он слышал дыхание? Нет, это было его собственное дыхание, хриплое и прерывистое. Или нет? Звук повторился. Скрежет ногтей по внутренней стороне дверцы. Сверху вниз.
— Выпусти... — прошелестело в тишине.
Или ему показалось? Это был звук выходящего воздуха? Или сквозняк в вентиляции? Щепоткин отшатнулся назад, едва не упав. Он пятился, не отрывая луча фонаря от дверцы номер пять.
— Это невозможно, — бормотал он. — Ты мертвая. Я вынул твое сердце. Я держал его в руках. Ты не можешь...
Дверца дрогнула. Едва заметно, на миллиметр. Железо стукнуло о железо.
— Эй! — заорал Щепоткин, пытаясь испугать то, что было внутри. Или испугать себя. — Кто здесь?!
Ответом ему стала тишина.
Щепоткин выскочил из секционной, захлопнул дверь и навалился на нее спиной. Сердце колотилось так, что казалось, ребра сейчас треснут. Он стоял в коридоре, тяжело дыша, сжимая в руке фонарик как дубинку.
Прошла минута. Две. Три. Ничего не происходило.
— Белая горячка, — подумал он. — Точно! Ты же не просыхаешь с момента своего переезда. Опять перепил! Это стресс, нервный срыв. Галлюцинации. Всему есть рациональное объяснение…
Он попытался рассмеяться, но вышел жалкий всхлип. Щепоткин медленно отошел от двери, не спуская с нее глаз, попятился в сторону дежурки — там был телефон. Нужно позвонить... Кому? В милицию? Сказать, что труп скребется в дверь? Его сразу увезут в дурдом, который так рекламировал таксист.
Дмитрий зашел в дежурку. Здесь было уютнее, чем в коридоре. Стоял старый диван, стол с журналами учета, чайник. Он сел на диван, поставил фонарик на стол так, чтобы луч светил в коридор, прямо на дверь секционной.
— Я просто посижу здесь, — сказал он себе. — До утра. Утром придет Гриша. Мы откроем холодильник и увидим, что тело на месте. И я пойду к психиатру за рецептом на феназепам.
В половине третьего ночи Щепоткин начал клевать носом. Водка и усталость брали свое. Веки тяжелели. Он почти задремал, когда периферическим зрением уловил движение.
В круге света от фонаря. Дверная ручка секционной. Обычная, советская, алюминиевая ручка-скоба с язычком. Она медленно, очень медленно ползла вниз.
Сон слетел мгновенно. Щепоткин вжался в спинку дивана, чувствуя, как холодный пот течет по спине. Ручка опустилась до упора. Раздался тихий щелчок механизма.
Дверь не была заперта на ключ. Она начала приоткрываться. По миллиметру. Темная щель росла, впуская в коридор запах формалина и холод. Щепоткин не мог пошевелиться. Он был парализован животным ужасом, тем самым, который заставляет жертву замереть перед хищником.
В щель никто не вышел. Дверь просто открылась настежь и замерла. Из темноты секционной тянуло ледяным сквозняком. Щепоткин ждал. Он ждал, что сейчас появится бледная фигура с грубым швом на груди, что она выйдет, оставляя мокрые следы, и спросит, почему он не спас ее. Или почему он убил Сережу.
Но никто не выходил. Вместо этого свет фонарика начал тускнеть. Батарейки садились. Желтый луч становился оранжевым, потом красноватым, сужая круг света.
Тьма подступала ближе.
— Отче наш, иже еси на небесех... — прошептал Щепоткин слова, которые, как он думал, давно забыл.
Он никогда не верил. Хирурги ведь не верят в бога, они верят в анатомию и фармакологию. Фонарик мигнул и погас. Щепоткин остался в полной темноте. И тогда-то услышал шаги. Тихие, шлепающие шаги. Они начались в коридоре. Прямо у двери секционной. Они приближались к дежурке.
Щепоткин зажал рот рукой, чтобы не закричать. Шаги остановились прямо в дверном проеме дежурки. Дмитрий чувствовал чье-то присутствие.
— Доктор... — прошелестело в темноте. Голос был женским, но звучал так, будто говорили через толщу воды. — Выпусти меня...
Щепоткин зажмурился до цветных кругов перед глазами.
— Тебя нет… Тебя нет…
— Выпусти...
Звук капающей воды. Кап. Кап. Прямо на пол дежурки. А потом что-то коснулось его волос. Легкое, как паутина, прикосновение мокрой холодной руки.
Щепоткин заорал. Он вскочил, вслепую бросился к окну, разбил стекло локтем, не чувствуя боли, и вывалился на улицу, в грязь и мокрый снег. Он бежал. Бежал к главному корпусу, к свету, к людям. Он падал, поднимался, снова бежал, оставляя за спиной темное, приземистое здание морга. Остановился он только у приемного покоя, где горел свет и курили медсестры.
— Мужчина! Вы куда? Вам плохо? — закричала одна из них, увидев окровавленного, перемазанного грязью человека с безумными глазами.
Дмитрий обернулся. Морг стоял вдалеке, черным пятном на фоне серого неба. Окна были темными. Никто не гнался за ним. Он посмотрел на свои руки — они дрожали так, что он не мог сжать кулаки. На правом рукаве халата, там, где он чувствовал прикосновение, осталось мокрое пятно. Оно пахло рекой.
— Я... я новый патологоанатом, — прохрипел он, сползая по стене приемного покоя. — Я просто... упал.
***
Утро встретило его головной болью и стыдом. Щепоткин проснулся на кушетке в сестринской хирургического отделения. Ему дали спирта опохмелиться, перевязали порезы от стекла и уложили спать, списав все на стресс от переезда и пьянку. В городке пьяные выходки врачей никого не удивляли.
К обеду он заставил себя вернуться. Нужно было забрать вещи. Или работать. Он еще не решил. Если он сейчас сбежит, то куда? Денег нет, в Ленинграде его ждет тюрьма. Некуда податься…
Морг при свете дня выглядел не так зловеще, но все равно уродливо. Разбитое окно в дежурке зияло дырой, которую уже кто-то затянул пленкой. Щепоткин вошел внутри. Гриша мыл полы в коридоре. Увидев врача, он ухмыльнулся во весь рот, показав желтые зубы, и постучал пальцем по горлу.
— Да пошел ты, — беззлобно огрызнулся Щепоткин.
Он прошел в секционную. Все было так же, как вчера. Столы чистые. Дверь холодильника... Замок на пятой ячейке был заперт. Дужка плотно сидела в гнезде.
— Гриша! — позвал он.
Санитар подошел, опираясь на швабру.
— Ты закрывал пятую ячейку?
Гриша утвердительно кивнул. Потом развел руками, мол, «конечно, а кто еще?».
— А... внутри смотрел?
Гриша нахмурился, покрутил пальцем у виска. Достал ключи, открыл замок и распахнул дверцу. Выдвинул каталку. Девушка лежала там. Спокойная, мертвая, холодная. Голова лежала ровно, глаза были закрыты. Никаких следов ночного кошмара.
Только одно врача насторожило. Щепоткин наклонился ближе. На ее ногах, на пятках, кожа была стерта. Будто... будто она долго ходила босиком по грубому бетону. Или била ногами в железную дверь.
Гриша проследил за его взглядом. Лицо санитара на мгновение потеряло выражение скуки. Он быстро, слишком быстро задвинул каталку обратно и захлопнул дверь, навесив замок. Потом он повернулся к Щепоткину, положил тяжелую руку ему на плечо и посмотрел прямо в глаза. В его взгляде читалось:
— Не лезь. Целее будешь.
Дмитрий кивнул. Он понял.
Он пошел в свою каморку, достал из-под кровати недопитую бутылку водки. На столе лежал акт вскрытия, который он должен был дописать. В графе «Причина смерти» он твердой рукой вывел: «Механическая асфиксия вследствие утопления в воде».
Потом подумал и добавил в уме: «Но это не точно».
Он налил себе полный стакан.
— Будем знакомы, — сказал он в пустоту. — Я Дмитрий. И кажется, я здесь надолго.
Где-то в трубах завыла вода. Ему показалось, что в этом вое слышится далекий, тонкий смех. Но он просто сделал глоток и включил радио, чтобы заглушить тишину.
***
Февраль 1993 года выдался суровым. Зима вгрызлась в стены больничных корпусов, проморозила кирпичную кладку насквозь. Центральное отопление работало в режиме «чтобы трубы не лопнули», а батареи в морге были едва теплыми. Дмитрий сидел в своей каморке, кутаясь в два свитера и наброшенный на плечи ватник. На столе, застеленном газетой «Аргументы и факты», стояла пузатая бутыль со спиртом, разведенным водой из-под крана, и банка с солеными огурцами, которые принес Гриша.
Сам Гриша сидел напротив, методично нарезая сало охотничьим ножом.
— Холодно, мать его, — выдохнул Щепоткин, глядя, как пар идет изо рта. — В секционной вода в ведрах льдом покрывается. Как работать?
Гриша пожал плечами, отправил в рот кусок сала и, не жуя, опрокинул стопку мутной жидкости. Он крякнул, занюхал рукавом и показал жестом: «Наливай».
— Тебе бы только наливай, — беззлобно проворчал Дмитрий, плеснув спирта в граненый стаканчик. — Мы с тобой скоро сами заспиртуемся. Как экспонаты в Кунсткамере.
Снаружи, сквозь вой метели, послышался надсадный рев мотора. Потом лязг тормозов и отборный мат. Щепоткин тяжело вздохнул.
— Выпили, блин...
Гриша даже не пошевелился, только налил себе еще. В дверь забарабанили.
— Эй, трупорезы! Открывайте, замерзли нахрен!
Дмитрий встал, чувствуя, как хрустят застывшие суставы, и пошел открывать.
На пороге, в клубах пара, стояли двое фельдшеров скорой. Старый знакомый, водитель Петрович, и новенький парень, совсем еще мальчишка, в пальто на два размера больше.
— Принимай подарок, Юрьич, — Петрович сплюнул на пол. — Подснежник. С теплотрассы сняли.
Они вкатили носилки. На них лежало нечто, завернутое в грязное тряпье, от которого разило мочой и гарью так, что даже привычный запах формалина отступил.
— Кто такой? — спросил Щепоткин, подписывая мятый сопроводительный лист.
— А хрен его знает, — отозвался молодой фельдшер, стуча зубами. — Документов нет. Местные бомжи говорят, прибился неделю назад. Вроде немой был или контуженный. Мычал только.
— Немой, значит... — Щепоткин посмотрел на Гришу, который вышел в коридор посмотреть на «новенького». Санитар равнодушно скользнул взглядом по телу и зевнул.
— Ладно, валите, — махнул рукой Щепоткин. — Нечего тепло выпускать.
— Спиртику бы, ... — заискивающе протянул Петрович. — Для сугрева.
— Перебьетесь. Самим мало.
Дверь захлопнулась, отрезав вой ветра.
— Гриша, раздевай, — скомандовал Щепоткин. — И помой его хоть немного. А то я задохнусь, пока вскрывать буду.
Гриша недовольно проворчал что-то нечленораздельное, но взялся за ножницы, разрезая задубевшую от грязи и льда одежду.
***
Вскрытие начали через час. Тело пришлось поливать теплой водой, чтобы ткани хоть немного размягчились. Это был мужчина лет пятидесяти. Худой, жилистый, с лицом, испещренным глубокими морщинами, в которые въелась угольная пыль. Классический «бич» — бывший интеллигентный человек. Руки у него были ухоженные, насколько это возможно для бездомного, ногти аккуратно обгрызены, мозолей от лопаты нет.
— Ну-с, посмотрим, от чего ты дуба дал, бродяга, — пробормотал Щепоткин, делая привычный Y-образный разрез.
Кожа расходилась с трудом, подкожного жира почти не было. Мышцы были темно-красными, полнокровными.
— Переохлаждение, скорее всего, — рассуждал вслух Дмитрий, работая скальпелем. — Пятна Вишневского на слизистой желудка проверим...
Гриша стоял рядом с ведрами, готовый принимать органы. Он уже был «хороший» — полбутылки спирта сделали свое дело, его движения стали чуть замедленными, но все еще точными.
Щепоткин добрался до шеи. Нужно было извлечь органокомплекс по Шору — язык, гортань, трахею, легкие и сердце единым блоком. Он подрезал мышцы дна полости рта, вытянул язык через разрез на шее.
И остановился.
— Гриша, глянь, — позвал он.
Санитар подошел, щурясь.
— Смотри на связки.
Голосовые связки мертвеца выглядели странно. Обычно у трупов они расслаблены, серовато-белые. У этого же они были натянуты, как струны на гитаре, которую перетянули перед разрывом. Они были не белыми, а темно-багровыми, с кровоизлияниями.
— Его душили? — спросил сам себя Щепоткин, осматривая подъязычную кость. — Целая. Хрящи гортани целые. Странгуляционной борозды нет.
Он провел пальцем в перчатке по связкам. Они были твердыми, как проволока.
— Такое ощущение, что он орал перед смертью. Орал так, что связки порвал. Но фельдшер сказал, он немой был.
Гриша пожал плечами и постучал пальцем по своему горлу, мол, «всякое бывает». Потом показал на часы.
— Да, поздно уже, — согласился Щепоткин. Голова начинала гудеть. — Давай перекур. Положи его пока в холодильник, пусть "отдохнет". Доделаем позже, сейчас все равно гистологию не взять, банки кончились.
Гриша ловко перевалил полувскрытое тело на каталку. Разрез на животе зиял чернотой. Санитар накинул сверху грязную простыню и покатил тело к холодильной камере.
— Во вторую клади, — крикнул ему в спину Щепоткин. — Там замок барахлит, но сойдет.
Гриша загнал каталку в ячейку, с грохотом захлопнул тяжелую дверцу и кое-как накинул дужку замка, не защелкивая. Потом он подошел к Щепоткину, снял фартук и выразительно посмотрел на пустую бутылку.
— Всё, Гриша. Финита. Домой иди. Я тут подежурю, отчеты допишу.
Санитар не стал спорить. Он кивнул, натянул свой ватник и, шатаясь, вышел в ночь.
Щепоткин остался один. Он сел за стол в секционной (в кабинете было еще холоднее), закурил «Приму» и открыл журнал регистрации вскрытий.
«Неизвестный мужчина, на вид 50-55 лет. Доставлен бригадой СМП...»
Ручка царапала бумагу. Дым сигареты поднимался к потолку, сплетаясь в причудливые узоры. Щепоткин чувствовал себя странно. Обычно алкоголь притуплял чувства, но сегодня он, наоборот, будто оголил нервы. Ему казалось, что за спиной кто-то стоит.
Он резко обернулся.
Никого. Только кафель, столы и ряд серых дверей холодильника.
— Нервишки, Дима, нервишки, — прошептал он. — Надо завязывать.
Он затушил окурок о край стола и потянулся, чтобы встать и уйти в свою комнату.
И тут он услышал это.
Пшшш... шшш...
Звук был тихим, как будто где-то работало радио, не настроенное на волну. Белый шум.
Щепоткин замер. Звук шел со стороны холодильников.
Шшш... с-с-с...
Это не было похоже на шипение фреона. Фреон шипит ровно, монотонно. А этот звук менял тональность. Дмитрий медленно подошел к стене с ячейками.
Звук усилился. Теперь в нем можно было различить что-то, напоминающее человеческий шепот. Но очень быстрый, судорожный. Шепот доносился из второй ячейки. Оттуда, где лежал «бич».
— Крысы? — привычно спросил Щепоткин, но внутри все похолодело. Крысы не шепчут.
Он приложил ухо к холодному металлу дверцы.
...хрр... ззз... н-на... д-дя... пшш...
Волосы на затылке встали дыбом. Это был голос. Но не голос живого человека. Это звучало так, будто кто-то записал речь на старую пленку, пожевал ее, а потом прокрутил на замедленной скорости.
— Бред, — громко сказал Щепоткин. — Галлюцинации слуховые. Делирий.
Но шепот не прекращался. Он становился настойчивее. Щепоткин знал, что не должен этого делать. Вся его сущность, весь врачебный опыт кричали:
— Уходи! Запри дверь и уходи!
Но любопытство, смешанное с пьяной удалью, пересилило. И еще — профессиональная гордость. Он не позволит себе сойти с ума. Он докажет, что там просто сифонит воздух. Самому себе докажет. Он взялся за ручку второй ячейки. Пальцы дрожали.
Резко дернул на себя. Дверь распахнулась, обдав его волной ледяного, затхлого воздуха.
Каталка стояла на месте. Простыня, которой накрыли тело, съехала вниз, обнажив грудь и лицо мертвеца.
Щепоткин включил карманный фонарик (свет в секционной был тусклым) и направил луч вглубь камеры. Мертвец лежал неподвижно. Глаза закрыты.
— Ну вот, — выдохнул Дмитрий, чувствуя, как отпускает напряжение. — Никого. Просто сквозняк.
Он уже хотел захлопнуть дверь, как вдруг луч света скользнул по лицу трупа. Губы.
Синюшные, потрескавшиеся губы мертвеца едва заметно подрагивали.
Щепоткин застыл, не в силах отвести взгляд. Это было не сокращение мышц. Это была артикуляция. Губы складывались в букву «О», потом растягивались в щель.
И вместе с этим движением из глотки, из того самого разреза на шее, где были перетянутые связки, вырывался звук.
...шшш... На... д... я...
Рука Щепоткина заплясала. Мертвец не открывал глаз, он не двигал руками. Двигался только рот и гортань.
— К-кто... — выдавил из себя Щепоткин.
Губы трупа дернулись сильнее, будто пытаясь преодолеть чудовищное сопротивление мертвой плоти.
...не... уходи... Надя...
Голос стал громче. Теперь это было похоже на треск ломающихся веток, смешанный с шипением змеи.
— Ты сдох! — заорал Щепоткин, пятясь назад. — Ты сдох!
Труп вдруг резко, судорожно вдохнул. Грудь, которую они еще не успели вскрыть, поднялась. Разрез на животе разошелся шире, и оттуда с хлюпаньем показалась петля кишечника.
—...Надя... — прошипел мертвец.
Щепоткин споткнулся о ведро и рухнул на кафель. Паника накрыла его ледяной волной. Рационализм, логика, медицина — все это разлетелось вдребезги. Остался только животный ужас перед неведомым. Он вскочил, подбежал к холодильнику и с силой ударил по торчащей каталке, загоняя ее вглубь. Труп дернулся от удара, голова мотнулась, и на секунду Щепоткину показалось, что веки дрогнули, готовые открыться.
— Нет! Нет! Нет! — орал он, захлопывая тяжелую дверцу.
Он накинул дужку замка. Но стандартный замок был сломан — язычок не держал. Дверца тут же начала отходить назад, толкаемая изнутри. Кто-то давил на нее. Сильно.
Щепоткин уперся плечом в холодный металл.
— Гриша, тварь, где замок?!
Он вспомнил. На днях он купил навесной замок, потому что кто-то начал воровать спирт из шкафа. Замок лежал в кармане его ватника, который он, к счастью, успел накинуть. Дрожащими руками, ломая ногти, он выудил тяжелый чугунный замок. Дверь толкали изнутри ритмичными ударами.
Бах. Бах. Бах.
— Сейчас, сейчас... — шептал Щепоткин, пытаясь продеть дужку в проушины.
Изнутри раздался вой. Щепоткин защелкнул замок и отскочил от двери, тяжело дыша.
Удары прекратились. В ту ночь он не пил — не мог. Он до рассвета сидел в коридоре, сжимая в руке скальпель.
***
Щепоткин проснулся от стука во входную дверь. Он обнаружил, что сидит на полу, прижавшись спиной к батарее. Скальпель валялся рядом. Он встал, чувствуя себя разбитым на куски. Тело ломило, голова была пустой и звонкой.
Впустил Гришу. Санитар выглядел помятым, но бодрым.
— Доброе утро, — прохрипел Щепоткин. — Если оно доброе.
Гриша кивнул и вопросительно посмотрел на бледного врача. Потом повел носом, принюхиваясь.
— Не пил я, — отмахнулся Дмитрий. — Пошли. Работать надо.
Они вошли в секционную. Щепоткин сразу посмотрел на вторую ячейку. Замок висел на месте.
— Открывай, — сказал Щепоткин, протягивая Грише ключ от своего навесного замка.
Санитар удивился, увидев чужой замок, но вопросов задавать не стал (да и не мог). Он щелкнул ключом, снял замок и распахнул дверь.
Выдвинул каталку. Щепоткин заставил себя подойти. Он ожидал увидеть монстра, зомби, кровавое месиво. Но труп лежал так же, как вчера. На спине.
Только простыня была изодрана в клочья. И руки. Руки мертвеца были подняты к лицу.
Пальцы... Щепоткин сглотнул кислый комок. Подушечки пальцев были стерты полностью. Мясо содрано до белых фаланг. Кости были сточены, будто их терли о наждак. Под обломками ногтей застряла серая краска — та самая, которой была покрашена дверь изнутри.
Гриша присвистнул. Он взял руку трупа, осмотрел ее, потом заглянул внутрь холодильной камеры. Вся внутренняя поверхность двери была исполосована глубокими бороздами. Санитар перевел взгляд на Щепоткина. В его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на уважение.
— Он был жив? — спросил Щепоткин, зная ответ. — Мы... мы заперли живого?
Гриша покачал головой. Он подошел к столу, взял молоток, которым они иногда сбивали черепную крышку, и с размаху ударил мертвеца по колену. Раздался сухой треск. Никакой реакции. Ни крови, ни рефлекса. Потом Гриша ткнул пальцем в разрез на шее. Ткани были серыми, безжизненными. Кровь в животе свернулась в черное желе.
— Мертвый, — прошептал Щепоткин. — Он был мертвый еще вчера.
Они стояли над телом в тишине.
— Что будем писать? — наконец спросил Дмитрий, глядя на стертые до костей пальцы.
Гриша пожал плечами и сделал жест, имитирующий письмо. Щепоткин кивнул.
Он вернулся в кабинет, сел за стол и дрожащей рукой взял ручку.
В акте вскрытия № 142 от 12.02.1993 он написал:
«Причина смерти: Общее переохлаждение организма. Сопутствующие: Хронический алкоголизм, истощение».
Про стертые пальцы он не написал ни слова. Он велел Грише забинтовать руки трупа перед тем, как выдавать его на захоронение.
— Скажем, обморожение, — буркнул он. — Гангрена. Никому дела нет до бомжа.
В тот вечер они с Гришей выпили две бутылки водки. Тело днем забрала женщина — замученная, заплаканная. Жена «бича». Вскользь обронила, что мужа своего давно искала, пропал он месяца за три до смерти. Представилась, кстати, Надеждой…
***
Октябрь 1996 года выдался гнилым. Не золотым, как пишут в стихах, а именно гнилым. Листва, не успев пожелтеть, почернела и опала, превратившись под ногами в скользкое, чавкающее месиво. Городок N утопал в грязи. Дороги размыло так, что «Скорые» буксовали прямо во дворе больницы, и водители, матерясь на чем свет стоит, толкали «рафики» по колено в жиже.
Дмитрий Щепоткин стоял у окна дежурки. Давно работать пора, а он еще не завтракал.
— Гриш, чайник закипел? — буркнул он, не оборачиваясь.
За спиной звякнула посуда. Санитар Гриша, постаревший, но все такой же крепкий, как дубовый пень, поставил на клеенку две кружки с чифирем.
— Хлеб есть?
Гриша отрицательно мотнул головой и сделал жест: «Пусто».
— Ладно, зарплату дадут — купим. Если дадут.
Задержки были по полгода. Выживали «благодарностями» от родственников — кто тушенку принесет, кто мешок картошки. Во двор больницы, разбрызгивая грязь, влетел милицейский «уазик». За ним, ревя мотором, ползла старая «буханка» ритуальной службы.
— Гости, — констатировал Щепоткин, отхлебывая горячий, горький чай. — И, судя по всему, непростые. Вон, сам начальник угрозыска приперся.
Через пять минут в дверь морга забарабанили. Дмитрий не спеша натянул халат поверх свитера. Халат был серым от частых стирок, с пятнами, которые не брала никакая хлорка.
Он вышел в коридор, кивнул Грише: «Открывай». В морг ввалилась толпа. Впереди шел майор Семенов — тот самый, что привез первую утопленницу пять лет назад. Теперь он раздался в ширь, лицо стало багровым, а глаза — усталыми и злыми. За ним двое сержантов тащили носилки. А следом втиснулись гражданские: здоровенный детина с бычьей шеей, стриженный под ноль, в кожаной куртке, и женщина в черном платке, воющая белугой.
— Здорово, Петрович, — кивнул Щепоткин по Петровичу. — Кого приволок?
— Принимай, Дима. Баба Нюра преставилась.
Щепоткин присвистнул. Бабу Нюру в городе знали все. Жила она на окраине, в покосившемся доме у оврага. Лечила грыжи, заговаривала от пьянства, снимала порчу. Говорили, что к ней даже мэр ездил перед выборами. И бандиты к ней хаживали — пули заговаривать. Ведьмой ее звали не зря.
— И чего ко мне? — спросил Щепоткин, глядя на тело, накрытое домотканым одеялом. — Старость не радость. Справку участковый не дал?
— Не дал, — рявкнул бритоголовый детина. — Слышь, доктор! Не надо ее резать. Мать не хотела. Она говорила: «Умру — не трожьте, тело земле целым предайте, а то хуже будет».
— Закон есть закон, — устало ответил Семенов. — Нашли ее в огороде, голова разбита. Может, упала, а может, кто помог. У нее, говорят, золотишко припрятано было. Родственнички, небось, и помогли?
Детина сжал кулаки:
— Ты че, начальник? Берега путаешь? Это мать моя!
— Короче, — оборвал его Щепоткин. — Труп криминальный? Подозрение есть?
— Есть, — отрезал майор. — Вскрытие полное. Черепушку обязательно смотреть. Я должен знать: сама она о камень приложилась или ее монтировкой приголубили.
— Не смей! — завизжала женщина в платке, бросаясь к носилкам. — Не дадим матушку кромсать! Она проклянет! Всех проклянет! Она говорила!
Щепоткин посмотрел на нее тяжелым взглядом. За эти годы он научился смотреть так, что истерики прекращались сами собой.
— Выйдите, — тихо сказал он. — Оба. И ты, майор, тоже. Оформляйте бумаги в кабинете. А здесь моя территория.
Детина шагнул было к Щепоткину, нависая над ним горой мышц, но наткнулся на Гришу. Санитар вышел из тени, держа в руке грязную швабру. Держал он ее как боевой шест. В пустых глазах Гриши не было страха, только скука.
— Валите, — повторил Щепоткин. — Акт будет завтра к обеду.
Родственников вытолкали. Майор сунул Щепоткину постановление и тоже ретировался, буркнув:
— Ну ты это... поаккуратнее с ней. Бабка мутная была.
Они остались одни. Щепоткин, Гриша и баба Нюра.
— На стол, — скомандовал Дмитрий.
Гриша стянул одеяло. На носилках лежала крохотная, высохшая старушонка. Роста в ней было метра полтора от силы. Кожа коричневая, вся в пигментных пятнах. Лицо сморщенное, как печеное яблоко, нос крючком. Классическая Баба Яга, только без метлы.
Одета она была в черное платье, старое, еще советского пошива, и шерстяные носки.
— Легкая, как воробей сушеный, — пробормотал Щепоткин, перекладывая тело на секционный стол. — Кости да кожа.
Гриша хмыкнул, поправляя деревянный брусок под шеей старухи. Он вдруг замер, принюхался и сморщил нос.
— Что? — спросил Дмитрий.
Санитар покрутил рукой у носа. Щепоткин и сам почувствовал. От бабы Нюры пахло не так, как от обычных стариков. Не мочой, не лежалостью и не лекарствами. От нее пахло сухой полынью, землей и... гарью. Будто она только что вышла из сгоревшего дома.
— Травы, — пояснил Щепоткин, натягивая свежие перчатки (старые порвались, пока тащили носилки). — Она же травницей была. Пропиталась насквозь. Ладно, давай свет поярче.
Гриша щелкнул выключателем на стене. Над столом с гудением разгорелась большая бестеневая лампа. Ее свет упал на лицо покойницы, высветив каждую морщину. В этом резком свете лицо бабы Нюры казалось высеченным из темного дерева. Рот был плотно сжат. На виске, справа, чернела огромная гематома с рваными краями — след от удара.
— Крепко ее приложили, — покачал головой Щепоткин, ощупывая края раны. Кость под пальцами подалась. Вдавленный перелом. — Тут и вскрывать нечего, все ясно. Черепно-мозговая. Но протокол есть протокол.
Он взял скальпель. Привычная тяжесть инструмента успокаивала. За пять лет в этом морге он вскрыл сотни тел. Бандиты, бомжи, дети, старики. Он привык…
— Ну, с богом, — по привычке сказал атеист Щепоткин и приставил лезвие к горлу старухи, готовясь сделать первый разрез.
И в этот момент мир погас. Лампа над столом не просто мигнула — она лопнула с сухим, громким треском, осыпав стол и Щепоткина мелкими осколками стекла. Одновременно с этим погас свет и в коридоре, и в кабинете. Морг погрузился в абсолютную, чернильную темноту.
Снаружи, за стенами, выл осенний ветер, но здесь, внутри, повисла ватная тишина.
— Твою мать! — выругался Щепоткин, стряхивая с халата невидимые в темноте осколки. — Пробки выбило? Гриша!
Тишина.
— Гриша, ты где? Спички есть?
Справа послышалось шуршание и чирканье. Вспыхнул огонек зажигалки. Слабый, дрожащий язычок пламени выхватил из мрака лицо санитара. Гриша стоял в двух метрах от стола, прижавшись спиной к кафельной стене. Глаза у него были круглые.
— Спокойно, — сказал Щепоткин, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Просто скачок напряжения. В 90-х живем, забыл? Сейчас щиток гляну.
Он сделал шаг от стола, собираясь идти к выходу. И тут его схватили. Это произошло мгновенно. Чья-то рука сомкнулась на его правом запястье. Хватка была такой силы, что Дмитрий вскрикнул от боли. Он дернулся, пытаясь вырваться, но «капкан» держал намертво.
— Гриша! — заорал он. — Свети сюда! Свети!
Санитар подскочил, едва не выронив зажигалку. Пламя метнулось, выхватывая из темноты фрагменты: угол стола, блеск инструментов, руку Щепоткина... И руку, которая его держала. Это была темная, узловатая рука с коричневыми пятнами и черными, загнутыми ногтями. Рука бабы Нюры. Она лежала на столе, но ее правая рука была поднята и намертво сжимала запястье патологоанатома.
Дмитрий почувствовал, как сердце пропустило удар, а потом заколотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Не может быть... — прошептал он. — Трупное окоченение... спазм...
Он перевел взгляд выше, по руке, к плечу, к шее... и к лицу. В неверном свете зажигалки лицо старухи казалось живым. И страшным. Гематома на виске чернела провалом, но не это было ужасно. Рот. Рот, который минуту назад был плотно сжат в ниточку, теперь был искривлен в жуткой, неестественной ухмылке. Губы растянулись, обнажив желтые, редкие зубы. А глаза... Левый глаз был закрыт. А правый, тот, что со стороны гематомы, был приоткрыт. И из-под века на Щепоткина смотрел мутный.. зрачок.
— Отпусти! — взвизгнул Щепоткин, потеряв контроль.
Он ударил левой рукой по мертвой длани, пытаясь разжать пальцы.
— Гриша, помоги!
Санитар, вместо того чтобы помочь, попятился. Зажигалка в его руке дрожала так, что тени плясали по стенам.
— Р-р-р... — выдавил из себя немой, указывая на старуху.
В тишине морга раздался звук.
Ххххх-аааа...
Это был звук выходящего воздуха. Трупный выдох. Газы, скопившиеся в легких, выходили через гортань при движении тела. Щепоткин знал это. Он читал об этом. Он слышал это сто раз.
Дмитрий рванулся изо всех сил, не заботясь о том, что может сломать себе руку или вывихнуть сустав. Раздался хруст — сухой треск ломающихся фаланг старухи. Хватка ослабла. Щепоткин отскочил от стола, врезавшись спиной в Гришу. Зажигалка погасла. Они остались в полной темноте.
— Вон! — заорал Щепоткин. — На выход!
Они ломанулись к двери, толкаясь, сбивая по пути ведра и табуретки. Выскочили в коридор, где тоже было темно, и побежали к выходу на улицу. Только вывалившись под ледяной дождь, в грязь больничного двора, они остановились. Дмитрий стоял, опершись руками о колени, и жадно глотал сырой воздух. Его трясло. Правое запястье горело огнем — на коже отчетливо проступали синие следы от пяти пальцев. Гриша сидел на корточках рядом, крестился дрожащей рукой и мычал что-то нечленораздельное.
— Спокойно, — сказал Щепоткин, хотя сам был далек от спокойствия. — Это спазм. Просто... очень сильный спазм. Я задел нерв скальпелем. Рефлекторная дуга.
Он врал. Он знал, что мертвые не хватают. Мертвые могут дернуться, могут согнуть ногу, но они не хватают целенаправленно и не держат.
— Надо вернуться, — сказал он через силу.
Гриша бешено замотал головой. Он показал на морг, потом провел пальцем по горлу и изобразил, как убегает.
— Нельзя, — Щепоткин выпрямился. Злость на собственный страх начала вытеснять панику. — Там тело. У нас акт не написан. Если мы сейчас сбежим, завтра меня уволят, а тебя в дурку сдадут. Или братки приедут и спросят, почему матушку не обслужили. Ты хочешь с сынком ее общаться?
Упоминание «сынка» подействовало. Гриша понуро опустил голову.
— Идем в щитовую. Включим свет.
Свет дали через полчаса. Оказалось, выбило главный рубильник в подвале.
Когда лампы в морге снова зажужжали, заливая все мертвенно-бледным сиянием, Щепоткин и Гриша стояли на пороге секционной, боясь переступить черту. Внутри было тихо.
Старуха лежала на столе. Ее правая рука, та самая, что хватала Щепоткина, свисала вниз с края стола. Сломанные пальцы (Щепоткин сломал их, когда вырывался) неестественно выгнуты.
Лицо было спокойным. Рот закрыт. Глаза закрыты. Той жуткой ухмылки как не бывало.
— Видишь? — громко сказал Щепоткин, обращаясь скорее к покойнице, чем к санитару. — Ничего страшного.
Вошли. Щепоткин подошел к столу, стараясь не смотреть на свисающую руку.
— Подними, — приказал он Грише.
Санитар осторожно взял руку старухи и положил ее на грудь покойницы.
— Давай быстро. Я не буду вскрывать голову. Напишу, что там гематома и отек мозга.
Вскроем грудь и живот, возьмем кусочки для вида, и всё.
Щепоткин снова взял скальпель. На этот раз другой, потому что первый куда-то исчез в темноте. Он работал с невероятной скоростью. Разрез. Треск ребер под секатором. Грудина в сторону.
— Сердце дряблое, расширено, — диктовал он в пустоту. — Склероз коронарных сосудов. Печень увеличена...
Он старался не смотреть на лицо. Но боковым зрением он постоянно ловил движение.
Казалось, что, пока он копается во внутренностях, старуха поворачивает голову и смотрит на его работу. Стоит ему поднять глаза — она лежит смирно. Опускает взгляд — снова чувствует на себе тяжелый, давящий взор.
— Скальпель, — бросил он, протягивая руку.
Гриша не подал.
— Гриша!
Щепоткин обернулся. Санитар стоял у столика с инструментами и шарил по пустой поверхности.
— Где? — рявкнул Дмитрий.
Гриша развел руками. Все инструменты — пинцеты, зажимы, ножницы, — которые они разложили перед началом, исчезли. Столик был девственно чист.
— Ты что, убрал их?
Гриша замотал головой, в его глазах снова плескался ужас. Щепоткин почувствовал, как холод ползет по спине.
— Ладно. Хрен с ними. Шьем тем, что есть. Игла где?
Иглы тоже не было.
— Да что за чертовщина?!
В этот момент что-то звякнуло. Звук донесся изнутри тела. Из вскрытой грудной клетки.
Щепоткин медленно перевел взгляд на рану. Среди багровых легких и желтого жира что-то блестело. Он сунул руку в плевральную полость. Пальцы нащупали металл. Он вытащил пинцет. Потом зажим. Потом ножницы. Все инструменты были аккуратно уложены внутри трупа. Под легкими. Под сердцем. Как будто кто-то спрятал их там, пока Щепоткин отворачивался на секунду. Дмитрий отшвырнул окровавленный пинцет.
— Зашивай, — прохрипел он. — Как угодно. Веревкой, проволокой. Зашивай и убирай ее отсюда.
— А игла? — спросил жестом Гриша.
Игла нашлась чуть позже. Она сидела в левом глазу старухи. Глубоко, по самое ушко.
Щепоткин чуть не сполз по стене.
— Другую возьми. И шей.
Пока Гриша, трясясь всем телом, зашивал разрез (грубыми, кривыми стежками, лишь бы стянуть края), Щепоткин сидел в углу и курил одну сигарету за другой. Дым не помогал. Ему казалось, что в шуме дождя за окном он слышит шепот:
—… Золото... где золото, ирод?..
Он не брал никакого золота. У бабки не было ничего, кроме старого крестика на шнурке.
Гриша толкнул каталку к выходу. В холодильник ее класть не стали. Сразу в гроб, который родственники оставили в коридоре. Гроб был простой, обитый красным ситцем. Они перевалили тело туда.
Баба Нюра легла на подушку из стружек. Теперь она выглядела маленькой и безобидной.
Только правая рука, та, которой она хватала Щепоткина, никак не хотела лежать спокойно. Она все время соскальзывала с груди.
— Привяжи, — сказал Щепоткин.
Гриша нашел бинт и примотал руки покойницы к телу.
— Крышку.
Они накрыли гроб крышкой.
— Фух... — выдохнул Дмитрий. — Всё. Завтра отдам справку, и пусть катятся.
Он пошел в кабинет писать заключение. В графе «Причина смерти» он вывел дрожащим почерком: «Острая сердечно-сосудистая недостаточность на фоне атеросклеротического кардиосклероза».
Про гематому он не написал. Про сломанные пальцы — тоже. Всю ночь Щепоткин не спал. Ему казалось, что за дверью, в коридоре, кто-то ходит. Шаркающая, тяжелая походка. Скрип половиц. Он забаррикадировал дверь стулом и сидел до самого рассвета.
Под утро шум прекратился, но началось другое. Предметы в его комнате начали жить своей жизнью. Стакан с водой пополз по столу и упал, разбившись вдребезги. Книга с полки вылетела и ударилась о противоположную стену.
— Ведьма, — шептал Щепоткин, глядя на это безумие. — Старая ведьма. Оставь меня в покое!
***
На следующий день были похороны. Дождь лил стеной, превращая кладбище в болото. Щепоткин не хотел идти, но «сынок» — тот самый браток — настоял.
— Поедешь с нами, доктор. Проводишь матушку. Ты последний, кто ее видел.
Отказываться было опасно для здоровья. Щепоткин стоял у разрывой могилы, мокрый до нитки, и смотрел на гроб. Вокруг толпились люди. Плакальщицы, соседи, бандиты с мрачными лицами. Священник, молодой и испуганный отец Михаил, торопливо читал молитву, поминутно оглядываясь на братков.
Пришло время прощаться. Крышку гроба сняли. Баба Нюра лежала смирно. Бинты, которыми Гриша привязал руки, были на месте. Но лицо... Щепоткину показалось, или оно снова изменилось? Теперь на нем было выражение брезгливости. И рот был чуть приоткрыт, будто она хотела плюнуть в каждого из собравшихся.
— Прощай, мама, — прогудел сын, наклоняясь, чтобы поцеловать покойницу в лоб.
В этот момент по толпе прошел вздох ужаса. Бинты на руках покойницы лопнули. Просто лопнули, как гнилые нитки. Правая рука бабы Нюры дернулась вверх и ударила сына по щеке. Звонкая пощечина прозвучала громче грома. Браток отшатнулся, поскользнулся на глине и рухнул прямо в грязь, увлекая за собой венок. Бабки в толпе завыли. Кто-то упал в обморок.
— Она живая! — закричал кто-то.
— Мертвая она! — заорал Щепоткин, перекрывая шум. — Это газы! Трупные газы! Давление!
Он бросился к гробу, оттолкнув священника. Схватил крышку.
— Закрывайте! Быстрее!
Мужики-могильщики, бледные как смерть, подхватили крышку и накрыли гроб. Начали забивать гвозди. Но гвозди не шли. Они гнулись, молотки соскальзывали. А крышка... крышка ходила ходуном.
— Закапывайте так! — заорал сын, поднимаясь из грязи. У него на щеке краснел след от пощечины. — Кидай землю! Живо!
Могильщики побросали молотки и схватились за лопаты. Комья мокрой глины застучали по крышке. Гроб опустили в яму кое-как. Щепоткин стоял и смотрел, как исчезает под землей красный ситец.
Когда холмик был насыпан и установлен деревянный крест, сын подошел к Щепоткину.
— Ты, доктор... — прохрипел он. — Ты ей что-то сделал? Почему она так? Она же спокойная была...
— Я ничего не делал, — твердо сказал Щепоткин, глядя бандиту в глаза. — Это природа. Физиология. Бывает.
Сын помолчал, потом сунул руку в карман куртки. Щепоткин напрягся, ожидая увидеть пистолет. Но тот вытащил пачку денег. Доллары. Толстая пачка, перетянутая резинкой.
Сунул Щепоткину в карман пальто.
— За молчание. И за то, что... проводил. Но смотри, доктор. Если узнаю, что ты с нее что-то снял... из под земли достану.
— Я не вор, — сказал Дмитрий.
— Ну-ну.
Щепоткин вернулся в морг к вечеру. Гриша сидел в дежурке и пил. На столе стояла пустая бутылка, вторая была начата. Дмитрий вытащил из кармана пачку баксов и бросил ее на стол.
— Премия, — сказал он. — Купи себе новую швабру. И замок. На дверь.
— Угу, — промычал Гриша.
— А лучше... — Щепоткин подошел к окну и посмотрел на темнеющее небо. — Лучше поставь решетки. На все окна. И на дверь тоже.
— Зачем? — жестом спросил Гриша.
Щепоткин потер запястье, на котором наливались чернотой синяки от пальцев мертвой ведьмы.
— Затем, что земля мерзлая. И глина скользкая. Могут и вылезти.
В ту ночь Щепоткину снилось, что он лежит в гробу, а сверху на него сыплется земля. Он пытается стучать, но руки привязаны бинтами. А рядом, в темноте ящика, кто-то дышит ему в ухо и шепчет:
—...Вынь... иголку... глазу больно...
Дмитрий проснулся в холодном поту. Вспомнил. Они так и не вытащили иглу из глаза старухи. Забыли в спешке. Зашили так. А ей больно…
***
Август 1998 года выдался жарким. Дмитрий возненавидел лето — это время года вечно было каким-то неудачным. Щепоткин уже очень давно искал жилье, ему до одури хотелось хотя бы вечера и ночи проводить в спокойно обстановке. О том, чтобы снять себе отдельную квартиру, и речи не шло. Бородин оказался прав: что-то приличное снять тут было невозможно. Пробовал он квартироваться у одиноких пенсионерок, но выдерживал рядом с ними только неделю-две — все хозяйки, как на подбор, до бешенства доводили его своими претензиями.
— Не шарохайся по ночам, ты мне спать мешаешь!
— Воды много льешь! Зачем каждое утро ныряешь в ванную?
— Я пьяных не люблю! На первый раз прощаю, но если я во второй раз тебя с запахом поймаю — ночевать не пущу!
Щепоткин после последнего такого «соседства» плюнул и смирился — остался жить в своей каморке. Летом морг, обычно холодный и сырой, превратился в духовку. Старая вентиляция сдохла еще весной, а холодильная установка работала на пределе, издавая звуки, похожие на предсмертный хрип астматика. В секционной пахло не просто формалином — пахло сладковатым, густым душком разложения, который просачивался даже сквозь кирпичные стены.
После обеда Щепоткин сидел в своей каморке — теперь у него стоял вентилятор, гонявший горячий воздух по кругу — и курил. Гриша, сидевший на полу и перебиравший какие-то железяки, вдруг поднял голову. Он неожиданно замер.
— Чего там? — лениво спросил Щепоткин.
Гриша показал на окно. Через секунду тишину больничного двора разорвал визг тормозов. Не скрип старых колодок «Скорой», а именно визг дорогой резины. Хлопнули двери. Раздались голоса — громкие, уверенные, хозяйские.
— Началось, — выдохнул Щепоткин, туша сигарету. — Открывай, Гриша. А то вынесут вместе с петлями.
Они не успели дойти до двери. Железная створка распахнулась с грохотом, ударившись о стену. Их было четверо. Все как на подбор: стриженые затылки, бычьи шеи, спортивные костюмы «Adidas» или черные кожанки, несмотря на тридцатиградусную жару.
Двое тащили тело. Не на носилках — просто за руки и за ноги, как мешок с картошкой. Голова трупа моталась, оставляя на кафеле кровавый след.
— Куда класть, эскулапы? — рявкнул тот, что шел первым. Высокий, с перебитым носом и золотой цепью толщиной в палец.
— На стол, — спокойно ответил Щепоткин. Он научился не показывать страха. — Во вторую секционную, там свет получше.
Они затащили тело, швырнули его на металл так, что стол звякнул. Щепоткин подошел ближе.
На столе лежал мужик лет сорока. Лицо знакомое — Щепоткин видел его в местных газетах и пару раз на рынке. Витек по кличке «Мясник». Один из тех, кто держал город. Добегался, значит…
Грудная клетка представляла собой решето. Стреляли в упор, из чего-то крупного. Рубашка пропиталась кровью настолько, что затвердела.
— Оформлять будем? — спросил Щепоткин, глядя на главного — того, с перебитым носом.
Бандит подошел вплотную.
— Ты, доктор, не умничай. Оформлять менты будут, когда мы скажем. А сейчас у нас к тебе дело есть. Личное.
— Видишь дырки? — он ткнул пальцем в грудь покойника. — Нам нужно знать, из чего его вальнули. Пулю достань. Сей момент.
— Это вещдок, — попытался возразить Щепоткин. — Я должен вызвать милицию, составить протокол...
Бандит схватил Щепоткина за лацканы халата и приподнял над полом. Глаза у него были белые, бешеные.
— Ты не понял, дядя. Нам класть на милицию. Нам нужно знать, кто это сделал. Если там девять миллиметров — это одни. Если пять сорок пять — другие. А если от «ТТ» маслина — то это залетные. Доставай пулю. Найдем кто — закопаем. Не достанешь — ляжешь рядом с Витьком. Усек?
Он отпустил Щепоткина и что-то сунул ему в карман. Дмитрий поправил халат.
— Усек. Гриша, готовь инструменты.
— Э, нет, — бандит остановил санитара рукой. — Этот, немой, пусть валит. Лишние глаза не нужны. Ты один работать будешь. А чтоб не схалтурил... Кипиш!
От стены отделился самый молодой из братков. Нервный, дерганый парень с бегающими глазами. В руке он сжимал укороченный автомат Калашникова.
— Останешься здесь, — скомандовал главный. — Присмотришь за доктором. Как пулю достанет — звони на мобилу. Мы пока на улице перетрем.
— Базара нет, Боря, — кивнул Кипиш, передергивая затвор.
Главный и двое других вышли. В секционной остались трое: Щепоткин, Кипиш и мертвый Витек-Мясник. И мухи. Мух стало еще больше.
***
— Ну че встал? Режь давай! — крикнул Кипиш, усаживаясь на подоконник. Ствол автомата смотрел прямо в живот Щепоткину.
Дмитрий вздохнул, натянул перчатки. Резина противно липла к потным рукам.
— Мне нужно его раздеть, — сказал он. — Рубашка мешает.
— Режь, говорю! Прямо по шмоткам режь! В гробу переоденем.
Щепоткин взял ножницы. Ткань, пропитанная кровью, хрустела. Он разрезал рубашку, обнажая торс. Зрелище было жуткое. Четыре входных отверстия, три в груди, одно в животе. Края ран обожжены порохом — стреляли почти вплотную.
— Красиво его уделали, — нервно хихикнул Кипиш, закуривая. — Как дуршлаг.
— Не кури здесь, — буркнул Щепоткин. — Газы могут быть. Рванем.
— Ты мне еще полечи тут! Работаи; молча.
Щепоткин начал зондировать раневые каналы. Металлический щуп входил в плоть с мягким чавканьем.
— Пули, скорее всего, прошли навылет, — прокомментировал он, стараясь абстрагироваться от дула автомата. — Вот здесь выходное... и здесь...
— Ищи! — рявкнул бандит. — Одна точно застряла. Я видел, как он падал. Последняя в позвоночник вошла. Он сразу ноги откинул.
Щепоткин перевернул тело на бок. Труп был тяжелым, еще теплым, но уже начинающим коченеть. На спине выходных отверстий было только три. Значит, одна пуля внутри.
— Ладно. Будем искать. — сказал Щепоткин.
Скальпель вошел в спину вдоль позвоночника. Кровь, густая и темная, потекла по желобу стола. В помещении было невыносимо жарко. Пот заливал глаза, капал с носа прямо в рану. Щепоткин вытирал лоб плечом.
Кипиш нервничал. Он то и дело спрыгивал с подоконника, подходил к столу, заглядывал через плечо, морщился от запаха и отходил обратно.
— Долго еще?
— Это не консервная банка, — огрызнулся Щепоткин. — Тут кости, мышцы. Попали в позвонок, металл зажало. Нужно выпиливать.
Прошел час. На улице начало темнеть. Грозовая туча, висевшая над городом весь день, наконец-то прорвалась, но не дождем, а какой-то душной темнотой. Свет в секционной (лампы так и не поменяли с того случая с бабкой, просто вкрутили обычные «ильичи» по углам) был желтым и тусклым. Тени по углам стали гуще.
— Слышь, доктор, — голос Кипиша дрогнул. — А че у него рожа такая?
— Какая?
— Ну... лыбится. Вроде не лыбился, когда привезли.
Щепоткин посмотрел на лицо Мясника. Тот лежал на животе, головой повернутый к окну. Профиль был виден четко. Уголок рта действительно был чуть приподнят. Но это объяснимо.
— Мышцы расслабляются, — механически ответил Щепоткин. — Или наоборот, сокращаются. Трупное окоченение лица развивается сверху вниз. Сначала челюсть...
— Заткнись, — оборвал его бандит. — Жутко тут у тебя. Как вы тут работаете вообще?
— Человек ко всему привыкает.
Щепоткин наконец нащупал металл. Пуля сидела глубоко в поясничном позвонке.
— Нашел, — сказал он. — Сейчас достану.
Он взял долото и молоток.
Тук. Тук. Звук ударов разносился по моргу глухим эхо.
Кипиш вздрогнул.
— Тише ты можешь?
— Кости тише не ломаются.
Внезапно свет мигнул.
— Э! — Кипиш вскинул автомат. — Че за дела?
— Напряжение скачет. Гроза, наверное.
Щепоткин вытер руки тряпкой. Пуля, деформированный кусок свинца, упала в металлический лоток со звоном.
— Готово. Калибр... похоже на 9 миллиметров. ПМ или Стечкин.
Кипиш подскочил к столу, схватил пулю, повертел в пальцах.
— Ага. Понятно. Значит, «Люберецкие». Ну все, суки, хана вам.
Он достал мобильник.
— Алло! Боря! Есть тема. Девятка. Да. Точно. Я тут... — он оглянулся на труп, потом на темный коридор. — Слышь, Борь, может, вы сами заберете? Я тут чо-то... Да понял, понял. Жду.
Он спрятал телефон.
— Короче, доктор. Боря сейчас подъедет. Сказал ждать здесь. Пулю охранять. Ты... это... иди пока покури. Я тут посижу.
Щепоткин пожал плечами.
— Я в дежурку. Воды попить. Если что — зови.
Он вышел в коридор. Ему самому хотелось убраться из секционной. Что-то там было не так. Не так, как обычно. Запах. Помимо крови и пота, появился новый запах. Тяжелый, болотистый. Запах стоячей воды и тины. Тот самый, который преследовал его с первой утопленницы. Но здесь не было воды. Щепоткин сел в дежурке, оставив дверь открытой. Коридор просматривался. Кипиш вытащил стул из угла секционной и сел в дверном проеме, лицом в коридор, спиной к трупу. Автомат на коленях.
— Не спи, — бросил ему Щепоткин.
— Сам не спи, — огрызнулся бандит.
Время потекло медленно, а Боря все не ехал. Видимо, разборки уже начались.
Кипиш начал клевать носом. Жара, стресс и наступившая тишина делали свое дело. Голова бандита опускалась все ниже. Щепоткин сидел в дежурке, листая старый журнал, но не читал. Он слушал. В морге было тихо. Слишком тихо. Даже мухи перестали жужжать.
И вдруг — звук.
Булльк...
Звук лопнувшего пузыря.
Щепоткин поднял голову. Звук донесся из секционной. Кипиш спал, уронив голову на грудь. Он тихо всхрапывал. Дмитрий бесшумно подошел к двери дежурки. Отсюда ему была видна часть секционного стола и спина спящего бандита. То, что он увидел, заставило его вцепиться в косяк двери.
Из спины Мясника, из того самого развороченного пулевого отверстия, которое расковырял Щепоткин, что-то вытекало. Это была не кровь. Кровь не бывает черной. Абсолютно черной, поглощающей свет. Жижа пузырилась, поднимаясь шапкой, как дрожжевое тесто. Она стекала по бокам трупа на стол, но не капала на пол. Она... собиралась. Собиралась в лужу, которая вела себя как живое существо.
Булльк... пшшш...
Запах тины усилился. Стало невыносимо вонять гнилью. Кипиш дернулся во сне, что-то пробормотал, но не проснулся. Щепоткин хотел крикнуть. Предупредить. Но голос пропал. Горло перехватило спазмом. Он видел, как черная жижа начала втягиваться обратно в тело. Будто кто-то невидимый засасывал ее внутрь. Тело Мясника содрогнулось.
Раз. Другой.
Это была не мелкая дрожь. Это был мощный спазм, от которого лязгнул металл стола.
Мясник, лежавший на животе, начал подниматься. Не сгибаясь в пояснице, как живой человек. Нет. Он поднимался на прямых руках, будто отжимаясь. Хрустели суставы, ломались кости, успевшие затвердеть. Его голова, повернутая набок, с хрустом вывернулась прямо.
Теперь Мясник стоял на четвереньках на секционном столе. Его спина представляла собой кровавое месиво, из которого сочилась чернота. Кипиш мирно спал. Щепоткин стоял в десяти метрах, парализованный ужасом. Он видел профиль бандита и... существо на столе за его спиной. Мясник медленно повернул голову. Его глаза были открыты.
В них не было зрачков. Только белки, затянутые черной паутиной лопнувших сосудов.
И рот. Рот растягивался. Шире. Еще шире. Кожа на щеках лопалась. Это была не улыбка. Это был оскал черепа, который пытается выплюнуть что-то огромное. Мясник смотрел прямо в затылок своему подельнику.
А потом произошло самое страшное. Щепоткин увидел тень. В комнате горела одна лампа в углу. Тень от стола и тела должна была падать на стену. Но тень от Мясника отделилась от него. Черный, плоский силуэт сполз со стола на пол. Он не повторял движений тела. Тело стояло на четвереньках, а тень... Тень выпрямилась. Она была похожа на человека, но с удлиненными конечностями и головой, увенчанной чем-то вроде рогов.
Тень поползла по полу. Беззвучно. Она подползла к стулу, на котором спал Кипиш.
И начала подниматься по ножкам стула, по ногам бандита, обволакивая его.
Щепоткин наконец обрел голос.
— Подъем! — заорал он, срывая связки.
Кипиш подскочил, как ужаленный. Автомат грохнулся на пол.
— А?! Че?! — он завертел головой, протирая глаза.
Он увидел Щепоткина, бледного как мел, указывающего пальцем ему за спину. Кипиш медленно обернулся. Мясник лежал на животе.
А под утро приехал Боря и его бригада.
***
Январь 2001 года накрыл городок белым саваном. Снег шел неделю не переставая, заваливая дороги, крыши и могилы на городском кладбище. Коммунальщики давно сдались, и улицы превратились в узкие туннели с высокими брустверами из грязного льда.
Гриши не стало полгода назад. Нелепая, но предсказуемая смерть — паленая водка из ларька, токсический гепатит, кома. Щепоткин сам его вскрывал. Это было самое трудное вскрытие в его жизни. Он плакал над телом немого санитара, размазывая пьяные слезы по резиновым перчаткам, и просил прощения. За то, что не уберег, не остановил, сам наливал.
Теперь он работал один. Штатного санитара больница найти не могла — никто не хотел идти на копеечную зарплату в этот склеп. Приходили какие-то временщики, алкаши, которые сбегали через неделю, не выдержав запаха и взгляда Щепоткина.
— Ну что, Дима, — сказал он своему отражению. — Еще один день в раю.
Руки дрожали. Это началось год назад. Мелкий, противный тремор. Чтобы вдеть нитку в иголку, приходилось делать глубокий вдох и ловить момент между ударами сердца. Или выпивать пятьдесят грамм. Обычно он выбирал второе. В дверь постучали. Не кулаком, как раньше, а как-то робко, но настойчиво.
Щепоткин накинул телогрейку поверх халата и пошел открывать. В коридоре морга было холодно — батареи снова завоздушило, а спускать воздух было некому. На пороге стоял водитель «Скорой», молодой парень, которого Щепоткин не знал по имени. Рядом с ним переминалась с ноги на ногу фельдшер — грузная тетка в синем бушлате.
— Принимай, доктор, — тихо сказала она. Глаза у нее были красные.
Они выкатили каталку. Маленькую. Слишком короткую для взрослого человека.
Щепоткин почувствовал, как внутри все сжалось. Он ненавидел детские вскрытия. К ним нельзя привыкнуть.
— Кто? — коротко спросил он.
— Девочка. Семь лет. Грипп. Осложнение на легкие, отек мозга. Сгорела за два дня. Мать в истерике, еле отняли.
Щепоткин откинул простыню. На каталке лежала девочка. Светлые волосы, заплетенные в косички с розовыми резинками. Лицо спокойное, чуть синеватое, с лихорадочным румянцем на щеках. Казалось, она просто спит. Только на маленьких ручках, сложенных на груди, ногти уже начали синеть.
— Лена. Её звали Лена, — шмыгнула носом фельдшер, передавая сопроводительный лист. — Мать ей игрушку сунула. Сказала, она без неё не засыпала. Мы не стали забирать.
— Ладно, идите, — махнул рукой Щепоткин.
Ему физически больно было смотреть на их виноватые лица. Они живые, они пойдут домой, пить чай и греться. А Лена останется здесь. Когда дверь за водителем и фельдшером закрылась, Щепоткин подошел к каталке.
— Ну здравствуй, Лена, — прохрипел он. Голос дрогнул. — Не бойся. Дядя доктор тебя не обидит.
Он коснулся её руки. Ледяная. В правом кулачке девочка что-то сжимала. Пальцы свело трупным спазмом, они были твердыми, как дерево. Из кулака торчала серебряная цепочка.
Щепоткин осторожно, стараясь не сломать хрупкие фаланги, разжал детскую ладонь.
На ладонь выпал маленький серебряный колокольчик. Старинный, потемневший от времени, с тонкой гравировкой в виде ангельских крыльев.
Колокольчик качнулся.
Дзинь...
Звук был тихим, но в мертвой тишине морга он прозвучал как гром. Чистый, хрустальный звон, от которого заныли зубы. Щепоткин вздрогнул. Ему показалось, что звук этот повис в воздухе, не желая затихать.
— Красивый, — пробормотал он. — Берегла, значит...
Дмитрий взял колокольчик и подошел к полке, где стояли банки с формалином и лежали его журналы, и положил колокольчик на край, рядом с пачкой «Примы».
— Полежит тут пока. Потом маме отдадим.
***
Вскрытие он проводил долго. Обычно он справлялся за час-два, но сегодня руки подводили. Тремор усилился. Ему приходилось останавливаться, дышать, сжимать край стола до белых костяшек, чтобы унять пляску нервов. Он старался не смотреть на лицо Лены. Работал только с полем операции. В легких — отек, геморрагия. Вирус сжег их, превратив в бесполезную губку. Мозг — отек.
— Больно не было, — уговаривал себя Щепоткин, зашивая тонкую кожу. — Ты просто уснула. Просто уснула.
Когда он закончил, на улице уже стемнело. Метель за окном усилилась, превративсь в сплошной белый шум. Щепоткин обмыл тело девочки теплой водой. Смыл кровь. Расчесал спутавшиеся волосы своим гребнем, который держал специально для таких случаев. Потом завернул её в чистую простыню, которую для себя покупал.
— В холодильник, — сказал он вслух.
Гриши не было. Некому было помочь. Щепоткин взял тело на руки. Она была легкой, невесомой, как пушинка. Он нес её к холодильной камере, прижимая к груди, и чувствовал, как от холодного тела идет могильный стужу.
Пятая ячейка. Та самая, где когда-то лежала утопленница. Теперь она была единственной свободной и исправной. Он уложил девочку на каталку. Поправил простыню.
— Спи, Леночка.
Захлопнул дверь. Щелкнул замком, вернулся в секционную. Нужно было убраться. Смыть кровь со стола, помыть инструменты. Он подошел к полке, чтобы взять сигареты.
Взгляд упал на колокольчик. Тот лежал на месте. Серебро тускло блестело в свете единственной лампы. Щепоткин протянул руку к пачке, и его рукав случайно задел колокольчик. Предмет покатился по полке.
Дзинь-дзинь-дзинь...
Он покатился к краю, сорвался и упал на кафельный пол. Щепоткин чертыхнулся, нагнулся, чтобы поднять игрушку. Он пошарил рукой по полу под полкой — пусто.
Он опустился на колени, заглянул под шкаф. Пусто.
— Куда ты закатился, зараза? — проворчал он.
Колокольчика нигде не было. Пол был ровный, щелей не было. Предмет просто исчез.
— Ладно, — выдохнул Щепоткин, поднимаясь. Голова закружилась. — Потом найду. Далеко не убежит.
Он выпил полстакана спирта, чтобы унять дрожь, выключил свет в секционной и ушел в свою каморку.
***
Ночь была тяжелой. Алкоголь не брал. Обычно после дозы Щепоткин проваливался в тяжелое забытье без сновидений, но сегодня сон не шел. Он лежал на продавленном диване, слушая вой ветра в вентиляции. Ему было холодно. Он натянул на себя два одеяла, но озноб шел изнутри.
Два часа ночи. Три. Щепоткин лежал с закрытыми глазами, пытаясь считать овец.
И вдруг он услышал…
Дзинь.
Щепоткин открыл глаза. Сердце споткнулось. Звук донесся из коридора. Глухой, далекий, но отчетливый.
Дзинь-дзинь.
Так звенят, когда бегут. Или когда подпрыгивают. Щепоткин сел на кровати.
— Кто здесь? — хрипло спросил он.
Глупый вопрос. В морге никого нет. Дверь на улицу заперта на засов. Окна с решетками.
— Крысы, — привычная мантра. — Крыса тащит железку.
Дзинь... дзинь... дзинь...
Звук приближался. Он шел со стороны секционной. Кто-то шел по коридору. Это были легкие, быстрые шажки.
Топ-топ-топ. Босые пятки по кафелю.
И в такт каждому шагу — серебряный перезвон. Щепоткин почувствовал, как волосы на руках встают дыбом. Он встал, подошел к двери, ведущей в коридор. Дверь была старая, деревянная, с широкой щелью внизу и замочной скважиной, из которой давно выпал ключ.
Он припал глазом к скважине. В коридоре горел дежурный свет — тусклая, засиженная мухами лампочка в дальнем конце. Сначала он ничего не увидел. Пустой коридор. Каталки у стен. А потом, из темноты, со стороны секционной, появилась фигура. Маленькая. Белое пятно на фоне серого пола.
Это была Лена.
Она была в той самой простыне, в которую он её завернул. Только простыня сбилась, волочилась по полу длинным шлейфом.
Но двигалась она... неправильно. Она не шла. Она дергалась. Рывок вперед. Остановка. Рывок. Будто кукла, которую дергает за нитки неумелый кукловод. Голова её болталась из стороны в сторону.
Топ... дзинь. Топ... дзинь.
Щепоткин хотел отшатнуться от двери, но ужас пригвоздил его к месту. Он смотрел, не моргая. Она была материальной, уж точно не призраком и не фантомом. Видел, как её босые ноги (синие, с биркой на большом пальце) касаются пола, видел тень, которую она отбрасывала.
Но лица... лица он не видел. Волосы упали на лоб, закрывая глаза. Она остановилась в двух метрах от его двери. Щепоткин зажал рот рукой, чтобы не закричать. Фигурка стояла неподвижно. Только край простыни слегка колыхался, хотя сквозняка не было. Колокольчика в руках не было видно. Звон шел откуда-то из складок ткани. Вдруг фигурка дернулась и сделала еще один шаг.
Дзинь.
Теперь она стояла вплотную к двери.
Щепоткин резко отпрянул от замочной скважины, врезавшись спиной в шкаф. Посуда звякнула, отозвавшись на его движение предательским шумом.
За дверью наступила тишина. Дмитрий стоял, не дыша.
— Уходи, — мысленно просил он. — Уходи обратно в холод. Тебе там место.
Но она не ушла. Снизу, от самого пола, раздался звук.
Шкряб... шкряб...
А потом он услышал голос.
— Дядя доктор...
Щепоткин схватился за голову. Голос звучал не из-за двери. Он звучал прямо у него в черепной коробке, резонируя в лобных пазухах. Тоненький, детский, жалобный голосок, но лишенный всяких интонаций. Монотонный, как гудение трансформатора.
— ...мне холодно. Дядя доктор, пусти погреться.
Щепоткин сполз по стене на пол. Ноги отказали. Он подтянул колени к подбородку.
— Тебя нет, — зашептал он, зажмуриваясь до цветных кругов. — Это белая горячка. Делирий. Я перепил. Я просто перепил.
— Там темно, дядя доктор. И страшно. А у тебя свет. Пусти.
Голос сверлил мозг. Дверная ручка над его головой дрогнула. Старая, расшатанная скоба медленно поползла вниз. Щепоткин вскинул голову. Он смотрел на ручку, как кролик на удава. Язычок замка щелкнул. Дверь не была заперта на ключ — замок давно сломался. Она держалась только на честном слове и плотной подгонке косяка. Дверь скрипнула и подалась внутрь на пару миллиметров. Из щели потянуло таким могильным холодом, что пар изо рта Щепоткина мгновенно превратился в иней.
Щепоткин бросился к двери и навалился на неё всем телом. Плечом, спиной, головой уперся ногами в неровности пола, вдавливая дверь обратно в косяк. С той стороны кто-то давил в ответ. Сила была невероятной для семилетнего ребенка. Дверь вибрировала и трещала.
— Пусти-и-и... — голос в голове стал громче, переходя в визг. — Я хочу к маме! Почему ты меня закрыл?!
Щепоткин плакал. Он — циник, атеист, человек, резавший людей на куски и пивший спирт из мензурок, — сейчас был беззащитнее младенца.
— Господи... — всхлипнул он. — Господи, если ты есть...
— Отче наш... — выловил он из памяти обрывки фраз, слышанные на похоронах. — Иже еси на небесех...
Скрежет за дверью усилился. Теперь казалось, что царапаются десятком рук одновременно.
— ...Да святится имя твое... Избавь нас от лукавого... Пожалуйста, избавь...
Дзинь! Звон колокольчика раздался прямо у самого уха, будто сквозь дерево двери.
Дверь толкнули с такой силой, что Щепоткина отбросило бы, если бы он не вцепился в косяк мертвой хваткой.
—Уйди! Сгинь! Ты мертвая, тебе там место!
И вдруг всё прекратилось. Давление на дверь исчезло мгновенно, скрежет оборвался,
наступила тишина. Только ветер выл в трубе за окном.
Щепоткин сидел, прижавшись спиной к двери, и боялся пошевелиться. Он слышал, как бешено колотится его сердце, ударяясь о ребра. Голос в голове затих.
Он просидел так час. Может, два. Он не знал. Время перестало существовать, растворившись в страхе.
К утру его сморило. Организм, истощенный стрессом и алкоголем, просто выключился. Щепоткин провалился в черный, липкий сон прямо на полу у двери.
***
Проснулся он от холода. Окно в каморке покрылось морозными узорами изнутри. Тело затекло так, что каждое движение отдавалось болью. Дмитрий с трудом поднялся, опираясь о стену. Первым делом он посмотрел на дверь. Она была закрыта.
— Приснилось, — прохрипел он. Голос сел окончательно. — Точно приснилось. Допился, старый дурак.
Он потянулся к ручке, чтобы выйти в коридор, и замер. Внизу двери, там, где дерево соприкасалось с полом, краска была содрана. Свежие, белые полосы на грязно-синем фоне. Глубокие борозды. И на полу лежали крохотные щепки и чешуйки краски. Щепоткин сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне. Он открыл дверь — коридор был пуст.
Щепоткин медленно пошел к секционной. Он должен был проверить. Он обязан был убедиться. Он зашел в зал. Пол был чист. Инструменты на местах. Полка. То место, куда он положил колокольчик. И откуда он упал. Опять нагнулся, пошарил там рукой — под полкой было пусто. Под шкафом — пусто.
— Ладно, — сказал он себе. — Ты его вчера ногой зашвырнул куда-то. Или в слив закатился.
Он взял ключи и пошел к холодильнику. Пятая ячейка. Замок висел на месте. Закрытый.
Щепоткин открыл его. Руки тряслись так, что ключ попал в скважину с третьей попытки. Распахнул дверцу, выдвинул каталку. Лена лежала там. Простыня, в которую он её заворачивал, была на месте. Но...
Она была грязной. Низ простыни, там, где были ноги, был испачкан. Серая пыль, какая бывает на полу в коридоре. И несколько темных пятен, похожих на машинное масло от колесиков каталки. Щепоткин откинул ткань с ног девочки.
На пятках, на посиневшей коже, были свежие ссадины. Будто она сбила их, волоча ноги по шершавому кафелю.
— Этого не может быть, — прошептал Щепоткин. — Я сам тебя сюда положил. Я закрыл замок. Ты не могла выйти. Это невозможно.
Он посмотрел на её руки. Они были сложены на груди, как он и оставил.
Кулачки сжаты. Он коснулся её пальцев. Они были каменными. Трупное окоченение в полной фазе.
— Спи, — сказал он, поспешно накрывая её лицо простыней. — Спи, пожалуйста.
Он задвинул каталку, захлопнул дверь и проверил замок дважды. Дернул его со всей силы. Держит. Щепоткин вернулся в свою комнату. Ему нужно было выпить. Немедленно. Иначе сердце просто остановится. Он нашарил на столе пачку сигарет. Руки дрожали, он никак не мог вытряхнуть сигарету. Полез в карман халата за зажигалкой.
Пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое… Щепоткин медленно вытащил руку из кармана. На его ладони лежал серебряный колокольчик. Тот самый. С гравировкой ангельских крыльев. На серебряном боку отчетливо виднелся отпечаток маленького пальца. Щепоткин смотрел на колокольчик, и мир вокруг него качался.
Он точно помнил, что не клал его в карман. Он уронил его в секционной. Он искал его на полу.
— Дядя доктор... — всплыло в памяти эхо ночного голоса.
Щепоткин разжал пальцы, и колокольчик упал на стол.
Дзинь.
Он не стал пить. Он сел на диван и закрыл лицо руками. Понял, что произошло.
Она приходила не пугать. Ей самой было страшно. Одной, без мамы… Щепоткин заплакал. Впервые за много лет он плакал не от жалости к себе, а от невыносимой, раздирающей душу тоски.
Он встал, взял колокольчик. Нашел кусок бинта, тщательно завернул серебро, чтобы оно больше не звякнуло. Потом вышел на улицу. Метель стихла. Светило холодное, равнодушное солнце. Щепоткин дошел до забора больницы, где рос старый тополь с дуплом. Он засунул сверток глубоко в дупло и завалил снегом.
— Пусть будет здесь, — сказал он. — Не звени больше.
В тот день он написал заявление на отпуск. Главврач, увидев его лицо — серое, с безумными глазами, — подписал не глядя.
Но отпуск не помог. Где бы он ни был, в тишине ночи ему мерещился этот тонкий, серебряный звук.
Дзинь... дзинь...
И каждый раз, слыша его, Щепоткин проверял карманы.
***
Десятый класс. Выпускной вечер. Запах дешевого лака для волос, теплый ветер с реки и её смех — звонкий, с легкой хрипотцой, потому что она тогда тайком выкурила первую сигарету. Она умерла много лет назад, но сейчас Дмитрий слышал ее голос в телефонной трубке.
— Почему ты не приходишь, Дима? У меня ноги замерзли. Я же говорила тебе, что туфли жмут. А тут еще и сыро.
Щепоткин привалился плечом к косяку. Ноги стали ватными, колени подгибались, как у марионетки с перерезанными нитками. Это был бред. Делирий. «Белочка» пришла не с чертями, а с голосом мертвой одноклассницы.
— Кто это?... — прохрипел он, стараясь, чтобы голос звучал зло, по-врачебному цинично. — Кто говорит? Это из диспетчерской? Девушка, я сейчас наряд вызову, если вы...
— Ты обещал, — перебил голос. Теперь в нем слышалась обида. — Ты сказал: «Мы всегда будем вместе». А сам сидишь там, в тепле. Пьешь. А мы тут лежим. Нам тесно, Дима. Водителю тесно. Девочке тесно. И мне тесно.
Щепоткин почувствовал, как желудок скручивается в узел. Тошнота подкатила к горлу горячим комом.
— Прекратите, — выдавил он. — Это не смешно.
— А никто не смеется. Посмотри на четвертый ящик, Дима.
Щепоткин замер.
— Что?
— Четвертый. Во втором ряду. Ты его для меня оставил? Он свободный. Я проверяла.
Щепоткин медленно, очень медленно повернул голову. Секция холодильника стояла в полумраке. Ряды металлических дверец тускло поблескивали в свете мигающей лампы.
Второй ряд. Первая закрыта. Вторая закрыта. Третья...
Четвертая дверца была приоткрыта. Щель была узкой, не больше пальца. Но из этой черноты тянуло таким могильным холодом, что у Щепоткина заныли зубы.
— Я... я закрывал, — прошептал он, не отрывая взгляда от черной щели. — Я точно закрывал. Засов тугой, его надо ногой подбивать.
— Залезай, Дима, — прошелестел голос, и сквозь треск помех прорвался звук, похожий на всхлип. — Мы тебя согреем. Тут все свои. Мама твоя здесь. И Вадик, которого ты в девяносто пятом "недорезал". Помнишь Вадика?
Рука Щепоткина, сжимающая трубку, побелела. Он помнил Вадика. Бандит с пулевым, которого привезли еще живым, но Щепоткин, пьяный в стельку, констатировал смерть и отправил в холодильник. А утром нашел его скрюченным у двери камеры, с содранными ногтями. Вадик очнулся ночью. И умирал второй раз — от переохлаждения и ужаса. То дело замяли — Бородин помог.
— Откуда ты знаешь? — сипло спросил Щепоткин. — Кто тебе сказал?
— Провод, Дима...
— Что?
— Посмотри на провод.
Щепоткин опустил глаза. Телефон не был подключен, он не мог обеспечивать связь. Тишина в трубке взорвалась гулом множества голосов, сливающихся в один монотонный вой. Там плакали дети, матерились мужики, стонали старики. И сквозь этот хор, четко и ясно, пробился шепот Светы:
— Ты мне обещал…
Щепоткин отшвырнул трубку, как ядовитую змею.
— Нет... — он попятился. Спина уперлась в холодный край секционного стола. — Нет!
Он был уверен, что беседовал сейчас со своей первой любовью. Света утонула… Он на похоронах был. Она никак не могла ему звонить…
***
Уволился Дмитрий Щепоткин в 2006 году, честно отпахав «последним доктором» 15 лет. Работать он больше не мог, утро и ночь бывшего хирурга начинались одинаково — со стакана разведенного спирта. Руки дрожали, психика этих бесконечных шорохов, шагов, скрежета уже не выдерживала.
Начальство сменилось, и пьяницу-патанатома культурно «попросили». Дмитрий даже обрадовался: с него хватит. Власть давно поменялась, в Питере о нем теперь и не вспомнят. Можно возвращаться…
Весенним вечером Дмитрий с небольшим чемоданчиком выходил из своей каморки. Внутри — кое-какая одежда и мешочек с золотом. В девяностые удалось хорошо подработать, братки платили или зеленью, или «рыжьем», поэтому голодная старость ему не грозила. Уходя, Дмитрий обернулся. За мутным стеклом окна в секционной виднелись силуэты. Справа — Витя Мясник, рядом с ними — еще один бандос, которого Дмитрий вскрывал в 94. За их спинами – еще трое, из той же братии. Справа – баба Нюра, возле нее — Леночка. Дмитрий на прощание махнул им рукой. С этим местом он попрощался навсегда…
Послушать рассказ можно на канале "Секретные архивы"
https://youtu.be/_VkmLTyVRBU?si=69H2ASj09iUxk8i0
Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.
По ту сторону морга
© Copyright: Виолетта Ковалева, 2026
Свидетельство о публикации №226042300545
Свидетельство о публикации №226042300545
Рецензии